2

Не без приключений Арсений Орлов добрался в феврале до Севастополя. Два раза его чуть не арестовали. Помогло знание сербского и документы, сделанные ещё во время работы у Ерандакова и Спиридовича. Он продолжал собирать самых верных, тех, на кого мог положиться как на самого себя. Тех, для кого венценосная семья была не просто царской семьёй, но близкими, почти родными людьми. Тех, с кем можно было пойти на отчаянный и, скорее всего, последний в жизни риск. Поэтому он и направился сначала в Крым и долго стоял у дверей квартиры Павла Алексеевича Воронова и Ольги Клейнмихель.

Воронов в это время лежал на диване в пижаме, укрытый пледом. Ольга наливала ему в рюмку сердечные капли. В этот момент в дверь и позвонил Орлов.

– Я открою. Кого это принесло? – встревожилась Ольга, протягивая рюмку с лекарством мужу.

– Может, я сам? – начал было вставать Павел.

– Лежи, тебе пока нельзя много двигаться, – строго велела Ольга и для вящей убедительности остановила его раскрытой ладонью.

Когда Ольга открыла дверь, то с удивлением увидела на пороге одетого в штатское Орлова. Растерялась…

– Здравствуйте, Ольга Константиновна, – склонил голову Арсений.

– Арсений Андреевич? Как? Откуда? – запричитала хозяйка.

– Вы позволите войти? – напомнил ротмистр.

– Да-да, конечно. Павел Алексеевич лежит. Болен. Проходите. Я поставлю чай, – она отступила в сторону, чтобы пропустить Орлова через порог.

Когда Арсений вошёл в комнату, Воронов, увидев его, попытался встать. Но Орлов упредил его движение:

– Лежите-лежите, Павел Алексеевич.

– Нет уж, ротмистр, я встану. И обниму вас, – с трудом поднялся.

Офицеры обнялись.

– Что с вами? – заглянул в глаза моряка разведчик.

Воронов в ответ постучал указательным пальцем по груди.

– Давно? – спросил Арсений, уже поняв, что на Воронова ему рассчитывать не приходится.

– С тех пор как офицеров яхты «Штандарт» казнили. А меня вот Бог спас чьими-то молитвами… – печально ответил Павел.

– Догадываюсь, чьими… – грустно констатировал Арсений. – Простите, не знал о вашем состоянии. В нынешнем хаосе люди теряются…

Воронов перевёл потерянный взгляд на окна.

– Я тоже молюсь о ней и о них, – сказал он.

– Сейчас нужна, прости меня, Господи, не молитва, а дело, – заметил ротмистр. – Сразу скажу, что я и приехал за помощью. Собираю всех, кому просто не может быть безразлична их семья.

Услышав его слова, на пороге с подносом замерла Ольга.

– Как они там? – спросил Воронов, стараясь не обращать внимания на испуг жены.

– С каждым днём всё хуже. Когда большевики окончательно захватят власть в губернии, думаю, их участь… будет решена. У нас осталось, возможно, несколько недель. Провалились две группы, посланные из Москвы и Петрограда. По глупости провалились. По самоуверенности… Мы ещё с осени планировали захватить пароход и через Обдорск идти на Мурманск, где стоят так называемые союзники, но государь напрочь отказался ехать без всей свиты сопровождающих, чем просто поставил крест на всех наших планах. Мои люди стали разъезжаться. Государь отказался бежать без тех, кто последовал за ним в Сибирь, но мы решили весной, как только вскроются реки, всё же захватить пароход и хоть даже и силой, но вывезти Романовых, Боткиных, учителей… в Обдорск. У красных нет там таких сил, чтобы остановить пароход…

Пользуясь отсутствием жены, которая вышла на кухню, Воронов твёрдо сказал:

– Как только реки вскроются, я прибуду в Тобольск. Пошлёте мне телеграф на этот адрес – куда прибыть…

Ольга вернулась, поставила поднос с чаем на стол и взмолилась:

– Он не может! У него сердце! Его даже из Добровольческой армии погнали.

– Оля, прекрати! – оборвал её муж.

Она умолкла. Орлов попытался как-то разрядить обстановку:

– Ароматный у вас чай, Ольга Константиновна.

– С крымскими травами. Очень полезен для здоровья… – ответила та.

– А я вдруг вспомнил Ливадию… – прикрыл глаза Воронов, – как мы с государем в теннис играли, а девочки… девочки ставки делали, кто подачу проиграет… Ставка – конфеты… – Воронов витал в воспоминаниях, улыбался, но потом лицо его посмурнело. – Ведь и подумать никто не мог, что буквально через год-два начнётся такая война – и страна рухнет.

