Глава десятая

1

Когда Орлов и Марков вошли в камеру тюменской гауптвахты, Арсений, разумеется, смотрел только на Анну.

– Аня?

– Арсений… – почти виновато сказала она и сначала даже не решилась броситься к мужу, зато Булыгин отреагировал мгновенно:

– Ну вот, Аннушка, я прямо-таки чувствовал, что с вами что-то не так. Кто эти господа?

И только после этих слов Анна бросилась на шею Орлову и прошептала:

– Прости, я не могла оставаться там одна.

Он обнял её, поцеловал, крепко прижал к груди. Русскому офицеру вдруг захотелось заплакать… Между тем Марков, обойдя пленника со всех сторон, потребовал:

– Соизвольте представиться полностью.

– А кому я должен представляться – командиру эскадрона красногвардейцев? Или, судя по георгиевским крестам, у вас было более достойное прошлое? – парировал Булыгин.

Орлов, чуть отстранив Анну, наконец включился:

– Условия будем диктовать мы, и от ваших ответов будет зависеть, пойдёте ли вы к расстрельной стене по постановлению местного совета… или…

– Или? – скривил губы Булыгин.

– Они грабили не ради наживы… – прошептала Орлову Анна.

– Что вас связывает с Борисом Соловьёвым? – в лоб спросил Арсений.

Булыгин привстал, услышав это имя:

– Его рекомендовала мне госпожа Танеева.

Орлов и Марков переглянулись, Анна вздрогнула, услышав девичью фамилию Вырубовой.

– Положим, девичью фамилию Анны Александровны может знать кто угодно… – неуверенно начал Арсений.

– А почерк? – ухмыльнулся Булыгин и разорвал воротник своей рубашки, откуда достал маленькую записку. Подал её Орлову.

Тот быстро пробежал по листку глазами, из-за плеча его читала и Анна.

– Этот почерк я ни с чьим не спутаю, – определила она.

– А этот? – Булыгин протянул Орлову вторую записку.

Тут уже Орлов дрогнул:

– Мария Фёдоровна?! – прочитал вслух. – «Штабс-капитану Павлу Петровичу Булыгину верить». Откуда у вас это?

– Из рук Её Императорского Величества. Как и это – из рук Анны Александровны. Именно для такого случая…

– Положим, Анну Александровну вы могли видеть… Но Марию Фёдоровну? – всё же не до конца верил Марков.

– Я был в отряде, который охранял их в Крыму. Она и попросила меня поехать в Петроград, а затем сюда…

– Полагаю, здесь этот разговор продолжать не следует… – вопросительно взглянул на Маркова Орлов.

Тот понял без слов.

– Заканчивайте перевязку и собирайтесь. Мы выведем вас для допроса в местный совет.

Анна подошла к Булыгину, завершила перевязку. Он неторопливо оделся. Через полчаса все четверо были на квартире у Маркова, и Аннушка наливала мужчинам чай. Марков, подумав, достал из шкафчика бутылку коньяка.

– По-моему, это тоже не помешает…

– Ого! Откуда такое богатство? – подивился Павел.

– После реквизиций бойцам раздают… – ответил Марков.

– Эх, надо было в Красную гвардию записаться, – продолжал посмеиваться над Сергеем Булыгин.

– Скажи, Павел Петрович, а как удалось попасть в отряд особого назначения в Крыму? – спросил Булыгина Орлов.

– Всё просто. Ты хорошо относишься к солдатам. Они – к тебе. Когда начались расправы над офицерами, мои не только меня не тронули, но и другим не дали. Идти было некуда, пошёл с ними. Попал под начало матроса Задорожного. А он имел какое-то отношение к великому князю Александру Михайловичу, мужу Ксении Александровны. В общем, Задорожный не дал Ялтинскому совету расстрелять Марию Фёдоровну и всех, кто с ней был в поместье. Она и отправила меня сюда. Надеялась помочь сыновьям…

– Ого! – Марков даже пролил коньяк мимо рюмки.

– На ваш второй вопрос отвечу, упреждая, – продолжал Павел. – Вам хочется знать, почему я так спокойно всё это излагаю? Тоже всё просто: Анна Александровна сказала, что я найду в Сибири Арсения и Анну. И ни с кем их не перепутаю. Показала фотографию Анны, – он улыбнулся Анне Орловой, – так что сегодня пасьянс окончательно сложился. Другой вопрос – что будет с моими людьми?

