2

Странно, но именно в 1918 году отец являлся Матроне Распутиной так часто, что она даже привыкла к этому. Он приходил во сне, выглядывал из зеркал и оттаявших окон, в тишине пустой квартиры порой звучал его голос, но Матрона не всегда могла разобрать, что он говорит, а если и разбирала, то не всегда понимала смысл. Поначалу ей казалось, что она сходит с ума, потом она стала думать, что это Борис с его увлечением оккультизмом и восточной эзотерикой навлекает на неё потусторонние силы, а ещё она ходила в храмы и монастыри, чтобы заказать заупокойные службы по отцу. Там, где её узнавали, не всегда принимали требы и даже пожертвования. Но свечи ей никто не мог запретить ставить…

Со временем она успокоилась, однако понимала, что отец хочет предупредить о чём-то страшном. Хотя что могло быть страшнее того, что уже произошло в стране… Но молодой женщине, несмотря ни на что, хотелось просто жить. Стать матерью, лелеять тихий семейный уголок, быть любимой… Но именно от всего этого отстранялся Борис, полностью погружённый в свои тёмные и, как ей казалось, не совсем богоугодные дела, хотя на словах он регулярно обещал ей безбедное светлое будущее, изображая человека, играющего важную роль на этом историческом переломе. Возможно, он сам себе таковым и представлялся, но Матрона видела в нём слабого, хотя и осторожного мужчину себе на уме. Так или иначе, она любила его, да и рядом больше никого не было.

Отец больше не предупреждал её по поводу Бориса. То ли он смирился на том свете, то ли Борис перестал для него что-то значить. Но о чём же он хотел предупредить?

Она расслышала и поняла его мартовским утром, когда в привычном одиночестве расчёсывала волосы перед зеркалом. Всматривалась в своё не самое красивое женское отражение, в котором явно видны были крупные черты Григория Ефимовича. Она даже копировала его взгляд, который вызывал у многих мистический, а то и панический страх, и у неё это получалось. На прошлой неделе она таким взглядом остановила бросившегося на неё пса, и тот, поджав хвост, вжался в грязный снег, а потом пополз к её ногам.

Матрона прикрыла глаза, чтобы взгляд стал обычным. Не спеша, плавными движениями продолжала просеивать волосы гребнем. Тогда и услышала голос отца:

– Их скоро увезут, не едь за ними.

Не испугалась. Не сразу поняла, о ком говорит он, за кем и куда не следует ехать? Открыла глаза и увидела за собственным отражением в зеркале Григория Ефимовича. Ей даже почудилось, что он положил ей на плечи свои сильные руки, и Матрона покорно замерла.

– Едь за мужем, какой бы он ни был. Их уже не спасти…

Матрона выронила гребень, медленно повернулась, но никого за спиной не было. Снова посмотрела в зеркало, но никого, кроме себя, там не увидела. Зато поняла, о ком говорил ей отец. Не знала только, стоит ли рассказать об этом Борису. И не знала, что Григорий Ефимович «посещает» ещё одного человека…

Являлся Григорий Ефимович и Арсению Орлову. Вернувшись в Тобольск, Арсений, оставаясь в одиночестве, не раз слышал его голос, но, как и Матрона, не мог разобрать ни слов, ни смысла. Не склонный к наивному мистицизму ротмистр был уверен, что таким образом сказывается долгое нервное напряжение. Во всяком случае, он не придавал этому особого значения. А как человек верующий, всякий раз читал 90-й псалом или молитву Кресту.

И всё же один раз ему удалось разобрать и понять слова старца. Арсений шёл по вечерней улице и заметил за собой слежку. Причём чутьё разведчика ему подсказало, что это не просто соглядатаи. Он нутром почувствовал возможность ареста и приготовился к крайним мерам самозащиты. Свернул в глухой мрачный переулок, достал револьвер, но, как и Матрона, вдруг явственно услышал голос старца: «Не стреляй по своим, ты не должен. Они не виноваты…».

Орлов вздрогнул, оступился и со своим привычным «ах ты ж» поскользнулся и упал в сугроб, пробив телом мартовский наст. Те, что за ним следили или просто шли, в этот момент повернули как раз в тот же переулок. Остановились.

– Что, товарищ, ноги не держат? – иронично, но дружелюбно спросил один из них.

– Темно, скользко, – ответно улыбнулся Орлов.

Второй подал ему руку и помог встать.

– Осторожнее надо.

– Спасибо, – Арсений начал отряхивать полушубок.

– Будь здоров, – кивнул ему первый, и оба направились по своим делам. Орлов ещё какое-то время стоял на вытоптанной в проулке тропе, потом закрыл глаза, тяжело вздохнул и вслух поблагодарил:

– Ай спасибо, Григорий Ефимович.

Никто ему не ответил. Только мартовский лёгкий ветер дохнул в лицо.

* * *

22 марта 1918 года в губернаторском доме, который почему-то даже местные перестали называть Домом свободы, было тише, чем обычно. Император сидел за столом в отведённом ему кабинете и задумчиво, но весьма напряжённо что-то записывал в толстой тетради. Вошла Александра Фёдоровна, поняла, что он пишет в дневник, который вёл многие годы, потому что так требовала мать.