– В России всегда так будет. Чтобы восстать, как феникс, надо сгореть дотла, – задумчиво продолжил Арсений. – Беда в том, что государь наотрез отказывается оставить людей, которые последовали за ним под арест и в ссылку, – Орлов грустно посмотрел на Воронова. – Вижу, что зря вас побеспокоил. Но очень нужны люди для отчаянной и, возможно, последней попытки…

– Я поеду, – твёрдо сказал Павел.

– До вокзала дойдёшь, а потом? С тобой придётся нянчиться, а там помощь нужна, – со слезами на глазах напомнила Ольга.

– Не стоит, Павел Алексеевич. Видно, не судьба, – согласился с Ольгой Арсений. – Что ж, я пойду… – поднялся из-за стола, со значением подмигнув Воронову – мол, слышал слова про весну.

– Да что же вы так скоро?! Хоть чай допейте, – расстроилась Ольга.

– У меня… точнее у них, очень мало времени, – ответил Орлов.

– Вы это знаете или чувствуете? – спросила Ольга.

– И то, и другое. Простите, что побеспокоил, – Орлов даже не пытался скрыть, что очень расстроен.

Он дежурно кивнул Воронову и направился в прихожую. Быстро открыл дверь и вышел в подъезд. Возможно, великой княжне Ольге Николаевне послание Воронова и доставило бы радость, но, пожалуй, страданий не меньше. Ольга Клейнмихель не успела догнать ротмистра, да она, впрочем, и не хотела. Дверь захлопнулась. Она вернулась в комнату и впервые в жизни увидела слёзы на глазах мужа. Села на край дивана, взяла его за руку.

– Если с ними что-то случится, мне придётся с этим жить всю оставшуюся жизнь… – всхлипнул Павел.

– Ты сначала сам выживи, – почти потребовала Ольга.

Оба замолкли, каждый смотрел куда-то в своё пространство. Общей у них была только безвестность.

* * *

Из Севастополя Орлов направился морем в Одессу. В городе было неспокойно. Ещё с лета прошлого года там свирепствовали бандиты, которых Временное правительство выпустило из тюрем, а в ноябре Одесса стала столицей Украинской народной республики. Весь декабрь большевики и гайдамаки выясняли, чья же в Одессе власть. Центральной Раде помогли румыны. Видных большевиков арестовали и расстреляли, Красную гвардию разоружили. Но Одесса оставалась центром большевицкой агитации и разведки. На то она была и Одесса… Советское правительство в Харькове объявило Центральной Раде войну. В Одессе вспыхнуло восстание левых сил, и к середине января она была освобождена от войск Центральной Рады. Городом правил Совет, в котором заправляли большевики, эсеры и анархисты. Даже знаменитый Мишка Япончик отличился в борьбе за советскую власть…

Вся эта местечковая политическая чехарда мало интересовала Орлова, которого спасал сербский паспорт и буквально звериное чутьё на любую опасность. Ему нужен был Николай Деменков, и он нашёл его в военном госпитале, где раненого охраняли матросы из его же экипажа, потому как большевикам удалось захватить несколько боевых кораблей, и судьба многих офицеров оказалась трагичной: пуля – и в воду.

Арсений смог войти в больничную палату только после того, как Деменков, узнав его, приподнялся на локтях и крикнул:

– Арсений Андреевич!

Тогда преграждавший ему путь здоровенный матрос оглянулся, кивнул и сделал шаг в сторону.

– Лежи-лежи, Николай Дмитриевич, – с широкой улыбкой Арсений подошёл к кровати своего старого товарища.

– Почему-то я ждал кого-то… И вот, ты… Откуда? – Деменков и радовался, и волновался.

Орлов многозначительно подмигнул:

– Оттуда, – и выложил из внутреннего кармана конверт на грудь Деменкову.

Деменков поднёс конверт к глазам, и к ним сразу подступили слёзы.

– Мария Николаевна! Машенька! – глянул с тревогой на Орлова. – Ты их видел?

– Как тебя, Николай Дмитриевич. И…им нужна помощь.

– Я готов, – Деменков даже попытался встать.

– Не рви сердце. И швы… Я разговаривал с врачом, прежде чем зайти к тебе, – пояснил Арсений, присаживаясь на край кровати. – Он сказал, что тебя крепко распластали. Перитонит. Так что ты нескоро встанешь на ноги, – и Орлов почти слово в слово повторил план, который рассказывал Воронову. – Нам нужны хорошие моряки. Но ты сильно болен…

– Что есть, то есть. Но как только встану… я и матросы, ребята мои… Реки вскроются, и я, как штык, у тебя – в Тобольске или Тюмени, где скажешь. Просто пришли на «Стерегущий» телеграф: «Привет от Марии», – и я буду…

– Боюсь, время уже уйдёт, – оборвал браваду друга Орлов. – Знаешь, это просто заклятье какое-то. Те, кто готов вспомнить о долге и клятве, прикованы к больничным койкам. Ты, Воронов, ещё пара офицеров ранены, многие расстреляны, другие рассеяны… Те же, кто на ногах, либо не понимают опасности, либо заняты только собственной судьбой. Либо… – он сделал паузу, – авантюристы и дураки.

