4

Известный религиозный авантюрист, иеромонах-расстрига Илиодор пришёл в ВЧК как к себе домой. И сам железный Феликс Дзержинский вынужден был терпеть его капризное, а порой просто наглое поведение. Вот и сейчас, глядя в окно на плавающую поутру в тумане Лубянку, Дзержинский увещевал бывшего монаха:

– Сергей Михайлович, мы ценим вашу работу по созданию новой церкви, но я хотел бы вас попросить перебраться в Царицын, где подняли голову контрреволюционные силы. И опираются они как раз на ту церковь, которую принято называть канонической.

– Я бы, Феликс Эдмундович, всё же попросил называть меня не мирским именем, а тем, что я получил при постриге, – напомнил расстрига.

– Ну… у нас приватная беседа, кроме того, на вашей книге о Распутине «Святой чёрт» стоят оба ваши имени, – напомнил Дзержинский, – и это вас не смущает. Но мне, как атеисту, несложно называть вас, как вы пожелаете, хотя обращение по имени-отчеству, с моей точки зрения, подчёркивает уважение к собеседнику. Итак, что вы скажете о поездке в Царицын?

– Если советская власть не будет против, я бы объявил себя патриархом южно-русских земель, – сразу определил цену Илиодор.

– Советская власть не будет против, если вы не будете против неё. Объявляйте себя хоть мессией. Кстати, вот моё распоряжение о вашем денежном довольствии… И… Владимир Ильич тоже одобрил вашу работу.

– Он читал моё письмо?! – спросил Илиодор, точно ребёнок, получивший «отлично» за домашнюю работу.

– Я держу его в курсе всех важных дел. Хотя вы должны понимать, как он загружен, правильнее даже будет сказать, перегружен.

– Простите, Феликс Эдмундович, а будет ли у меня какая-то защита? Вы же понимаете, что на меня могут быть покушения? – Илиодор быстро превращался в просителя.

Дзержинский ответил сразу:

– Несомненно. Защита будет. И не забывайте выступать с разоблачениями монархистов и черносотенцев, это очень важно на современном этапе революции.

Илиодор, сверкнув глазами, поклялся:

– Распутину я всё верну! Даже на тот свет! Как он того заслуживает.

Дзержинский внимательно смотрел на человека, который лично общался с Николаем Вторым и его супругой, встречался с Иоанном Кронштадтским, дружил с епископом Гермогеном, был вхож к великим князьям и в то же время мог клеймить губернаторов или объявлять себя святым, а теперь… Нет, не мог понять этого человека даже железный Феликс. Даже гордыней, давшей метастазы во все клеточки мозга и частички души господина-товарища Труфанова (бывшего Илиодора), невозможно было объяснить его метания в погоне за карьерой или в стремлении завладеть вниманием соотечественников. При этом он совершенно искренне считал себя святым, метил в патриархи… И старательно добивал того, кто и помог ему взлететь. Вот и сейчас он обещал в очередной раз потоптаться на имени Распутина, хотя чекисты знали, сколько подлогов в его книге «Святой чёрт».

– Не сомневаюсь. Именно поэтому мы опубликовали вашу книгу, – очнулся от раздумий Феликс Эдмундович. – Так, вот ещё ваши проездные документы. Наши люди сопроводят вас и передадут с рук на руки местным товарищам.

Илиодор придирчиво изучил вручённые ему бумаги.

– Благодарю, – он встал, и Дзержинский вдруг почувствовал себя так, как будто это он был на приёме у Илиодора, а не Сергей Михайлович Труфанов – у всемогущего руководителя чрезвычайки.

* * *

Углубляясь в занесённые липким весенним снегом московские переулки, Илиодор размышлял о том, как создаст в России новую церковь. Он действительно видел себя патриархом. Ну не Тихон же, выбранный Собором, но не понимающий сути происходящего, оплакивающий поверженную империю и проклинающий народную власть, должен быть патриархом. Нет, Белавин – фигура проходная. А пока можно побыть и южно-русским митрополитом. Так думал Труфанов, когда, проходя мимо арки какого-то двора, вдруг явственно услышал голос Распутина:

– Иуда…

Он остолбенел, со страхом повернулся к арке, откуда прозвучал голос, увидел в темноте едва узнаваемый, но всё же тот самый силуэт сибирского старца, снова услышал его голос:

– Царя предал, меня предал и эту власть предашь, и народ предашь, и Бога предашь.

