5

Рота Седова с фланга вышла к станице. Впереди по центру завязался бой. К полковнику, что вёл их, подъехал вестовой.

– Марковцы залегли, попали под обстрел. В станице красные. Вам приказано… – вестовой с иронией глянул на юнцов и интеллигентов роты Седова, который стоял рядом с командиром полка, – с вашими партизанами ударить с фланга. Вот с той высоты, – вестовой указал рукой на заснеженный холм.

После этого развернул коня и поскакал в расположение другого полка.

– Полк! В цепь! – скомандовал полковник.

– Рота! В цепь! – повторил для своего подразделения Седов.

Команду полковника и Седова подхватили другие ротные.

В это время чуть поодаль разорвался снаряд. Молодой поручик и казак-пластун упали, пробивая мёртвыми телами наст. Но никто уже не обратил на это внимания. Офицеры и солдаты по сугробам стали карабкаться на холм. Первым на вершине оказался Седов. Он смотрел в бинокль, как залегли на заснеженном поле марковцы, а по ним ведут беспорядочный и малоэффективный огонь красные. У красных была пара орудий на флангах. Седова догнал полковник. Тоже приложился к биноклю.

– Николай Яковлевич, надо отбить орудие с нашей стороны.

– Так точно. А воевать они не умеют, – ответил Седов. Повернулся вполоборота к своим бойцам: – Рота, за мной, цепью, перебежками…

Рота юнцов воодушевлённо поднялась в атаку. Почти мальчишеское «ура» подхватил стылый ветер. Увидев их, на поле поднялись и бывалые марковцы, пошли в лобовую. Красные, не дожидаясь удара роты Седова с фланга, стали выпрыгивать из окопов, пятясь и отстреливаясь. Но их настиг эскадрон корниловцев с другого фланга. Седов видел, как из станицы бегут их конные командиры, увлекая за собой повозки обозников. В считанные минуты всё было кончено.

Добровольцы растянулись по улочкам станицы среди мазанок. Бесцеремонно заглядывали в хаты, не притаился ли кто. То тут, то там лежали трупы красноармейцев.

Седов присел на завалинке у мазанки. Хотел закурить, но почему-то передумал. В нескольких метрах, зарывшись лицом в снег, лежал убитый красноармеец. Неподалёку стояло брошенное красными орудие. Из мазанки выглянула дородная, красивая лицом казачка. Испуганно огляделась:

– Всё шо ли?

– Всё… – ответил ей Седов.

– В подполе насиделась. Дети там… Стрелять ишо будут?

– Вроде нет. Не должны. Бежали комиссары…

– Что ж такое-то… Русские в русских стреляют. Мужа на войне немцы убили, а теперя шо? – вопрошала казачка, словно Седов нёс ответственность за всё, что произошло и ещё произойдёт в стране.

Седов молчал. До завалинки дошёл и престарелый полковник. Было заметно, что в его возрасте ему уже тяжело бегать с юнцами в атаку. Он сел рядом, чтобы перевести дух. Достал папиросу, как будто табачным дымом можно было остановить одышку.

– Ну вот и первые победы, – полковник жадно затянулся.

Седов угрюмо молчал.

– Что приуныли, Николай Яковлевич?

– Это не победа, – Седов смотрел в подтаявшую мартовскую даль.

– Отчего же? Оттого, что они воевать не умеют? – скорее равнодушно, чем с интересом спросил командир полка.

– Воевать они быстро научатся. И мы им в этом поможем. Но я понять не могу, за что мы воюем? Вчера корниловцы шли с песней, горланили: «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир», – процедил Николай Яковлевич с негодованием.

– Да… видел и слышал… – полковник тоже помрачнел.

– Нельзя победить, предавши клятву. Лично мне с Керенским и Родзянко не по пути, – честно сказал командиру Седов.

– Тогда зачем вы здесь? – полковник теперь уже с интересом посмотрел на ротмистра.

– Вопрос чести. Однополчане обвинили меня чуть ли не в трусости. Начал с ними, потом вот к вам. А я должен был сейчас быть в другом месте.

– И где же? – Полковник щелчком пальцев выбросил окурок.

– В Сибири…

Полковник испытующе посмотрел на Седова. Вдруг встал, пошёл, потом остановился и оглянулся:

– А вы, ротмистр, правы…

– В чём? – не понял Седов, глядя в удаляющуюся спину.

Полковник, не оглядываясь, повторил его слова:

– В Сибири…

Из мазанки за спиной Седова на улицу с опаской, озираясь по сторонам, вышли дети. Седов оглянулся. Мальчик, что постарше, подошёл к Седову и спросил:

– Дядь, а кто победил?