– Неужели никто… – не верилось Николаю.

Орлов не дал ему договорить:

– Никто. Получается, вся наша славная элита только для себя и жила.

– И что будет дальше? – спросил, скорее, риторически Николай Деменков.

– То, что было уже не раз. Земля Русская вырастит новую элиту. Настоящую. Только вопрос – не разъест ли и её дворянско-мещанский душок?

– Что будешь делать, Арсений?

– Я пойду до конца. У меня ещё есть люди разведки Генштаба… Не смог вот найти Маламу. Он как в воду канул. Офицеры Конвоя, которых отпустил по своей воле император, частью покинули Петроград в неизвестном направлении, частью уже погибли… У меня есть несколько человек, с которыми я служил до Конвоя. Казаки… выжидают. Тимофей Ксенофонтович, если помнишь, он с Марией Фёдоровной. А где Пилипенко, одному Богу известно. Со мной только Марков… Седов где-то потерялся… Может, и нет его уже.

Какое-то время старые друзья смотрели друг другу в глаза. Арсений вдруг сказал:

– Как только встанешь на ноги, уезжай куда-нибудь за границу. В этом городе оставаться опасно.

– А ты? Ехал бы в свою любимую Сербию… – почти обиженно ответил Николай.

– Да я бы не прочь. Там живёт одна удивительная женщина… – перед мысленным взором Арсения мелькнул томный взгляд Сенки. – Но здесь у меня Аня, поэтому я останусь в любом случае. Отец у меня покоится в Тихом океане, мать под Петроградом, а мне, может, отведено место где-нибудь в сердце нашей Евразии…

– В Сибири? – уловил Деменков. – Романтично, но не прагматично…

– А сюда немцы идут. Румыны хозяйничают, пока хозяева не подоспели… Это уж точно… Никакой романтики и прагматики тоже не вижу. Так что поправляйся, Коля, и уноси ноги отсюда, – Арсений наклонился, чтобы обнять друга.

Тот чуть приподнялся навстречу:

– Свидимся ли ещё? Поклонись Машеньке… Марии Николаевне… Рубашку, что сшила мне, берегу… Но я буду ждать от тебя телеграф, когда реки вскроются. Пароход до Обдорска и Мурманска я проведу. И матросы верные есть…

– Спасибо тебе за верность. Марии Николаевне поклонюсь, – пообещал Орлов.

* * *

В Тобольске пока ещё жизнь была размеренной и почти спокойной. Местный Совет без особой надобности семью не тревожил, целиком доверяя Кобылинскому и солдатскому комитету отряда особого назначения. Хуже становилось с продуктами, но как раз в этом вопросе, к удивлению солдат отряда, царская семья была скромна и непритязательна. Самое главное – ещё была разрешена переписка…

В выделенном ему кабинете император много читал и писал письма. Однажды, когда он писал матери и сёстрам, к нему вошли Ольга и Татьяна. У Татьяны на руках сидел руках бульдог Ортино, которого подарил ей Дмитрий Малама. А у Ольги, видимо, был поначалу какой-то вопрос к отцу, но, увидев, что он занят письмом, она смутилась и спросила:

– Папа, не помешаем?

Николай отложил бумаги, улыбнулся:

– Нет, как раз пишу императрице Марии Фёдоровне, – снова улыбнулся, – пишу о вас вашей бабушке.

– Ты надеешься, что письмо до неё дойдёт? – усомнилась Татьяна, а Ортино заворочался у неё на руках.

– До сих пор всеми правдами-неправдами это удавалось. А вы почему никому не пишете? Мария, вот, Деменкову написала. И думаю, он это письмо получит, – император, как заговорщик, подмигнул старшей дочери.

Ольга, отвернувшись к окну, грустно ответила:

– Мне писать некому. Разве что Анне Александровне… И нашему учителю русского языка – Петру Васильевичу. Ему и пишу…

– А я бы написала Маламе… – вдруг призналась Татьяна, но тут же осеклась, потому как вспомнила о помолвке с сербским принцем, и внесла необходимые коррективы: – О том, что его подарок жив-здоров… – погладила пса. – Вот только где он сейчас?

– Возможно, и он не знает, где сейчас мы… – император подошёл к старшей дочери, взял её за плечи. Он тоже вспомнил человека из прошлой жизни, а именно Павла Воронова.

– Хочется в Ливадию… – тихо сказала Ольга, – и чтобы всё это, всё, что произошло за последний год, оказалось страшным сном.

Николай Александрович хотел было что-то сказать о предстоящем пробуждении, но вдруг понял, что все слова об этом не имеют никакого значения. Как христианин, он благодарил Бога за каждый прожитый день и вовсе не хотел напоминать дочерям, что любой из этих дней может стать последним, во всяком случае для него…

– Ты напиши Маламе, – сказал он Татьяне совсем другое, – напиши, а когда прояснится, где он и что с ним, отправишь.