Марков тяжело задумался. Потом сказал:

– Освободить их значит навлечь на себя подозрения…

– Но это мои люди! Они рисковали вместе со мной! – вскинулся Булыгин.

– Может, чуть позже… Надо подумать… – нерешительно ответил Марков.

– Есть ещё один вопрос, не менее важный. Какую роль играет во всех этих играх Соловьёв? – задал всем вопрос Арсений.

– И почему ему верят в Москве и Петрограде? – продолжил Павел.

– Подозреваю, что это он выдал группу, посланную Пуришкевичем, – предположил Орлов.

Булыгина передёрнуло:

– Пуришкевич – дурак! Самовлюблённый дурак! Имея таких друзей, и врагов не надо.

– Конечно, можно было бы подумать, что зять Распутина таким образом хочет рассчитаться с одним из организаторов убийства тестя. Но Соловьёв, похоже, меньше всего играет роль зятя Григория Ефимовича, – Арсений кивнул Маркову, и тот, наливая всем по второй, спросил:

– И какие наши планы?

– Получается, нас всего пятеро, – Орлов не собирался говорить обо всех, кто был подключён к операции. Булыгина ещё надо было проверить.

– Кто ещё? – откликнулся Булыгин.

– Один офицер и один солдат. Они в Тобольске. Более вам знать не надо. Вы, Павел Петрович, как ни в чём не бывало встречайтесь с Соловьёвым, но важно, чтобы он не знал обо мне и других. Он и так приглядывает за Сергеем, – бросил взгляд на Маркова. – Я встречусь с Владыкой, и мне надо передать письма в Дом свободы. У епископа была надежда собрать людей из фронтовиков… Но… – Орлов покусал губы в сомнении, – полагаю, о его действиях всё известно большевикам. Надеюсь, что у меня состоится ещё одна встреча с императором…

– А группа гардемаринов? – спросил Марков, который знал о Трубецком и его отряде.

– После неудачной миссии Трубецкого они рассеялись кто куда. А время уходит. Гайки закручиваются, господа офицеры, – пояснил Арсений. – Надеюсь, и государь это понимает. Его требование вывезти всех невыполнимо. Для этого нужны не группы, а дивизия…

– Но мы должны что-то сделать! – наконец-то решилась вставить своё слово Анна.

– Мда… – вздохнул Булыгин, – а Мария Фёдоровна ещё просила о Михаиле Александровиче…

После этих слов Орлов схватился за голову:

– Он вообще не способен никого бросить… Мы думали о пароходе, но нужно, чтобы вскрылась река. На пароходе есть шанс уйти. Захватить его несложно…

* * *

Оказавшись в Перми, Михаил Александрович всё чаще листал свою память, как книгу, пытаясь понять, где и что он сделал не так. Может быть, всё же не следовало отрекаться в пользу бутафорского Учредительного собрания? Даже в помыслах Михаил не мог допустить своего участия в заговоре против брата. Когда ему предлагали предать государя, заняв его законное место, он всегда вспоминал детство.

Вспоминал, как строг был к Ники отец. Он приучал его спать на простой солдатской койке и жёсткой подушке. С утра Ники обливался холодной водой и ел простую кашу… Но главное, что он всегда отвечал за всё. За все проделки братьев наказания доставались только Ники. Мишу, как младшего, любили и берегли больше, во всяком случае, по прошествии многих лет самому Михаилу это было очевидно. От него даже не требовали прилежного учения, как от Ники, которым учителя восхищались. Особенно его знанием иностранных языков. Природные англичане гадали, из какого он британского графства, потому как на их языке он изъяснялся как на родном. Один раз прочитанное Ники запоминал чётко и на всю жизнь, это помогало в освоении сложных наук, которые ему преподавали лучшие учителя и профессоры. Сам он очень любил историю и литературу, запоем читал Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Чехова, Толстого… А ещё Ники очень любил армию, которую, как и отец, считал главной опорой России. Вслед за Ники к армейским делам потянулся и сам Миша и, в сущности, нашёл там самого себя…

И всё же десятилетняя разница в возрасте сказывалась. Главным партнёром по играм у Миши была сестра Ольга… А ещё была строгая няня – англичанка Элизабет Франклин, которая принесла во дворец в Гатчине викторианские порядки. Это она настояла на самом простом меню, где варенье на полдник считалось лакомством. Впрочем, император, который сам вёл спартанский образ жизни, против такого воспитания не возражал, напротив, даже всячески поощрял строгость госпожи Франклин.