– Никто, – не думая, ответил Седов и протянул удивлённому парнишке леденец.

Откуда он взялся в кармане шинели?

Казачонок несмело взял гостинец, но всё же повторил вопрос:

– Так победили-то наши?

– Да, – вздохнул Седов, выбросив так и не прикуренную папиросу, – наши победили наших…

* * *

Колонна полковника Дроздовского, что двигалась на соединение с Добровольческой армией, вошла в Таганрог. Рядом с Дроздовским покачивался в седле его ближайший сподвижник полковник Жебрак.

– Полагаете, Михаил Гордеевич, здесь получить пополнение? – спросил он, с любопытством вглядываясь в притихшие улочки.

Корпус Дроздовского никто из обывателей с ликованием не встречал.

– Здесь всегда был сильный гарнизон, – заметил Дроздовский, – но я на это не особо рассчитываю, потому как немцы сюда не дошли, а красные здесь ещё не проводили массовых расстрелов.

– Поражаюсь вашей сдержанности на переговорах с немцами. Так ведь и хочется рубануть-пальнуть… – Жебрак даже махнул рукой для вящей убедительности.

– Хочется… Но на сколько дней хватит сил нашей бригады, если мы не будем соблюдать нейтралитет с немцами?

Жебрак подавленно замолчал.

– Ничего, Михаил Антонович, – обнадёжил его соратник, – соберём местное офицерство, поговорим… Сюда ведь стягиваются все – и те, что с фронта, и те, что бежали от красных.

– Я вижу, Михаил Гордеевич, вы не торопитесь на соединение с Добровольческой армией.

– Рано или поздно нам придётся это сделать, но мне непонятны их цели. Они, простите, хотят на десяти стульях усидеть. Кто – за царя, а кто – в лес или по дрова. И… дисциплина там не ахти, – посетовал Михаил Гордеевич.

– Дисциплина – основа армии… – согласился Жебрак.

Когда оба спешились у бывшего здания городской управы, два офицера и солдаты подвели к ним Маламу и Кобылина.

– Вот, говорят, что к нам пробивались, – доложил хорунжий.

– Кто такие? – спросил пленников Дроздовский.

Дмитрий отдал честь и представился:

– Господин полковник, лейб-гвардии Её Императорского Величества Уланского полка ротмистр Малама!

– Поручик Кобылин, командовал батареей тяжёлых пушек… – повторил его движение Кобылин.

Дроздовский пристально посмотрел на Маламу:

– Где-то я вас видел… – и вдруг его осенило: – На обложке журнала! Вы там были среди первых героев войны.

– Так точно, господин полковник. Но теперь кажется, что это было в другой жизни, – смущённо подтвердил Малама.

– Это было в нашей жизни, – возразил полковник. – Зачем пожаловали?

– Пробивались к вам через немцев да хохлов, хотим влиться в ваши ряды, – отрапортовал Кобылин.

– Что ж, людей, а особенно толковых, нам очень не хватает. Не взыщите, но назначение получите только после проверки. Такие у нас правила. А сейчас, если готовы, можете быть просто воинами.

Полковник повернулся к Жебраку:

– Михаил Антонович, определите их на довольствие, пусть накормят, ну и контрразведка пусть займётся своим делом, чтоб не затягивали.

Жебрак кивнул: всё сделаем. Героя с обложки журнала «Огонёк» он тоже узнал.

– Скажите, Малама, а вы?..

– Да, я сын генерала… – упредил его вопрос Дмитрий, – но воевать я хочу не поэтому.

– Так почему же? – изумился полковник.

Малама молча и бережно вытащил из нагрудного кармана фотографию:

– Вот почему…

Дроздовский и Жебрак всмотрелись в изображение: Малама с перевязанной ногой в коляске, а за его спиной – великая княжна Татьяна, чуть поодаль Ольга и Мария. Полковники многозначительно переглянулись. Жебрак вернул Дмитрию фотографию, козырнул. Честь отдал и Дроздовский и ещё раз пристально рассмотрел своё первое пополнение. Теперь взгляд его был, скорее, дружеским.

