3

Если Россия уже вовсю, всеми своими губерниями, варилась в котле революции, то под германским котлом огонь только начинал заниматься. Однако не все это понимали.

В кабинете кайзера Вальтер Николаи докладывал:

– Помимо информации о полной деморализации русской армии и действиях украинских националистов, Ваше Величество, мы должны сообщить вам об активизации русских монархистов в Петрограде и Москве. Нельзя сказать, что они представляют собой сколько-нибудь реальную силу, скорее, это разрозненные группы, каждая из которых имеет свой центр и свою цель. Некоторые из них планируют обратиться с письмом к вам через Мирбаха.

– Ко мне? К врагу? – наигранно удивился Вильгельм. – Да ещё учитывая то, что Алиса, то есть ныне Александра, меня ненавидит?

– После отказа Англии принять семью Романовых им больше не к кому обратиться, – заметил начальник разведки.

– А что мы им ответим? – сам себе задал вопрос кайзер. – Горе побеждённым. Впрочем, всячески их заверяйте, что у нас всё под контролем. У нас всё под контролем, Фридрих? – с улыбкой посмотрел на Гемппа, стоявшего за спиной Николаи.

– Так точно, Ваше Величество, – подтянулся Гемпп, – под двойным контролем. Кроме нас действуют и англичане, а сейчас активнее стали проявлять себя Соединённые Штаты. Многие монархисты и офицеры занимают откровенно прогерманскую позицию. Гурко, Бенкендорф, Трепов, Краснов – все они практически легальные монархисты. Они и рассчитывают на помощь Германии.

– А наши люди в Тобольске?

– Наши люди в Тобольске постоянно требуют денег. Мы уже передали две крупные суммы через Ярошинского, но…

Вильгельм, не дослушав, почти крикнул:

– Так дайте ещё! Тем более, что их деньги ничего не стоят.

– Простите Ваше Величество, но наш агент… Он работает одновременно и на британцев, и на большевиков, – напомнил Фридрих.

Вильгельм, хохотнув, оценил:

– Достойный человек! Хорошая хватка! Но вы ведь это знаете?

– Да.

– Ну так и работайте с ним, учитывая эти обстоятельства. Меня же больше сейчас занимает Украина и то, что можно получить за мир с Советами.

– Ваше Величество, осмеливаюсь вам доложить об активизации левых в Германии… – попытался начать главный разговор Николаи.

Вильгельм несколько недовольно оборвал его:

– Полковник, ваше дело внешняя разведка, с внутренними врагами есть кому разбираться.

– Так точно, Ваше Величество. Но… именно внешние силы подпитывают наших социалистов.

Вальтер хотел было открыть папку, но Вильгельм упредил его:

– Я понял вас, передайте ваши данные рейхсканцлеру фон Гертлингу, а сами занимайтесь своей непосредственной работой.

Оба офицера щёлкнули каблуками и склонили головы.

– Напоследок скажу вам, что я доволен вашей службой, – сгладил свою резкость Вильгельм.

* * *

В феврале 1918-го Ледяной поход Добровольческой армии завяз в степях… На подходе к станице Мечетинской части Корнилова переправлялись через маленькую речушку, которая не замерзала зимой. Вокруг была непролазная грязь. Корниловцы с трудом проталкивали через эту грязную жижу орудия. А вокруг станицы, как в насмешку, лежал девственно чистый снег. Солдаты ругались, материли лошадей. Юнкера и бывшие гимназисты пытались не влезть в грязь по пояс, как уже пришлось сделать канонирам. За всем этим наблюдал на пригорке, куда взбиралилсь рота за ротой добровольцы, седой сухощавый старик-казак, божий одуванчик. Седов приметил его ещё снизу и, поравнявшись с ним наверху, остановился и спросил:

– А ты, отец, за кого будешь? За нас, за кадетов или за большевиков?

Старик внимательно, с хитрецой посмотрел на Седова. Чинно поправил картуз и ответил:

– А чего ты меня спрашиваешь? Вот кто из вас победит, за того и будем.

Седов постоял в задумчивости, потом резюмировал:

– Вот так и вся Россия. Стоит в сторонке, ждёт. Только как бы саму её, родимую, не отнесли на погост.

А в это время мимо них, как и все, утопая в грязи, проследовал генерал Богаевский, который, услышав этот диалог, бросил, даже не поворачивая головы:

– Ничего, ротмистр, как покажут себя большевики, спохватятся тогда казаки.

– О! А чего генерал не верхом? – удивился старик.

– Так у нас и командующий пешком идёт. Считает, что негоже верхом скакать, когда полковники, как простые солдаты, в колонне идут, – ответил Николай Яковлевич.

– Ишь ты… Так, может, и царь у вас в обозе идёт?

Седов заметно вздрогнул:

– Не идёт, отец. В Сибири он. И семья его в Сибири.

– А что ж, казаков в Сибири нет, чтобы отбить его? – сердечно и просто спросил старик, как о само собой разумеющемся.

– Не знаю, отец, – помотал головой Седов.

– Без царя-то ничего вам не светит. Надо же за веру, царя и отечество, а так – непонятно за что, – пояснил казак.

Седов ещё минуту постоял, раздумывая над словами старика, потом повернулся и, не прощаясь, пошёл. Старик снял картуз, поломал его в руках, размашисто перекрестил колонну, потом перекрестился сам. Тихо пробубнил себе под нос:

– Вы бы, робяты, сначала тех побили, кто царя предал…

* * *

В это время в Тобольске Соловьёв в очередной раз собирал вещи в саквояж. Матрона стояла рядом, стараясь выглядеть спокойной, но вопрошала требовательно:

– Боря, куда ты опять собираешься?