Завидовал ли Миша старшему брату? Нет. Точно нет. Определение Божие над каждым впитывалось в религиозной семье Александра Третьего и Марии Фёдоровны буквально с пелёнок.

Михаилу не было и шестнадцати, когда умер отец, и с его смертью наступил конец детству. За три месяца до этого сестра Ксения вышла замуж за их двоюродного дядю, великого князя Александра Михайловича, а через неделю после похорон отца брат Николай обвенчался со своей невестой Алисой, принцессой Гессен-Дармштадтской. Третий, любимый всеми брат – страдавший туберкулёзом Георгий, жил на Кавказе, куда его направили врачи, полагая, что горный воздух спасёт ему жизнь. Но Георгий умер, что стало ударом для всей семьи, но очень сблизило Николая и Михаила. Только тогда Михаил стал задумываться, какая ответственность выпала на долю его старшего брата.

Будучи не очень высоким – в отличие от Михаила, Ники пошёл ростом в мать, Николай неуютно себя чувствовал в компании своих высокорослых дядьёв, среди которых двухметровый Николай Николаевич (Николаша) особенно любил зависать над царственным племянником, а в первые годы его правления и навязывать ему свою волю сверху. А ведь были ещё Владимир, Алексей, Сергей… Возможно, именно это и определило впоследствии то, что окружающие называли нерешительностью и мягкостью Николая Александровича. Впрочем, сам Миша всегда думал, что это природная, данная Богом доброта Николая, которую окружающий жестокий мир не мог понять и оценить. И именно Михаил, сидевший на Государственном совете по правую руку от брата, стал его опорой в Доме Романовых. Уж он-то мог встать в полный рост рядом с любым из дядьёв, не боясь сравнения.

Как-то на прогулке по Перми Джонсон вдруг спросил своего друга:

– Скажи, а если бы сейчас тебе предложили трон, ты бы согласился?

Михаил на какое-то время задумался, снова пролистал свою память и ответил:

– Да. Я бы согласился. Но только ради того, чтобы спасти Ники и его семью. Я бы на время отправил их в Англию. Они так похожи с Георгом, что даже прислуга их путала. Знаешь, Коля, меня ещё Витте подбивал… В тысяча девятисотом, когда у Ники случился брюшной тиф, вокруг меня стали крутиться все – готовили в регенты, да, собственно, и в наследники… После смерти Георгия, впрочем, я и был наследником, но… Я никогда не принимал этого всерьёз. Кстати, Аликс именно поэтому недолюбливала Витте. Когда она боролась за жизнь императора, тот уже готовил его похороны. С другой стороны, возможно, Сергей Юльевич действовал таким образом, переживая о судьбах империи и преемственности власти… Витте, кстати, искренне любил меня. Он действительно считал, что я должен быть императором. А я так не считал… А вот теперь я бы согласился.

– Только не ради того, чтобы отправить семью императора в Британию, – сказал вдруг Джонсон. – Британия никому не может быть другом. Никому! – повторил он. – Есть много замечательных англичан и шотландцев, но в правительстве я их не встречал. Алчные и прагматичные люди – вот кто заседает там.

– Сгущаешь, Коля, – попытался возразить Михаил.

– Ничуть, – ответил Джонсон.

– У нас ведь тоже элита… – Михаил даже не по-царски сплюнул себе под ноги от досады, – двадцать великих князей, двенадцать князей императорской крови, и все они потенциальные наследники… Но, как сказал мне Ники, отговаривая меня от первого брака с Диной Коссиковской, отец никому из них не доверил бы трон из-за их амбиций, да и просто безнравственности…

– В Англии с этим ещё хуже, – буркнул Джонсон и вдруг оглянулся.

За ними снова следили. Точнее, теперь за ними следили всегда.