* * *

17 марта 1918 года специальный поезд, в котором были доставлены Михаил Александрович, Джонсон и другие арестованные из Петербурга, прибыл в Пермь. Их встречали на перроне большевики уральского и местного Советов – Белобородов, Мясников, Борчанинов. С ними была группа красноармейцев. Вышедшие на перрон, Михаил, Джонсон, Власов, Знамеровский с недоумением наблюдали, как их окружает и берёт в кольцо пермский отряд. Белобородов оставил расписку в бумагах командира сопровождавшего их отряда: «груз получил». Сам себе при этом диктовал:

– Арестованных гражданина Романова, бывшего великого князя, гражданина Джонсона, гражданина Власова, гражданина Знамеровского и сопровождающих их лиц – принял…

Потом неспешно подошёл к тому самому «грузу». Холодным тоном сообщил:

– Вы являетесь арестованными и будете препровождены в тюремный замок.

– Как же так? Товарищ Бонч-Бруевич лично нам обещал… – более удивился, нежели испугался Михаил Александрович.

– Я со станции давал телеграмму товарищу Ленину… – попытался напугать Белобородова Джонсон.

Тот, нервно скользнув взглядом по георгиевскому кресту на груди Михаила, который был виден в распахнутых полах белого плаща, ответил:

– Разберёмся. А сейчас прошу следовать к месту вашего пребывания.

Арестованных увели солдаты.

Пару дней им всё же довелось пробыть в тюрьме, пока телеграммы Николая Николаевича Джонсона, за судьбой которого всё же следили англичане, не возымели действие. А когда это произошло, пришлось срочно созывать исполком Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. За столом собрались почти все члены исполкома. Во главе был Белобородов, председатель Уральского исполкома, прибывший из Екатеринбурга. Он зачитал телеграф из Москвы:

– Телеграмма от Бонч-Бруевича: «Члены бывшей династии Романовых высланы из Москвы и Петрограда с правом выбора жительства под надзор местных Советов». Такая же прислана из Петрограда от Урицкого.

– Что ж они сами-то за ними не надзирали? – скривился Мясников.

– Мы не обсуждаем, мы исполняем, – напомнил Белобородов. – И Джонсона этого Совнарком просил оставить при Романове.

– Кто такой этот Романов – даже два часа царём и то не побыл, – ухмыльнулся Борчанинов.

Белобородов строго посмотрел на товарищей:

– Будем ждать известий от ЦИКа, от Свердлова. А пока их придётся из тюрьмы выпустить. Передайте Лукоянову и Малкову в ЧК – пусть они берут под надзор. И вот ещё что… По городу должны ползти слухи, что буржуазия готовит освобождение Михаила, а он готов снова стать царём.

– В городе и так неспокойно, а тут Романов по улицам разгуливает, – угрюмо заметил Мясников.

– Я об этом и говорю. Посмотрим, долго ли ему разгуливать, – Белобородов был рад, что самый радикальный член исполкома его понял.

Михаила Александровича и Николая Николаевича поселили в Королёвских номерах на улице Сибирской, 5. Михаил сразу воспользовался возможностью осмотреть город. Он ходил в слегка мятом сером плаще и шляпе, Джонсон – в пальто и кепке. В общем, они выглядели, как обычные мещане. Но их узнавали. Слух о брате царя мгновенно облетел Пермь.

– Теперь я могу дать телеграмму Наталье и Георгию, – радовался Михаил Александрович, который уже в поезде заскучал по жене и сыну.

– На нас смотрят… как на цирковых клоунов… – заметил Джонсон.

– Ничего, привыкнут. Надо купить в магазинах то, что у нас отобрали солдаты, чего не хватает, – решил Михаил.

– Может, не стоит раздражать местную власть такими походами? – выразил разумное сомнение Джонсон.

– Коленька, а что же делать? Сидеть в номерах под домашним арестом? Нам ведь этот, как его, Совнарком разрешил свободное проживание. Пойдём…

Джонсон ещё какое-то время постоял в раздумье, пожал плечами и последовал за другом. Потом оглянулся, заметил, что за ними следят – то ли непрофессионально, то ли просто нагло.

* * *

Наивно было бы полагать, что представители Дома Романовых, которым удалось добраться до Крыма, проживали там в покое и безопасности. В один из мартовских дней 1918 года к имению Дюльбер, где они содержались, подъехал грузовик с разухабистыми красноармейцами. Из кабины водителя выпрыгнул комиссар в кожанке с видом героя, уже совершившего мировую революцию. Солдаты быстро выстроились напротив ворот с винтовками наперевес. Из ворот встретить их вышел матрос Задорожный.

– Кто такие? – поинтересовался он.

– По постановлению Ялтинского совета мы прибыли для ареста членов семьи Романовых. Вот постановление, – протянул мандат Задорожному. Тот быстро пробежал по бумаге глазами.

– Меня и охрану поставил Совнарком, только ему мы подчиняемся. Потому можете ехать обратно, – спокойно ответил матрос.