– И правда… – согласилась та.

Ольга грустно улыбнулась, она поняла эту нехитрую тактику отца. Поцеловала его в щёку и потянула из кабинета за собой Татьяну:

– Папе надо закончить письмо бабушке и тётям…

– А я пойду напишу Маламе…

* * *

Между тем в это самое время двадцатисемилетний статный и рослый ротмистр Дмитрий Малама шёл по железнодорожной станции где-то между Киевом и Одессой. В отличие от многих бывших офицеров он был при погонах и держался гордо и сурово – будто напрашивался на неприятности. Между составами сновали люди с мешками и котомками, среди них были и дезертиры. Интеллигенты и дворяне испуганно шарахались ото всех. Малама выглядел просто вызывающе в этой разношёрстной толпе. Следом за Маламой шёл такой же статный человек, в котором можно было угадать офицера, но он был без погон и без кокарды на фуражке. Неприятности вынырнули навстречу ротмистру в виде трёх разухабистых солдат с петлюровскими трезубцами на шапках. Один из них, видимо, старший, остановил Маламу:

– А ну, стой! Хто такой будешь, шо вырядився як пугало?!

Малама остановился с безразличным видом:

– Сам-то кто будешь?

– Мы гайдамаки! Слыхав? – унтер был небольшого роста, однако голову с хохляцкой гордостью вскидывал на офицера так, что, казалось, она вот-вот взлетит.

– А по мне, вы остатки тридцать четвёртого корпуса генерала Скоропадского. Солдаты русской армии, – просто напомнил Дмитрий.

Человек, похожий на офицера, за спиной Маламы остановился, выжидая, закурил.

– Так то ж при царе было. А теперя у нас своя армия, – напомнил унтер.

– Теперь у каждого дурака своя армия, – скривил губы Малама.

– Зубы-то не скаль. Для начала сымай свои погоны, а потом мы тебя до штабу спровадим. Там и проверим: дурак ты или нет.

Малама спокойно осмотрел всю троицу, будто взвесил каждого. Потом спокойно заявил:

– Погоны не ты мне давал, не тебе и снимать. И Скоропадский ваш скоро падёт. Фамилия его сама за себя говорит.

Два солдата за спиной унтера передёрнули затворы винтовок, унтер полез в кобуру за наганом. Но Малама всех опередил. Унтера он отправил в нокаут одним ударом, солдат двумя руками схватил за шеи и начал душить. Офицер, что курил неподалёку, подскочил, выхватил у них винтовки. У старшего предусмотрительно забрал наган.

– Уходим, ротмистр, уходим. Набегут сейчас, – позвал он.

Малама, не спрашивая ни о чем, кинулся за нежданным помощником под колёса вагона, на параллельный путь. Они добежали до каких-то складов и там уже нашли место, чтобы перевести дух.

Офицер представился:

– Штабс-капитан Кобылин, – протянул руку.

– Малама, – ответил на рукопожатие Дмитрий.

– Уж не родственник ли генерала известного?.. – изумился Кобылин.

– Сын.

Кобылин присвистнул:

– И что, домой пробиваетесь?

– Не знаю. С одной стороны – немцы да румыны, с другой – большевики, а посередине – вообще не понять кто.

– Так, может, вместе? – обрадовался Кобылин. – Я к Михаилу Гордеевичу иду. К полковнику Дроздовскому. Он из Румынии большой отряд ведёт в Добровольческую армию. И сразу скажу: я монархист. Теперь это как клеймо.

Малама, улыбнувшись, ответил:

– Монархист? Значит, нам по пути.

– Вот только погоны… – штабс-капитану было стыдно за себя, но об осторожности ротмистру напомнить следовало. – Я вас, конечно, понимаю… однако далеко мы так не уйдём. Вчера на этой станции и офицеров, и большевиков вместе расстреляли. Без всякого суда. Мне вот не хочется за так помирать.

Малама вздохнул:

– Как там у Гоголя? «Русь, куда ж несёшься ты? Дай ответ. Не даёт ответа». Ладно… погоны мы себе ещё вернём… – он потянулся к своим.

Кобылин отвернулся, будто перед ним раздевалась девушка. Дмитрий аккуратно положил оторванные погоны на грязный станционный снег, словно присваивал звание терзаемой со всех сторон малороссийской земле. Встал и отдал им честь. Кобылин тоже вскинул руку, но потом напомнил:

– И кокарду…

* * *

Вернувшись в Петроград, Орлов отыскал маленькую квартирку, где скрывалась Анна Александровна Танеева (Вырубова). За последнее время ей пришлось столько пережить, что она боялась ходить по людным улицам, боялась шагов в подъезде, стука в дверь и… нового ареста. Но сидеть сложа руки, когда её близкие находятся в далёком, неизвестном ей Тобольске, она тоже не могла. Потому очень обрадовалась приходу Арсения.