* * *

Анна Александровна Вырубова не без оснований боялась шагов в подъезде, стука в дверь, пристальных взглядов на улице. Никто не верил, что фрейлина и лучшая подруга государыни живёт впроголодь и тяжело болеет. А уж тень убитого Распутина повсюду следовала за ней. При этом Анна Александровна умудрялась помогать другим. Сама она старалась меньше тревожить друзей и мать, дабы не навлечь на них преследования, а то и аресты. А вот мать часто приходила к дочери. С порога тихо сообщала:

– Аннушка, я принесла тебе немного продуктов. Удалось кое-что купить на деньги, вырученные от продажи картины. Помнишь, висела в кабинете у отца? Саврасов. Какой-то иностранец купил…

– Проходи, мама. Ты продала Саврасова? – горькое сожаление тенью пронеслось по лицу Вырубовой. – Деньги сейчас нужны офицерам, там… – неопределённо махнула рукой в сторону.

У матери на глазах выступили слёзы:

– Аннушка, та сестра, что была старшей в твоём лазарете и жила у нас, украла все твои украшения, золото… И исчезла…

Вырубова беспомощно села на диванчик в прихожей, закрыла лицо руками – плакать она уже не могла. Слёзы просто кончились.

– Как же так? Я же знаю её с девятьсот пятого года!.. Как же так?

– Это ещё полбеды, она написала на тебя донос в ЧК. Теперь тебя будут искать люди с Гороховой. Мне уже и так посоветовали добрые люди оглядываться, чтобы не привести к тебе слежку.

Анна вздохнула, с любовью посмотрела на мать:

– А я вчера была на Карповке… У отца Иоанна Кронштадтского… Молилась… Мне письмо от цесаревича привезли… Алёша пишет, что они молятся о нас. Он опять повредил колено. Седнёв и Нагорный носят его на руках на улицу… А ночью мне приснился отец Иоанн. На короткое время совсем… Сказал, что ещё много будет бед, но он будет со мной…

Мать села рядом с Анной на диванчик. Обняла её. Анна прижалась к её груди:

– Всё можно претерпеть… Клевета – вот что страшно…

* * *

Алёша действительно сильно ушиб колено, и теперь Нагорный бережно выносил его на руках на улицу. Рядом шёл император. Март хмурился, творил проталины в тёплые дни, набирал свет. О губернаторском доме все как будто на время забыли, и вокруг царил обманчивый покой.

Нагорный усадил цесаревича на скамеечку во дворе. У ног наследника суетился Джой.

– Алёша, ты не будешь возражать, если я немного похожу? – спросил сына Николай Александрович.

– Нет, папа. Со мной Джой…

Николай улыбнулся ему:

– Сто двадцать шагов туда и обратно. Вот всё, что здесь возможно.

– Ты сосчитал?

– Ещё в первый раз…

Нагорный покачал головой. Было непонятно, что он хотел этим выразить. В окно смотрела Александра Фёдоровна. Когда император завершил очередной круг, Алёша его вдруг спросил:

– Папа, а почему все нас бросили?

Николай замер, посмотрел в пронзительные глаза сына:

– Не все, Алёша. Задумайся над тем, сколько людей добровольно разделили с нами ссылку…

– А сколько из них надеются, что ты снова станешь царём? – резонно спросил Алёша. – Но я не об этом. Я вспомнил, как мы ездили с тобой на фронт, как солдаты радовались, когда видели нас вместе. Почему они не придут и не освободят нас?

Николай прищурил глаза, отвёл их в сторону. Потом нашёл ответ:

– А помнишь, когда в Гефсиманском саду Спасителя схватили и повели на судилище, как повели себя Его верные ученики-апостолы?

– Да, помню, – поджал губы Алёша, – они испугались, разбежались. Даже апостол Пётр три раза отрёкся от него…

– И только Божия Матерь, Мария Магдалина и самый юный ученик Иоанн не побоялись прийти на Голгофу.

– Но мы ведь сейчас не на Голгофе?

Николай постарался ответить как можно увереннее, улыбнулся:

– Нет, конечно. Мы на прогулке. Весна вот начинается…

Алёша, видимо, уже для себя, продолжил рассуждать:

– Значит, когда нас поведут на Голгофу, хотя бы один человек придёт к нам на помощь?