– Мы можем начать стрельбу, – комиссар оглянулся на своих бойцов, и те демонстративно передёрнули затворы винтовок.

– Мы тоже, – нагло зевнул Задорожный и поднял правую руку: ворота открылись, и ялтинцам явилась весьма убедительная картина – пулемёт «максим» и матросы в разных частях сада, державшие под прицелом непрошенных гостей.

– Что, прислуживаешь монархии? – перешёл к дипломатическому варианту диалога ялтинский комиссар.

Огромный Задорожный подошёл к хлипкому комиссару, буквально навис над ним:

– Послушай, за такие слова я тебя и в землю могу вогнать. У меня постановление Совнаркома, а не филькина грамота из Ялты. Уезжайте подобру-поздорову…

Комиссар смотрел на него снизу вверх с нескрываемой ненавистью. Куда только пропал его бравый вид!

– Мы ещё свидимся. Грузись! – скомандовал он своим солдатам, и те послушно стали запрыгивать в кузов.

Когда их машина скрылась из виду, Задорожный, который всё это время сохранял железное спокойствие, снял бескозырку и вытер со лба крупные капли пота. Он понимал, что это не последние посланцы Ялтинского совета. Направился ко дворцу. Надо было собрать семью.

В просторном зале собрались Романовы: Мария Фёдоровна, Ольга Александровна, Николай Куликовский, Ксения Александровна, Александр Михайлович (Сандро), Николай Николаевич и Пётр Николаевич, а также Тимофей Ящик и другие слуги.

– Вы наши пленники, но мы – ваши охранники, – начал Задорожный. – Вынужден вам сообщить, что Ялтинский совет принял решение о… вашем расстреле.

Женщины после этих слов ахнули. Задорожный поднял руку, призывая к вниманию:

– Но нет такого постановления Совнаркома. Поэтому мы будем вас защищать. Я прошу всех принять участие в обороне дворца. Александр Михайлович, вы, как военный, поможете мне оборудовать огневые точки. Согласны?

– Да, разумеется, – торопливо согласился князь.

Задорожный обратился и к Ящику:

– Тимофей, надо расставить стрелков и… подучить их. Я прикажу выдать тебе карабин.

Ящик, довольный тем, что к нему вернулись привычные обязанности, вытянулся и громыхнул:

– Слушаюсь!

– Женщин прошу как можно реже подходить к окнам, – продолжал Задорожный, – прогулки в парке согласовывать со мной и начальником караула. Я вынужден буду на какое-то время отбыть в Севастополь, чтобы заручиться там поддержкой товарищей, возможно, получу подмогу. Моих матросов маловато…

– Филипп Львович, учитывая, что штурм может быть предпринят в ночное время, можем ли мы установить в некоторых секторах прожектора? – спросил Александр Михайлович.

Задорожный на пару секунд задумался:

– Думаю… сможем. Снимем с катеров, поставим. На всякий случай необходимо предусмотреть пути отхода.

Мария Фёдоровна подошла к Задорожному и обратилась к нему:

– Вы благородный человек. Надеюсь, что рядом с моим сыном в Тобольске есть такие же люди.

Маленькая, хрупкая, она вдруг вздрогнула: огромная фигура матроса невольно вызвала в памяти её могучего мужа, императора Александра Третьего. Задорожный промолчал. Только склонил голову. Мария Фёдоровна двинулась в коридор, в свою комнату. Задорожный, обращаясь к мужчинам, поторопил:

– Ну, не будем терять времени. Уверен, они вернутся с подмогой и очень скоро.

* * *

На перроне тюменской станции Орлов и Мельник наблюдали, как гарцует на коне Марков во главе разъезда конников.

– Чем не красный командир? – иронично спросил Мельник.

– Вошёл в образ… – тревожно ответил Орлов.

– Ну что ж, проводишь меня до станции извозчиков? – Константин потрепал Арсения за плечо, чтобы вывести его из задумчивости. Тот встрепенулся:

– Да, я приеду в Тобольск, как только найду Анну.

– А я… постараюсь уговорить Татьяну обвенчаться.

Оба улыбнулись. Затем двинулись в город. Марков проводил их коротким ничего не значащим взглядом.

– Найдёшь меня через Владыку Гермогена. В любом случае я постараюсь быть рядом с домом, где живут Боткины и Долгоруков, что напротив губернаторского, – сказал Константин Арсению.

Тот кивнул. Его не оставляли мысли об Анне. Он собирался идти в больницу, но всё решил его величество случай. Или Промысл Божий?