Встретила она ротмистра в чёрном траурном платье, опираясь на костыль. Арсений с содроганием увидел на лбу Анны Александровны глубокий шрам, который остался от удара прикладом в тюрьме.

Они сидели в полумраке холодной комнаты. Резко постаревшая, почти превратившаяся в бабушку Вырубова куталась в пуховый платок.

– Может, рюмочку с мороза? У меня есть немного водки и даже коньяк, – предложила Анна Александровна.

– Не откажусь, – согласился Орлов.

Профессионально соблюдая трезвость, он вдруг почувствовал, что очень устал за последнее время. Кроме того, в разговоре с этой женщиной ему не хватало решимости, а может, наоборот, какого-то внутреннего спокойствия. Он боялся поднимать на неё глаза, чтобы его взгляд не выдал сострадания.

Анна встала, достала из небольшого серванта графин, из кухни принесла хлеб, немного масла на блюдце. Сделала для Орлова бутерброд. Поставила две рюмки на стол.

– Я вообще-то не пью… – предупредила Анна Александровна, – но вот сегодня была в храме. Сорок дней папе. И, знаете, пели его Литургию…

– Примите мои соболезнования, Анна Александровна. Я слышал о вашей утрате, – Орлов поднял свою рюмку.

– Помянем… – вздохнула Анна и, выпив, с непривычки прижала ладонь ко рту. – Да, мы с вами вынуждены прятаться. Ещё до смерти отца я на что-то надеялась… Мне думалось, верилось, что русский народ поймёт, какую страшную ошибку он совершает, и освободит узников в Тобольске. А теперь… теперь мне кажется, что пробудилось самое страшное, самое ужасное, что дремало в народе…

– Я бы сказал, что те, кто ещё недавно называл себя цветом, элитой нашего народа, оказались хуже него. Народ, он вопреки всему через год, два, пять лет всё равно снова выстроит Россию, как уже не раз бывало, – ответил ей Арсений, и она была рада их полному взаимопониманию. – Но очень больно видеть такое предательство. Очень больно… – добавил Орлов.

– Я часто вспоминаю, какие телеграммы слал Григорий императору накануне войны. Он лежал после ранения в больнице в Тюмени. Если бы государь его тогда услышал!.. Он писал, что реки крови прольются, что и государство, и царство будут погублены… – вспоминала Анна.

– Простите, Анна Александровна, при всем уважении к Григорию Ефимовичу могу только сказать, что иного выбора у государя не было. Сербия… Вы же помните, – в свою очередь напомнил Арсений.

– Не знаю, не знаю… Налейте ещё, даже стало немного теплее, – она приветливо улыбнулась.

Ротмистр бережно разлил остатки коньяка из графина в рюмки.

– Теперь пустили слухи, что Керенский давал офицерам два миллиона рублей на освобождение царской семьи из Тобольска. А они эти деньги прогуляли и пропили. Я бы поверил, если бы не знал о телеграммах Керенского в Тобольск, где он требует усилить надзор за семьёй, за всеми приезжающими в Тобольск. Хотя… кто знает, может, он подыгрывал и нашим и вашим. Мне это сообщили мои бывшие сослуживцы…

– Ваши друзья служили новой власти?! – удивлённо взглянула Вырубова.

– Да. И продолжают служить. Некоторые сознательно, потому что хотят остаться в России, некоторые… ну… вы понимаете… – объяснить всего Арсений не мог даже Анне Александровне, в которой был абсолютно уверен.

– Понимаю, – она положила ладонь на его руку, подтверждая своё глубокое к нему доверие. – Вы сказали, что привезли письма…

– Да! Вот! – обрадовался перемене темы Орлов и торопливо достал из-за пазухи несколько конвертов. – Тут и от Александры Фёдоровны, и от великих княжон.

Вырубова распечатала одно из них. Удивилась:

– Это же береста? Аликс писала на бересте! И… это церковнославянский… Она переписывает молитвы… Господи! Ей всегда с трудом давался церковнославянский. Она великопостный канон только на русском читала… Как я вам благодарна, Арсений Андреевич!

– Может, это и лишнее… но прошу: никогда никому не говорите, кто доставлял вам письма… – всё же предупредил Арсений.

– Что вы?! Я всё прекрасно понимаю. Если дошло до того, что некоторые верные государю люди обратились за помощью к немцам… Верить нельзя никому! Я всё это испытала на себе…

– Простите за ненужную предосторожность. У меня осталось не так много адресов, куда я могу приходить, не опасаясь ареста. А о немцах я тоже слышал. Но теперь им не нужны посулы русской аристократии, они возьмут всё сами по закону войны. Если только… – он задумался.