Николай, который уже снова направился к забору, на миг остановился, услышав слова сына, потом снова двинулся вперёд, ускорив шаг. Алёша повернул голову к Нагорному:

– Дядя Клим, а ты нас не бросишь?

Нагорный, смущённо стоявший рядом во время этого разговора, буквально вспыхнул:

– Да как можно, Ваше Высочество?!

– Ну… дядя Деревенько… он же ушёл… даже смеялся надо мной, – напомнил наследник.

Нагорный немного растерялся, но нашёлся:

– Так это… Алексей Николаевич… Иуда же тоже был. Он и целовал Христа, чтобы Его предать.

– То-то и оно: ученик на Голгофу всего один пришёл, а целая толпа народа кричала: «Распни Его, распни…».

– Не по годам ты мудр, Алексей Николаевич, – опустил голову матрос.

– Скажи, дядя Клим, а за что они меня ненавидят? Ведь я ещё не был у них царём?

Риторический ли это был вопрос? Нагорный только пожал плечами и стал перекладывать поленницу, чтобы скрыть от Алексея выступившую слезу. От ворот смотрел на них Николай Ильин, который стоял в карауле. Он не слышал их разговора, но по его виду было понятно, что он тоже растроган. В окно на Ильина посматривала Анастасия.

Между тем Седнёв и Анна Демидова в общем зале накрыли на стол. Им помогали Мария и немного – Анастасия. На обед пришёл Боткин. Нагорный принёс к столу Алёшу, усадил его за стол.

Немного порозовевший после улицы, тот печально уставился в тарелку.

– Опять макароны?

– Да, Алёша, приходится экономить. Но добрые люди прислали нам вкусную рыбу. Иван Дмитриевич сделал из неё пирог, местные ему подсказали рецепт. Так что будет ещё пирог, – попыталась поднять сыну настроение Александра Фёдоровна.

– Алексей Николаевич, сегодня будет даже печенье и мёд! Мне принесли посетители, а Таня и Глеб попросили меня доставить это вам, – поддержал её доктор Боткин.

– Печенье? Я уже забыл, что такое печенье. А себе Таня и Глеб оставили? – переживал о друзьях Алёша.

– Я специально немного отложил, – подмигнул ему Евгений Сергеевич.

– Скажите Глебу, что новая нарисованная им книга про войну мне и папе очень понравилась. Только он неправильно нарисовал форму артиллеристов. Я ему потом объясню, – сообщил с улыбкой Алексей, потихоньку протягивая под столом печенье Джою.

– Сначала, Алёша, ты объяснишь нам с генералом Татищевым правление Екатерины Великой, – Николай Александрович подмигнул наставнику наследника, как плохой заговорщик.

– Папа, я усвоил урок, но очень сомневаюсь, что Екатерина – Великая, – заявил Алёша.

Татищев вопросительно вскинул брови, Николай тоже повернулся к сыну.

– Я про жалованную грамоту дворянству, – начал пояснять цесаревич. – Получается, императрица сама разрушила равновесие в государстве, освободив дворян от обязательной военной службы, ведь крестьяне обеспечивали их только потому, что дворяне должны были по первому призыву идти на войну и защищать всех, а если не так, то зачем нужны дворяне? Чтобы заниматься пустой болтовнёй? Мне больше нравится Табель о рангах Петра Великого. Теперь вот из-за Екатерины нас и некому защищать… Они думают только о себе.

Все замолчали и даже перестали стучать вилками по тарелкам. Татищев прокашлялся. Джой выглянул из-под стола. Но никто не сказал ни слова. Им нечего было сказать, как и тем, кто находился по ту сторону забора, ограждавшего Дом свободы. Да была ли там свобода? Когда и где она вообще была?

Хотя эту самую свободу лучше всего продемонстрировал караульный солдат, который взял с тарелки цесаревича кусок рыбного пирога и стал с наглой улыбкой жевать его на глазах у всех.

* * *

11 марта 1918 года в Петроградской ЧК на улице Гороховой было людно. И хоть посетители говорили вполголоса, в коридоре стоял общий гул. Возле кабинета Урицкого выстроилась очередь. Стояли в ней великие князья, их жёны, родственники, которые пришли стать на учёт согласно новому распоряжению советской власти.