– Что-то важное о сегодняшнем дне? – спросила Александра.

– Пожалуй… сегодня ровно год, как я прибыл в Царское Село и мы все оказались под арестом. Об этом и пишу. Евгений Степанович принёс телеграмму из Москвы, там подтверждается, что мы под арестом, как того и требовал Совет отряда.

– Разве от этого что-то изменилось? – иронично спросила Александра.

– Надо ожидать чего-то худшего… – хмуро ответил Николай Александрович.

Лицо Александры Фёдоровны вдруг вспыхнуло:

– Они не посмеют! С нами Бог!

Николай задумчиво промолчал.

Александра потухла, даже несколько растерялась от собственного неуместного пафоса, зато вспомнила, зачем пришла:

– Ники, завтра отец Алексий будет венчать Костю Мельника и Таню Боткину. Жаль, нам не разрешат пойти…

Но Николай вдруг спросил о другом:

– Отца Алексия выпустили?

– Да. Пока да…

* * *

Константин Мельник и Татьяна Боткина на венчании одеты были просто, без свадебных нарядов. Костюм на офицере Мельнике сидел неважно, а вот Татьяна и в простом сером платье с воротом под горло выглядела красавицей. Мельник же чувствовал себя неловко в мешковатом, несколько великоватом для него костюме. Евгений Сергеевич любовался дочерью, а Глеб улыбался, точно блаженный. А ещё стояли в храме генерал Татищев, князь Долгоруков и матрос Седнёв. Арсений Орлов ставил свечи в другом приделе храма, у иконы Николая Чудотворца, как будто не имел к венчанию никакого отношения.

– Я знаю, кто победит в этой войне, – тихо сказал вдруг Долгорукову Татищев.

– Кто? – удивился неожиданному признанию друга князь.

– Любовь, – улыбнулся Илья Леонидович, и улыбка его стала похожа на блаженную улыбку Глеба.

Долгоруков, глядя на Константина и Татьяну, тоже стал улыбаться. Он вдруг понял, что Татищев не просто прав, а прав глубинно, как если бы из его уст прозвучало: «В начале было Слово…».

* * *

Комнатка, где провели первую брачную ночь Константин и Татьяна Мельник, была маленькой и невзрачной, но именно в этом маленьком мирке открывалось то, о чем говорил на венчании Илья Леонидович. В подслеповатое, сто лет немытое оконце светила неяркими под утро звёздами вселенная. И маленькая комнатушка, переполненная до краёв нежностью, буквально летела сквозь притихшее мироздание на хвосте Млечного пути…

Татьяна в ночной сорочке подошла к окну. Константин обнял её сзади.

– Странная здесь весна… Морозная… И ветры… – сказала Татьяна.

– Не странная, а поздняя… – Мельнику хотелось заглянуть в звёздную вечность, но Татьяна вдруг вернулась к земному.

– Костя, скажи, их всё-таки освободят? – повернулась она к мужу лицом.

Константин какое-то время молчал, собираясь с мыслями. Нежно смотрел на Татьяну.

– Нас очень мало. А там, – он кивнул в сторону губернаторского дома, – триста штыков. Даже те, кто сочувствует государю, скорее всего не решатся на столь опасное дело. И, как говорит Арсений, мы-то готовы, но Николай Александрович, похоже, так и не решится на побег без тех, кто последовал за ним. И ты права, большинство занято только собой… Не думай об этом. Всё будет хорошо. Всё равно всё будет хорошо.

– Как же так?! Ведь все присягали на верность?! – наивно вспомнила Татьяна. – И… вряд ли мы сможем уйти все…

Мельник прижал её к себе. Поцеловал.

– Успокойся… Ложись… Несколько групп вернулись в Петроград и Москву ни с чем, – с горечью констатировал Мельник. – Честно говоря, они даже не пробовали что-то предпринять. Промотали деньги и успокоились. Офицер из группы Соколова сказал мне при встрече, что в Тобольске семье императора ничего не угрожает. Думаю, так оно и есть, но что дальше? Мы, однако, будем делать своё дело. Ложись, милая…

– Я пойду с ними до конца, – сказала Татьяна тоном восторженной гимназистки, готовой на самопожертвование, отчего молодой муж только глубоко вздохнул и лишь спустя какое-то время спросил:

– А со мной?..

Татьяна растерялась от его вопроса, ей стало неловко. У них первая брачная ночь, перед ней любимый человек, за окном серебристым маревом рассвет отодвигает ночную вселенную… Нужно растянуть эти мгновения в вечность, а она вдруг сама обрывает их неуместными разговорами. Потянулась к мужу, и они слились в долгом поцелуе…

Тем утром вечность пахла сырым деревом и была как-то особенно женственна…

* * *

26 марта 1918 года на улицу Тобольска вошёл-въехал отряд красноармейцев из Омска (около ста человек): конные и на санях. Горожане смотрели на них подозрительно, провожали тревожными взглядами. Вооружённые чужаки ничего хорошего не предвещали. Красноармейцы были внешне сосредоточены, но некоторые с интересом озирались. Со стороны за ними наблюдал Орлов. Он нервно покусывал губы. Какая-то бабка, проходя мимо него, бросила то ли ему, то ли просто в пространство:

– О! Новая власть прибыла!