– Что – если?

– У них не начнётся то же самое, что у нас.

– Вы думаете?.. – усомнилась Анна Александровна.

Орлов не дал ей закончить вопрос:

– У меня есть сведения из Европы… Берлин и Вена на очереди. Полагаю, и Турция станет другой…

– Вы не сдаётесь? Вы всё же надеетесь? – Вырубова скорее утверждала, чем спрашивала.

– Нет… Но вы же знаете государя. Даже если мы возьмёмся вывезти семью, он на это не согласится. Ему нужны все, кто последовал за ним… И мать-императрица…

Анна договорила за Орлова:

– Но это невозможно! Я поражена вашим упорством – вы не опустили рук, – она подошла к комоду и достала из верхнего ящика толстую тетрадь, – если бы вы прочитали это, то, возможно… у вас не было бы таких надежд.

Орлов, сдвинув брови, спросил:

– Что это?

– Это пророчества и высказывания Григория. Я собирала их несколько лет. Очень хочу сохранить это для потомков. Ищу верного человека, который это сделает, потому что моя судьба непредсказуема.

– И что там? Ну… о будущем? – нетерпеливо спросил ротмистр.

– Молох. Кровавый молох… – печально ответила Вырубова. – Как-то я разбирала каракули Григория на одной из записок, которые не могла разобрать государыня. И… прочитала: «…ближние и предадут»… Что же мы от народа хотим?

Орлов потупился, задумался. Вырубова встрепенулась:

– А как там Аннушка моя?.. – помолчала. – И ваша…

Орлов вздрогнул:

– Аня?.. Она уехала за мной в Сибирь, и теперь я не знаю, где она, что с ней, и буквально разрываюсь на две половины.

– Я не говорила ни вам, ни ей… Но однажды Григорий, увидев в окно, как вы идёте с ней в Царском Селе, сказал, что на таких, как вы с Аней, и выстоит Россия. А вам вот что скажу: вы сами не видите её где-то совсем рядом с собой. Даже удивляюсь, ведь у вас такие навыки. Если она поехала за вами, значит, где-то совсем рядом.

– Да… я уже об этом думал… Просто… Я узнал об этом только в Петрограде. Мы решили не переписываться, не хотел навлекать на неё подозрений, но, видимо, сделал только хуже…

– Хочу вас спросить… – не решалась Анна Александровна.

Арсений вопросительно посмотрел на подругу государыни.

– У меня сейчас не так всё хорошо, но я хотела бы дать вам немного денег. Вам нужнее… Возьмёте? – Вырубова будто стеснялась своего предложения.

– От вас возьму, – просто ответил Орлов.

– И письма… для них… Я быстро… – она взяла бумагу и чернильный карандаш.

Арсений тихо сидел рядом, боясь потревожить ход мыслей этой удивительной, стойкой женщины, и с удовольствием наблюдал, как она вдохновенно и любовно пишет, порой погружаясь в воспоминания…

* * *

В последние дни Борис Соловьёв стал замкнутым, уходил вечером, приходил за полночь. Матрона испытывала гулкое чувство тревоги, ей снились странные, если не сказать пророческие, сны. Она пыталась истово молиться, как отец, но у неё не получалось. А ещё ей было просто по-женски одиноко. Обычно она провожала его в прихожей, где Соловьёв надевал верхнюю одежду. Матрона стояла рядом. Одевшись, Борис сухо и коротко сообщал: «Вернусь поздно». А иногда добавлял: «Ужин можешь не готовить».

Вот и сейчас Матрона потянулась, чтобы поцеловать его на прощанье, но он небрежно её отстранил:

– Не до нежностей…

Обиженная женщина повернулась и ушла в комнату. Услышала, как хлопнула входная дверь. Подошла к окну, которое сверху было покрыто вязью изморози. Увидела, как по улице, по плохо протоптанной тропинке с трудом пробирается Соловьёв.

В этот раз она долго всматривалась в сумерки, до рези в глазах, словно могла увидеть, в какую сторону отправился её муж. И вдруг изморозь на стекле стала обретать черты отца. Она увидела, как Григорий Ефимович с печалью смотрит на неё, а потом услышала его голос:

– Уезжай…

Матрона испуганно вздрогнула, видение пропало. Что это было? Выглянул из потустороннего мира отец или, наоборот, провалился в темноту её обиженный и больной разум?

Она бросилась к комоду, нашла там тетради Бориса. Листала их, растирая по щекам слёзы, но ничего в них не понимала. Там были шифры, непонятные странные символы… О свастике Матрона не имела понятия. С горечью отбросила их в сторону.