Илиодор вздрогнул всем телом, беспомощно повалился в сугроб. Схватился за грудь, где куда-то кануло сердце. Тут же подбежали два чекиста, что «пасли» его.

– Что такое, Сергей Михайлович?!

Илиодор с испугом ткнул пальцем в арочный мрак:

– Там! Там!

Один из чекистов бросился с наганом в тёмный двор. Но уже через пару минут вернулся оттуда озадаченный:

– Никого нет. Кто там был, Сергей Михайлович?

– Распутин! – выпалил Илиодор, но, увидев ироничные лица чекистов, добавил: – Можете мне не верить. Но там был он. Может, он выжил? Может, его сам дьявол на землю вернул?

Чекисты понимающе-снисходительно переглянулись. Один из них подал ему руку, помогая встать:

– Померещилось, Сергей Михайлович.

– Да если бы… – Илиодор хотел перекреститься, но правая рука его не слушалась.

* * *

В мрачном зале, где обычно проводил заседания своего общества мистер Х, белели только перчатки братьев. В этот раз там было темнее, чем обычно. Зато голос мистера Х звучал гулко и уверенно:

– Ну что ж, мы видим подъём антивоенного движения, мы видим, что Германия выдохлась, а значит, после России наступил черёд немецкой монархии. Думаю, что больших сложностей у нас здесь не будет. Важно не допустить к власти левых экстремистов. Крупнейшие промышленники готовы поддержать идею создания новой республики на территории Германии. А национальное унижение позволит заложить новую мину под любые международные договорённости и международные организации. Какие у вас есть вопросы?

– А что со скандинавскими монархиями? – прозвучал над длинным овальным столом вопрос из зала.

– Они послушны и не амбициозны. Кому-нибудь мешает английский король? – ироничным вопросом ответил мистер Х.

Тишина.

– Вот и прекрасно. Сегодня мы ещё опираемся на золото, но совсем недалёко то время, когда основную роль будут играть деньги одной страны, которые этой стране принадлежать не будут. Что ж, в следующий раз я планирую собрать вас уже летом.

* * *

И снова Кобылинский вошёл в общий зал в растерянности и волнении, и снова Николай Александрович встретил его с газетой недельной давности в руках. Хотел ему что-то зачитать из той самой газеты, но Кобылинский его опередил:

– Этого ещё нет в газетах. Большевики заключили мир с Германией. Они отдали немцам огромные территории и обязались выплатить контрибуцию.

Николай в расстройстве опустился на стул. Отложил в сторону газетные листы.

– Зачем они тогда брали власть? – спросил он в пустоту.

– Говорят о мировой революции, – неуверенно ответил Евгений Степанович. – И думаю, союзники всё равно доведут дело до конца. Силы центральных держав иссякли. И окрепшая сербская армия тоже начала наступление.

– Союзники… Как всегда… Придут снимать сливки… А наши жертвы даже никто не будет брать в расчёт, – государь говорил с большим трудом.

– Простите, Николай Александрович, но я полагаю, что этот мир – только хитрый ход Совнаркома. Они просто ждут удобного момента. И если захотят сохранить свою власть, то будут постепенно собирать всё лоскутное одеяло… – такими словами выразил свои надежды полковник.

– Откуда у вас сведения о сербской армии? – зацепился за единственную добрую весть император.

– Там есть мои друзья, верные люди передают мне их письма. Кроме того, из газет… Но, честно говоря, меня более всего беспокоит безопасность вашей семьи.

Николай Александрович тяжело вздохнул:

– На всё воля Божья… Евгений Степанович, я попрошу вас об одной услуге. Как друга.

Кобылинский склонил голову, давая понять, что готов оказать всю посильную помощь.

– Есть фамильные ценности, они ценны для нас не столько денежным содержанием, сколько именно своей родовой, исторической значимостью. Наше непредсказуемое будущее… В общем, я бы попросил вас принять их на хранение.

Кобылинский был ошарашен таким небывалым доверием, но быстро взял себя в руки. Между ним и Николаем Александровичем, хотели они того или нет, уже давно складывались доверительные, почти дружеские отношения.