Вечером группа налётчиков орудовала в одном из тюменских домов. На улице их, как всегда, поджидали сани и пролётка. Когда бандиты вышли на улицу с мешком и чемоданом награбленного, из темноты вылетел эскадрон Маркова. Завязалась перестрелка. Часть налётчиков во главе с интеллигентным главарём успела прыгнуть в сани. За ними в погоню устремился Марков и часть красногвардейцев. Марков на скаку обогнал и с маха зарубил возницу, кони, потеряв управление, полетели в сторону, и сани вместе с седоками перевернулись в сугроб на обочине.

– Руки! – крикнул Марков, он даже не заметил, что и его руку зацепило пулей.

Бандиты медленно выбрались из сугроба и подняли руки.

– Вяжите их, – скомандовал Марков своим бойцам.

Трое из них спрыгнули с коней и стали связывать за спиной руки налётчиков, предварительно обшарив и обезоружив их.

Главарь, глядя на Маркова, заметил:

– Офицера сразу видно…

– А я и не скрываю. Впрочем, дворянина тоже сразу видно, – парировал Сергей.

– Ну-ну… скоро и тебе руки за спиной свяжут… – ответил тот.

И уже буквально вечером за чаем Марков рассказывал о случившемся Орлову.

– В Тюмени собирают отряд в Тобольск.

– В Тобольск? – вздрогнул Орлов.

– Да. Из Омска уже отряд отправлен. Сто штыков. Омск хочет быть первым, Екатеринбург тоже…

– Дело принимает дурной оборот, – напрягся Арсений.

– Меня не отправляют. Оставляют в городе, хоть я и просился. Солдатам там большое жалованье положили, а набрали забулдыг местных. Нету тут сознательного пролетариата… А мы вчера взяли налётчиков. Прямо с поличным. И знаешь, похоже, что некоторые из них дворяне, офицеры, может быть. Странно вот что… – он замер, задумался.

– Что же?

– За них просил Соловьёв. Мол, власти в городе нет ещё толком, а они собирали средства для освобождения семьи…

Орлов подавился горячим чаем:

– Что?!

– И мне денег предложил.

– Надеюсь, ты взял?

– Да, взял.

– Правильно, – успокоился Орлов, – пусть думает, что ты под его влиянием. Надо за ним пристально последить…

– А из больницы сегодня к тому раненому снова Аннушку, что меня перевязывала, отправят…

– К раненому? Ах ты ж… Снова Аннушка… Вот что, Сергей, надо мне эту Аннушку увидеть…

– Это можно. Их содержат на гауптвахте, охрану несут мои солдаты, – Марков произнёс эту фразу, словно он был хозяином города, но сейчас Орлов этого не услышал.

* * *

Гауптвахта стояла на берегу реки Туры. Старинное, чуть ли не первое гражданское каменное здание деревянного резного города. Дверь камеры, где сидел главный, открылась, и вошла Анна Орлова с медицинской сумкой через плечо. За её спиной маячил охранник-красноармеец. Главарь, узнав её, искренне обрадовался:

– Здравствуйте, дорогая Аннушка! Похоже, нам с вами суждено часто встречаться.

– Меня прислали сделать вам перевязку. Разденьтесь, пожалуйста, до пояса…

Главарь, снимая китель и нижнюю рубашку, вдруг представился:

– Моя фамилия Булыгин. Капитан Булыгин, Павел Петрович.

– Анна…

– Это я уже понял, – улыбнулся, – теперь я вам полностью открылся. Всё равно меня скоро расстреляют. Смешно другое – арестовал меня тоже бывший офицер. Молодой совсем.

– Так зачем же вы грабили? – наивно спросила Анна.

– Я похож на грабителя? Что вы, Аннушка! Я экспроприатор, и то не в свою пользу.

– Тогда зачем?

– Помнится, вы говорили в последнюю нашу встречу о благородном деле, – тихо, чтобы не слышал охранник, напомнил Булыгин. – Так вот, я тоже работал на благородное дело, для которого и нужны добываемые нами средства. Почему я вам это рассказываю? Потому что не хочется умирать простым грабителем, – снова заулыбался, пытаясь заглянуть в глаза склонившейся над его раной Анне.

– Что ж вы умирать-то собираетесь? Зачем тогда меня перевязывать вас послали? – спросила Анна, наматывая бинт.

– Так это как иудин поцелуй. Понимаете? – с горькой иронией улыбнулся Павел Петрович.

В это время на пороге камеры появились двое. Это были Орлов и Марков. Аннушка ахнула… Булыгин смотрел на них с нескрываемым интересом.