Оделась, но потом села на сундук в прихожей и заревела уже в голос, как простая русская баба, которой и уйти хочется, и в то же время понимает она, что никому и нигде не нужна…

* * *

А вот в Финляндии февраль выдался мягкий, что называется европейский. Великий князь Кирилл Владимирович, первый «революционер» Дома Романовых, и его супруга Виктория склонились над младенцем Владимиром Кирилловичем. Ещё совсем недавно Кирилл героически перевёл беременную жену по льду Финского залива на «ту сторону». Это казалось невозможным, но они это сделали.

– Да, сын наш родился в тяжёлое время. В изгнании… – констатировал, наклонившись над спящим сыном, Кирилл Владимирович.

– Они не выбирают времена… И мне кажется, мы все заслужили то, что с нами происходит… – резонно напомнила Виктория Фёдоровна мужу.

– Ничего, возможно, ему предстоит стать… – Кирилл Владимирович осёкся, не решаясь сказать даже верной жене. – Ну… ты понимаешь…

– Для начала тебе надо будет объяснить свою службу Временному правительству… – упрекнула Виктория.

– Несколько дней… Ерунда… Это как раз нетрудно. Я был в ответственности за людей, за весь гвардейский экипаж. В военное время в столице нужен был порядок, – легко и цинично парировал князь, но потом с грустью добавил: – Мы не думали, что всё так повернётся, мы надеялись на Михаила. Впрочем, ты и без меня всё знаешь.

– Ну и замечательно, только оставь эти рассуждения для прессы, – усмехнулась супруга и подкрутила мужу опустившийся завиток усов, точно готовила его к встрече с той самой прессой. – Что-нибудь слышно о твоих братьях? – разумеется, она спрашивала о собственных братьях Кирилла, а не об императоре и Михаиле Александровиче.

– Их освободил атаман Шкуро. Они перебрались на Черноморское побережье. Надеюсь, Борис и Андрей смогут выехать в Европу.

Виктория оторвалась от кроватки с младенцем и посмотрела на мужа.

– А вот семья Ники вряд ли сможет куда-то выехать… – её слова прозвучали как упрёк.

Кирилл чуть обиженно, несмело возразил:

– Из-за их ареста я подал в отставку!

– И слава Богу! Сейчас бы сидел в Петропавловских казематах! – напомнила она о судьбе остальных.

– Да, ты права…

Кирилл подошёл к окну, потом обернулся и вдруг увидел Распутина, стоявшего у кроватки младенца Владимира. Услышал его голос: «Не будет он царём, и дети его царями не будут, предали вы царя…». Кирилл вздрогнул, тряхнул головой, сбрасывая морок, и увидел на месте Распутина Викторию.

– Ты что-то сказала? – испуганно спросил он.

– Я говорю, не будет он спать. Может, ещё раз покормить надо. Позови няню…

Кирилл проговорил в замешательстве:

– Да-да… сейчас, дорогая…

– Слава Богу, Маша и Кира спят… – вспомнила о дочерях Виктория.

А ещё она вдруг вспомнила, как Ники на заседании Государственного совета настаивал на лишении Кирилла прав на престолонаследие, и только решение Виктории принять Православие спасло эти права. Всё же Кирилл был третьим в списке наследников, после Алёши и Михаила. А теперь… теперь мог бы стать первым, хоть и был женат на двоюродной сестре, пусть и принцессе Эдинбургской. Сейчас она больше опасалась неосмотрительного выхода Кирилла с красным бантом в февральские смутные дни прошлого года и его контактов с Временным правительством. Этого ему могли не простить… Виктория смотрела на младенца, пытаясь разглядеть в нём не только прелестного малыша, но и возможного наследника Российского престола.

* * *

Над Тобольском зависло серое, как застиранная простыня в госпитале, низкое небо, оно цеплялось за древний кремль и золочёные кресты Софийского собора. В Дом свободы, бывший губернаторский дом, февральский ветер приносил запоздалые вести. В общем зале император читал старую газету. Александра Фёдоровна выводила на бересте молитвы на церковнославянском, девочки вышивали, Алёша играл солдатиками на столе.

– Ну вот и новый декрет. Представляешь, дорогая, первого февраля нынче не было! – не выдержав, возмутился Николай Александрович.

– Они что, стали и дни отменять? – подняла взгляд на мужа Александра Фёдоровна.

– Они просто подогнали наш календарь под европейский. Сегодня, получается, семнадцатое февраля. Газеты опаздывают…

– Чем им русский календарь не угодил? – подивилась императрица.

– Это не удар по календарю, это удар по Церкви. Сначала отменяют венчание и вводят декрет о гражданском браке, потом отделяют Церковь от государства и школы… Теперь вот календарь… – задумчиво пояснил Николай Александрович.

– Значит, теперь Новый год будет до Рождества? – быстро сообразил Алёша.

– Да… значит… Всё с ног на голову… – ответил император сыну и погрузился в тяжёлые думы. – И с немцами хотят помириться, а нас обвиняли в подготовке сепаратного мира…

– Немцы придут и возьмут всё, что могут взять, какие бы перемирия ни заключали… – добавила Александра.