– Я постараюсь сделать всё, что необходимо для их сбережения.

– Об этом будем знать только мы с вами, иначе это может навлечь на вас разного рода неприятности, – предупредил государь.

Кобылинский с грустной улыбкой заметил:

– Уже одно то, что мой отряд охраняет вас, может вызвать подозрения в отношении меня.

– Да, я понимаю. Все это понимают. Но… так получилось… в огромной стране осталось совсем немного людей, которым я могу доверять.

– Я признателен вам за это доверие…

* * *

В марте 1918 года перед Совнаркомом встал очень важный, требующий решения вопрос. В кабинете Ленина собрались Свердлов и Дзержинский.

– Товарищи, пришёл телеграф от товарища Урицкого из Петрограда. В связи с ситуацией на фронте и растущим числом контрреволюционных заговоров он предлагает перевезти бывшего великого князя Михаила Романова в Пермь. Полагаю, это правильное решение, – Ленин выжидательно посмотрел на соратников.

Первым отреагировал Свердлов:

– Владимир Ильич, для проведения такой операции всё готово. Люди Феликса Эдмундовича обеспечат транспортировку. Есть один вопрос: что будет с его женой и сыном?

Ленин поднялся со стула. Сделал неполный круг по кабинету, повернулся к главному чекисту:

– А что скажет товарищ Дзержинский?

– Вряд ли они представляют хоть какой-то интерес для монархических организаций. Права на престол они априори не имеют. Да и значительную часть этих узких кружков и руководителей мы держим под контролем. За право покинуть страну они сами предоставляют нам информацию. А о супруге Михаила Романова сложилось общее мнение, что она, по сути, собирала в своём салоне всех недовольных Распутиным и монархией, – рыцарь революции сохранял при этом абсолютно непроницаемое лицо, только некоторая задумчивость туманила его глаза.

– Итак, ваше решение, Феликс Эдмундович? – спросил Владимир Ильич.

– Если она добровольно не поедет с мужем, отпустим её на все четыре стороны. Полагаю, она и за границей сыграет нам на руку.

– Хорошо, – поддержал вождь, – пошлите телеграф Урицкому, пусть начинают действовать. Товарищ Троцкий всё время настаивает на суде над Романовыми. Но в нынешней обстановке, когда Советская республика находится в кольце фронтов, полагаю это невозможным. В то же время мы не можем допустить, чтобы семья бывшего царя оказалась под контролем врагов революции.

– Не можем… – согласился Свердлов.

– Кстати, этот великий князь просил, чтобы ему разрешили взять фамилию жены – Брасов, если не ошибаюсь, или Барсов, впрочем, неважно. Он хотел сменить фамилию, чтобы жить простым гражданином, но лично я этим вопросом заниматься не буду. Есть дела поважнее, чем определение статуса бывшего великого князя.

– Он легко может поменять фамилию и обратно, если вдруг представится случай, – глаза Свердлова под пенсне предупреждающе сузились.

– Надо, чтобы не представился!.. – просто определил Ленин.

* * *

7 марта 1918 года в дом Михаила Александровича в Гатчине настойчиво стали трезвонить и стучать одновременно. Служанка открыла дверь, и в прихожую ввалились гурьбой красноармейцы и комиссар красноармейских отрядов Пётр Львович Панах. У комиссара в руках был отпечатанный на машинке список. Не обращая внимания на домочадцев, он прочитал, как будто самому себе:

– Так, у нас ещё Зубов, Знамеровский, Власов… – поднял глаза на замерших Михаила и Джонсона. – Гражданин Романов, гражданин Джонсон, Петроградским советом принято решение об отправке вас в Пермь. Совнарком данное решение утвердил. Вопросы есть?

– Есть, – ответил великий князь, – а моя супруга и сын?

– Ваша супруга, по желанию, может следовать за вами, а может остаться проживать в Петрограде, – ответил Панах.

Наталья, не думая, заявила с порога другой комнаты:

– Я поеду с тобой.

Михаил поморщился от её скоропалительного решения, подошёл, взял за плечи и почти приказным тоном сказал:

– Ты останешься с Георгием, я тебе напишу, как только мы устроимся, дам телеграмму, в конце концов.