Два солдата-охранника тоже вполголоса переговаривались, поглядывая на посетителей:

– Кто такие статные-то? Фон бароны…

– Романовы. Декрет им вышел регистрироваться у начальника чека, кого в ссылку, кого в расход.

– Во как. А я думаю, каких Романовых велено пропускать сегодня? Чай, однофамильцы какие на проверку.

– Родня. Видал, скока?

– Теперь уж поубавят…

Из-за двери кабинета Урицкого выглянул плюгавый секретарь и тонким голосом пригласил:

– Следующий!

Моисей Соломонович Урицкий – маленький, тщедушный, курчавый, гнусавый и сильно картавый, в пенсне, но очень живой и подвижный – принимал посетителей, изо всех сил стараясь казаться добрым и внимательным. Рядом с ним за столом сидел его заместитель Глеб Бокий – мужественный и молчаливо суровый. Он был много выше начальника, поэтому отодвинулся подальше от его стола, чтобы не вызывать сравнений. Баритон его звучал не часто, но вот взгляд – глубокий и холодный, пронизывал посетителей насквозь и лишь иногда теплел. Вот и сейчас он чуть оттаял, потому как вошла жена великого князя Гавриила Константиновича Антонина Рафаиловна Нестеровская.

– Чем могу вам помочь, сударыня? – мягко спросил Урицкий.

Нестеровская осторожно села на пододвинутый секретарём стул и начала излагать суть своего прошения:

– Мой муж, Гавриил Константинович, сейчас лежит с инфлюэнцей, а ещё страдает туберкулёзом, я пришла попросить, чтобы нас никуда не отправляли, он просто не сможет никуда поехать. Я принесла свидетельства от докторов…

– Сколько лет вашему мужу? – перебил её Моисей Соломонович.

– Тридцать.

– В таком случае его туберкулёз неопасен. Я пришлю вам своих врачей и буду исходить из их диагноза. И будьте спокойны – больного я никуда не вышлю.

Нестеровская встала, похоже, ей даже не верилось в такое расположение новой власти к её семье.

– Благодарю вас, – она тихо склонила голову и направилась к двери.

Урицкий кивнул, Бокий сидел с каменным лицом. И только когда Нестеровская вышла, Урицкий спросил заместителя:

– Ты за них просил, Глеб?

– Да. Её муж помогал мне, когда я мотался по ссылкам и тюрьмам.

– Правы астрономы, что Земля круглая, – улыбнулся Моисей Соломонович. – Они гнали нас, теперь мы их.

– Но и ты на коллегии выступил против расстрелов и высылок, а Дзержинский требует крови, – напомнил Бокий.

– Дзержинский поляк. Ему и его латышам всё равно. А я еврей, – напомнил Урицкий.

– Свердлов, как и мы, еврей, но тоже требует крови, – вздохнул Бокий.

– Свердлов – это то редкое сочетание, когда еврей – дурак, он не понимает, что законом об антисемитизме от пуль не закроешься.

– А может, он и клонит к тому, чтобы такой закон закрепился? – хитро глянул на товарища Бокий.

– Тем более! Прежде чем этот закон появится, нас немало перестреляют. Сейчас или потом… – рассудил Урицкий.

Оба замолчали, задумавшись над складывавшейся ситуацией, пока секретарь не крикнул в коридор своим петушиным голосом:

– Следующий!..

* * *

Наталья Брасова пришла в ЧК 12 марта. Пока она шла по коридору, где, как и вчера, стояли Романовы, их родственники, представители древних и славных родов, две дамы провожали её пренебрежительными взглядами. Она услышала часть их разговора у себя за спиной:

– Ты слышала, молодому Палею Урицкий предложил отказаться от отца, а он отверг это предложение. Теперь его сошлют.

– Ах, такой красавчик! Говорят, стихи пишет.

– Но он же от незаконного брака! Выходит, – дама просверлила спину Брасовой ехидным взглядом, – это никого не спасает.

Брасова при этих словах на секунду замерла, затем снова уверенно двинулась по коридору.

– Интересно, а эту чекисты зарегистрируют как Романову?

– Михаила уже выслали…