– Сюда немцы точно не дойдут, а вот большевики скоро тут будут, – решилась вставить своё слово Ольга Николаевна.

Но и без большевиков в Доме становилось всё тревожнее. Советская власть не считала нужным платить жалованье солдатам отряда особого назначения. Дисциплина и взаимодействие с солдатским комитетом держались на авторитете Кобылинского и Аксюты, но ропот шёл уже нешуточный. Чем-то пытался ещё помогать глава местного совета Пигнатти, собирали какие-то средства местные. Но, как говаривал порой князь Долгоруков, «революция – штука заразная», и потому, казалось, и в тихом Тобольске что-то скоро должно было перемениться. И, конечно же, не в лучшую для венценосных пленников сторону…

В Тобольске всё больше становилось дезертиров и тыловиков – солдат, которые группами бродили по городу, а могли и часами стоять у губернаторского дома, пытаясь высмотреть, чем там можно поживиться. То, о чём некогда предупреждал Панкратов, случилось однажды ночью. Толпа пьяных солдат вдруг предприняла штурм Дома свободы. «Мы кровушку на войне проливали!», «Отдайте нам Николашку, он нам жалованье должен!», – кричали они и требовали себе какое-то дополнительное жалованье. Некоторые были вооружены. Ясно было одно – они пришли грабить, и каких ещё гадостей от них можно было ждать, приходилось только догадываться. Это был, конечно, не штурм в полном смысле этого слова, а скорее, пьяный набег, но великие княжны и горничные очень испугались. Однако солдатский комитет и Кобылинский быстро нашли общий язык. Кобылинский приказал расставленным стрелкам и пулемётчикам открыть огонь. Сначала предупредительный…

– Вы что – по своим стрелять будете?! – раздался голос из темноты.

– Свои на фронте полегли, мы вас там не видели! – откликнулся кто-то поумнее из караульных.

– Вот же ж гнида! – ответил ему тот же голос, из-за дерева высунулась рука с револьвером, но тут грохнул выстрел непонятно откуда, и человек с револьвером повалился в снег.

Нападавшие, словно в Средневековье, попытались с разбега тараном пробить ворота бревном. Кто-то из штурмующих бросил камень в окно, зазвенело разбитое стекло. С балкона над парадным входом длинной очередью ответил пулемёт. Но направляющего из группы с бревном опять подстрелил кто-то с другой стороны. Тот упал, а следом, по инерции, попадали и остальные. Бревно заскользило, отбрасывая незадачливых штурмовиков.

Сам Кобылинский наблюдал за этим набегом, давая команды солдатам, переходя от окна к окну и предупреждая охраняемых, чтобы они держались подальше от окон.

– Хороший стрелок, – оценил полковник.

А в это время его слова повторил Константин Мельник с другой стороны событий:

– Ты хорошо стреляешь, – сказал он Орлову, когда на снегу остались лежать несколько бандитов, а остальные разбежались. – Но стреляли мы по своим солдатам. Я убил или ранил двоих…

– Я точно убил пятерых, – спокойно отчитался Орлов, – и стреляли мы не по солдатам, а по дезертирам и бандитам. Полагаю, ты бы не задумываясь начал стрелять, если бы они напали на дом напротив, в котором живёт Татьяна…

– Да, ты прав… – облегчённо вздохнул Константин.

– Ещё и солдаты Кобылинского настреляли немало… Завтра Совет прибежит разбираться…

– Пора уходить с этого чердака. Скоро прибудет какая-никакая милиция, а нам незачем с ними встречаться, – позвал Орлов.

Мельник ещё раз выглянул в слуховое окно, ему показалось, что за забором вокруг губернаторского дома есть какое-то движение. Но Орлов потянул его за рукав.

Между тем Кобылинский, тихо постучав, вошёл в спальню императора и Александры Фёдоровны. Они вместе с Алёшей стояли у окна. Все были спокойны.

– Всё хорошо? – спросил Евгений Степанович.

– Всё хорошо, – ответил Николай Александрович, – а у вас?

– И у нас. Кто-то нам помогал. Не знаете, кто? – с лёгким подозрением спросил Кобылинский.

– Хотел бы я знать, кому ещё небезразлична наша судьба, – с иронией ответил Николай Александрович.

Кобылинский смутился, ещё немного постоял в дверном проёме и отправился в комнату, где жили представители Комитета. Вместе им придётся давать отчёт местной милиции и Тобольскому совету.

Но никто из них не видел человека, который тоже наблюдал за пьяным штурмом губернаторского дома. Это был Павел Данилович Хохряков. Увидев достойную организацию охраны дома, он сплюнул себе под ноги и, сам того не зная, практически повторил знаменитую фразу, приписываемую вождю революции, сказав:

«Мы пойдём другим фарватером!».