– Я думаю, так будет правильнее всего… – поддержал Джонсон.

Наталья заметно обмякла, расстроилась, но при комиссаре перечить не стала.

– Прошу вас быстро собраться, взять с собой всё необходимое. Мы перевезём вас в штабной вагон, – стараясь быть вежливым, объявил Панах.

Действительно, их отвезли в штабной вагон Панаха. В его комиссарское купе. Туда же свозили других арестованных по списку.

– Вас всё устраивает? – спросил Панах.

– Да… Если это возможно, мы хотели бы английский бифштекс, – невозмутимо попросил Михаил Александрович.

Панах вскинул брови:

– Английский бифштекс? Почему же нет? – и дал команду красноармейцу за своей спиной: – Сходи на вокзал, возьми там два английских бифштекса, если есть. Чай здесь заварим.

Красноармеец уже через десять минут принёс поднос с тарелками, на которых красовались два бифштекса, чай, хлеб, приборы. Михаил достал из портмоне деньги, чтобы рассчитаться, протянул их бойцу. Но появившийся в дверном проёме Панах его остановил:

– Вы арестант Советской власти. Благоволите деньги не платить. Советская власть за вас заплатит.

Михаил пожал плечами, убрал деньги обратно. Пододвинул тарелку к себе. Кивнул Джонсону:

– Пахнет недурно, – и начал с аппетитом налегать на еду.

– Обедайте, потом повезём вас к товарищу Урицкому, – сказал Панах, прежде чем уйти.

– Спасибо, – вместе ответили Михаил и Джонсон.

В открытых дверях купе остался красноармеец, который с вынужденным безразличием поглядывал, как человек, который ещё вчера мог стать царём, расправляется с обедом.

– Коля, может, ты всё-таки зря не принял предложение Бьюкенена и не уехал в Англию? – спросил вдруг Михаил секретаря и друга.

Джонсон, отрезая ножом кусок мяса, улыбнулся:

– Отчего же, как выясняется, английский бифштекс я могу есть и здесь.

– Надо, чтобы покормили камердинера и водителя! – вспомнил Михаил Александрович.

– Не извольте беспокоиться, им и остальным арестованным доставили то же самое, – красноармеец даже обрадовался, что ему довелось поговорить с братом царя.

Тот в ответ благодарно кивнул.

– А вы есть хотите? – спросил Джонсон бойца.

– Нас кормят, – попросту ответил тот.

* * *

Находиться в Петрограде становилось всё опаснее. Чекисты и многочисленные патрули арестовывали людей не только по спискам, но и «мели» мало-мальски подозрительных прямо с улиц. До начала красного террора оставалось два месяца. И вроде бы не беспечный Арсений Орлов всё же столкнулся с таким придирчивым патрулём на Фонтанке.

– Документы! – потребовал у него старший.

Орлов с почти заискивающей улыбкой достал документы. Старший патруля изучал бумагу подозрительно:

– Это чего? Вроде как на нашем, а не на нашем, – даже покрутил лист, но понятнее ему не стало.

Орлов, имитируя акцент, ответил:

– Я сербски солдат. Был раненый, был в госпитале.

– Ишь чего… А чего сейчас здесь делаешь?

– В Сербии немцы. Я тут женился, – Орлов старательно улыбался.

– И на ком ты, милок, женился? – старший, а за ним и ещё двое тоже стали улыбаться.

– Сестра в госпитале, – ответил Арсений.

– Ну-ну… Так ты православный?

– Да-да… – обрадовался «серб» Орлов, – одна вера у нас. Мы помним, что Россия за нас в войну вступила.

Старший, сдвинув брови, поправил:

– Война из-за того, что империалисты землю и деньги делят! Ясно?

– Да-да, все, кроме России. Россия и Сербия сёстры, а мы, – Орлов развёл руки, словно хотел обнять огромную страну, – братья.

– Ну-ну, – окончательно потеплел старший. – Ладно… Иди к своей сестричке…

Орлов, всё так же улыбаясь, убрал документы за пазуху. И только стали расходиться, как Орлов поскользнулся на предательском питерском тротуаре и у него сорвалось совсем другим голосом привычное «ах ты ж». Старший патруля остановился, оглянулся с подозрением. Орлов же поднялся из снега и заговорил на сербском, подмигивая старшему:

– Ругаться-то умею и на русском!