– Кто это? Откуда? – воспользовался её разговорчивостью Арсений.

– Отряд из Омска, говорят, давно ждали. Путейцев под ружо поставили. Теперь, говорят, они царя охранять будут, – доложила бабка.

Арсений знал об этом отряде, но подтверждённая даже таким способом информация лишней не бывает.

Орлов кивнул и вдруг заметил, что на другой стороне улицы за отрядом наблюдает ещё один человек. Это был Альтшиллер. Их взгляды сошлись. Альтшиллер первым отвёл глаза и ушёл.

Орлов же настойчиво сверлил его спину взглядом. Потом вдруг выдохнул давно сложившийся в уме вывод:

– Ну вот и началось…

Действительно, это было только начало. Омские железнодорожники, которые и составляли отряд Дуцмана, в городе вели себя скромно, хотя повсюду появились их посты и патрули. Но через два дня, 28 марта, на ту же улицу на тройках с бубенцами в город влетел ещё один отряд красноармейцев. Человек пятьдесят. В первых санях играла гармонь, а бойцы горланили частушки:

 

Тут бабью какое счастье

Что стоят пехоты части,

Пехотинец без каприза,

Что ни баба, то суприза,

Будь Арина, будь хоть Фёкла,

Будь малина, будь ты свёкла,

Будь ты ключик прохладной,

Будь ты дворик проходной,

Будь хоть лужа при дороге,

Пехотинцу б только ноги.

 

Все они были изрядно пьяны. Некоторые передавали друг другу бутыли, отхлёбывая из горла. Комиссар в первых санях крикнул:

– Ну что, Тюмень, наведём порядок в Тобольске?

Солдаты ответили ему одобрительным гиканьем, свистом, матом. Похоже, сознательного пролетариата в Тюмени не нашлось или отродясь не было. А поехали тюменцы не в Совет, а сразу к Дому свободы. У ворот они стали буквально вываливаться из саней. Их пьяный комиссар подошёл к часовым:

– Открывай! Теперь мы тут командуем!

Из-за ворот на шум вышел подчёркнуто равнодушный и сдержанный Кобылинский:

– Кто это «мы»?

– Мы! Нас совет уполномочил Николашку взять под арест, – комиссара шатнуло, он еле устоял на ногах.

– Он и так под арестом. И вы сначала с товарищами из Омска договоритесь, – спокойно сообщил полковник.

– С какими товарищами? Почему из Омска? – пытался зацепиться за услышанное комиссар.

– За два дня до вас из Омска отряд прибыл. Комиссар Дуцман во главе, – помог ему Кобылинский.

– Да мне плевать! Открывай ворота! Людям отдохнуть надо! Жрать и спать! – вздыбился вдруг тюменец, пытаясь открыть непослушными руками кобуру на поясе.

Кобылинский в ответ кивнул часовым, те открыли ворота, и хоть и пьяные, но вовсе не собиравшиеся умирать за дело революции тюменцы рассмотрели два направленных на них пулемёта и две шеренги солдат, ощетинившихся штыками: первая стоит на колене, вторая в полный рост. Один залп – и их отряда не будет.

– Вот, значит, как рабочую власть встречаете… – выдавил комиссар.

– У меня постановление Совнаркома, и наш солдатский комитет подчиняется только ему, – пояснил Евгений Степанович, – товарищи из Омска не возражают и только следят за порядком в городе.

– Тамбовский волк тебе товарищ… – махнул в сердцах рукой комиссар и вернулся к саням. – Поворачивай! – дал он команду вознице. – Поехали, поглядим, что это за товарищи из Омска. И нам надо Хохрякова найти. Он тут главный будет…

С песнями и гиканьем санный поезд удалился от Дома свободы. Кобылинский проводил его тревожным взглядом. Он ждал нового комиссара из Москвы.

Сразу после инцидента с тюменскими пьяницами Кобылинский направился к императору. Николай и князь Долгоруков играли в шахматы. За ними наблюдали с двух сторон генерал Татищев и Пьер Жильяр.

– Николай Александрович, прибыл ещё один отряд красноармейцев, теперь из Тюмени. По моим подсчётам, их человек сто пятьдесят, – сообщил полковник.

Николай повернул к нему голову. Не сразу нашёлся, что сказать. Зато Татищев сообразил сразу:

– Ещё немного – и у них будет численный перевес над отрядом Евгения Степановича!

Жильяр заметил:

– Похоже, с этим известием все наши надежды на освобождение тают.

– А они были? – ответил-возразил Николай Александрович.

– Надежда есть всегда. Не всегда есть силы, – продолжал Жильяр.

– И желание… – резонно добавил император.

Долгоруков передвинул в этот момент фигуру и сообщил:

– Вам мат, Ваше Величество. Вы видели угрозу королеве, но не следили за положением короля… – только сейчас он поднял голову от шахматной доски. – Я что-то пропустил?

Все посмотрели на Долгорукова с иронией.