– В Тюмень, – ответил тот.

– Меня всё время оставляешь в Тобольске, а сам пропадаешь в Тюмени.

– Так требует дело.

Матрона с обидой и вызовом напомнила:

– Тебе Ерошка дал денег для меня, а ты мне ничего не передал!

Борис разогнулся, посмотрел на Матрону с ироничным сожалением:

– Ярошинский дал деньги на дело. Я передал тридцать пять тысяч для государыни. Неужели ты не знаешь, что они испытывают трудности? А она ещё умудряется посылать деньги в Петроград своим друзьям, тем, кому труднее.

– Да весь город о том говорит… Продукты им носят… – Матроне стало немного стыдно. Оказывалось, что Борис благородный помощник узников, а она донимает его недоверием.

– Мара, и у нас с тобой будут деньги. Много денег, – пообещал Борис.

Матрона тяжело вздохнула и отошла в сторону. Честно говоря, её всё меньше занимала судьба царской семьи, она переживала и мучилась от непредсказуемости собственной жизни. Ушла в гостиную, откуда Соловьёв услышал её голос:

– Деньги… Деньги… А когда любовь будет?

– Мара, ты по-прежнему упрекаешь меня, что я женился на тебе из-за твоей фамилии? – заговорил Борис примирительно. – Да сейчас за такую фамилию могут к стенке поставить. Так что никаких выгод я с этого не имею…

Матрона сидела на диване в глубокой задумчивости, по всему было видно, что она и сама не знает, как ко всему этому относиться. Но то, что её фамилия была для большевиков безусловным раздражителем, прекрасно понимала. Хотя только ли для большевиков? Впрочем, новая власть старалась активно использовать тех, кто предал в своё время Распутина, а теперь якобы прозрел, чтобы как можно больше дискредитировать власть царскую.

* * *

24 февраля 1918 года в большой зал губернаторского дома быстрым шагом вошёл растерянный Кобылинский. Император читал запоздалые газеты, Александра Фёдоровна с дочерями что-то вышивали, а в соседней комнате Гиббс и Жильяр занимались с Алексеем сразу тремя языками, и помогала им в этом жена самого Кобылинского Клавдия Михайловна (урождённая Битнер). Кобылинский ещё больше растерялся, застав такую идиллию. Клавдия Михайловна – женщина с добрым лицом и замечательным педагогическим талантом, первая почувствовала неладное. Вышла в зал, тревожно поглядела на мужа.

– Простите, Николай Александрович, – очнулся под её взглядом Евгений Степанович, – вынужден довести до вас очередную телеграмму советского правительства на моё имя.

Николай оторвался от газет. Вопросительно посмотрел на полковника.

Кобылинский начал читать: «Доводим до вашего сведения, что у советского правительства нет средств для содержания семьи бывшего царя. С этого дня гражданин Романов переводится на паёк красноармейца на сумму сто пятьдесят рублей».

– Чего-то подобного следовало ожидать, – спокойно констатировал Николай Александрович.

– Н-но… мы и так в режиме строгой экономии… Кроме того, как получить паёк, если вам запретили выход в город? – переживал Кобылинский.

– Если бы не посылки со всей России… и местные жители… – заговорила Александра Фёдоровна, которая понятия не имела о десятках писем с угрозами и проклятьями в адрес семьи, приходивших из разных губерний, которые Панкратов передал Кобылинскому.

– Да… – кивнул Александре Фёдоровне Кобылинский, – но… солдаты отряда очень нервничают по поводу жалования… А тут ещё это… По моим данным, в Тюмени и Екатеринбурге красноармейцам ввели жалование, которое в несколько раз превышает жалованье от Временного правительства. Уж не знаю, чему верить…

– Мда… – выдохнул вошедший Татищев.

– В Царском Селе голод… Мы читали в газете, – видимо, так императрица хотела ободрить всех.

– И вы умудряетесь даже в вашем положении отправлять туда помощь… – почти упрекнул Евгений Степанович. – Но у меня есть и другие сообщения.

– Что-то ещё похуже? – Николай Александрович поднялся и начал нервно расхаживать по комнате.

– Думаю, что вас это очень огорчит.

Николай Александрович остановился с вопрошающим взглядом. Кобылинский сначала достал другую телеграмму, потом вдруг смял её в кулаке:

– Правительство большевиков готово пойти на унизительный мир с Германией. Им нечем остановить наступление немцев на Петроград…

– Какой позор… – только и смог сказать враз побледневший император. К его глазам подступили слёзы. Из соседней комнаты выбежал Алёша, которого на время оставили в одиночестве, он кричал:

– Папа, зачем они ломают мою горку?! Мы её с таким трудом строили! Она же ниже той, которая была у девочек!

Николай Александрович подошёл к окну и увидел, как во дворе солдаты ломами и лопатами рушили горку, которую великие княжны, Нагорный и Седнёв построили для Алёши. Он повернулся к Кобылинскому.

– Простите… я не в силах это остановить, – смущённо отвёл взгляд в сторону полковник. – Комитет заявил, что с горки вы видите тех, кто идёт по улице, и можете подавать им условные сигналы.

Александра Фёдоровна возмутилась:

– Они подозревают младших детей?

Кобылинский промолчал. Что он мог ответить? Алёша вытер слёзы. Государь прижал сына к себе.

– Полагаю, с этим ещё можно смириться, но я даже подумать боюсь, что будет, когда власть в городе окончательно захватят большевики, – горько резюмировал Евгений Степанович.

И все смирились. Со всем, что услышали, со всем, что видели за окнами…