Старший покачал головой, но поверил, пошёл дальше. Арсений поправил шапку и тоже двинулся по улице. Но успокоился он только в своём подъезде. Правда, ненадолго. Стоило вставить ключ в замочную скважину, как он услышал с верхнего пролёта:

– Арсений?

Медленно, будто не его позвали, повернул голову, одновременно опуская руку в карман. Но увидел радостного Мельника.

– Костя? Ты ещё не уехал обратно в Сибирь?

– А я думал, что ты ещё там. Но Анна Александровна сказала, что ты здесь. Я тебя не первый день здесь караулю.

Орлов открыл дверь:

– Заходи.

Уже в гостиной они продолжили разговор.

– Я не смог уговорить Татьяну уехать со мной, – пожаловался Константин.

– А я потерял Анну. Она, наоборот, поехала за мной. Вот, – Орлов показал Мельнику записку Анны.

– Я поеду туда… Тут пусто. Группа офицеров, о которой говорил депутат Марков… В общем, частью ненадёжная, частью уже арестована. Марков, похоже, с немцами ведёт игру. А может, и с чекистами… – Мельник рассказывал с негодованием, которое передавалось Арсению. – Трепов побывал в ЧК, после этого начались аресты, а он вышел сухим из воды. Бенкендорф и Нейдгарт ездили к Мирбаху, но Вильгельму и немцам на семью… прости, Господи… плевать… – Мельник поднял предложенную Орловым рюмку, выпил залпом.

Орлов вдогонку опрокинул в рот свою.

Мельник продолжал:

– Генерала Гурко они тоже втянули в переговоры с немцами, но он, к чести его, быстро понял, что всё это пахнет изменой. Два раза его уже арестовывали.

– Да, я помню, он был последним, кто пытался восстановить дисциплину в армии.

– Что будем делать? – спросил Мельник.

– Я не нашёл Седова и Маламу… Не нашёл казаков Конвоя, которым можно было бы довериться. Надо искать людей на месте. И ещё… – Орлов задумался.

– Что?..

– Мы уже проиграли. Точнее, мы давно проиграли. Даже не в феврале прошлого года, даже не в девятьсот пятом. Много, много раньше…

– Ты что, Арсений, раскис? Скоро кончится война, союзники придут на помощь… – попытался ободрить товарища Константин.

Орлов вскинулся:

– Нет у нас союзников, Костя! И война эта не кончится ещё сто лет, а может, и больше… Она будет то затухать, то снова разгораться. И Россия будет раздражать весь мир – хоть монархия тут будет, хоть республика, хоть невесть что, если только это будет называться Россией!.. Всего год назад страну перевернуло, и вот у меня один вопрос: если мы проиграли, кто тогда выиграл? Кто победил?

Орлов налил себе и Мельнику по второй. Теперь уже он выпил залпом, а Мельник его догонял.

– Если честно, я тоже так думал… – признался Константин. – Меня тоже эти вопросы мучают, и хочется уехать на край света… Но… Я не могу оставить Татьяну… А она не покинет отца и семью… И что делать?

– Поедем в Тюмень, в Тобольск, пока ещё не поздно. Там Серёжа Марков. Там ещё есть люди. Надо попытаться уговорить императора на побег только с семьёй. Это почти безнадёжно, но, может, под страхом расправы от большевиков он всё же решится… У меня даже в отряде особого назначения и среди сопровождающих императора есть люди, – решился сказать Орлов.

Мельник тоже поделился своей тайной:

– Я деньги у отца Алексия оставил. Думал, для Седова… Там прилично. Хватит до любой границы.

– Я жду его. Пока ещё жду. У меня ещё есть люди, но… Их всё равно не хватит, чтобы спасти всех, кто сейчас с государем… Для этого дивизия нужна, как минимум.

– А теперь вот ещё и Михаила Александровича на Урал отправили… – задумчиво добавил Мельник. – Поедем, Арсений, обратно. Мне надо уговорить Татьяну уехать…

– Да… надо… – Орлов тоже погрузился в угрюмую задумчивость. Машинально налил ещё по рюмке, но они так и не выпили, просто сидели, погружённые в свои невесёлые мысли.