Глава девятая

1

Странная была эта гражданская война в 1918 году. На огромных пространствах страны собирались разные по численности вооружённые группы людей, у каждого из которых была какая-то своя идея или так им казалось. Но только красные силой, убеждением и принуждением, страхом, в конце концов, собирали свою армию в мощный и беспощадный кулак.

Февраль ворвался в заснеженные Донские степи стылым ветром, мокрыми метелями и принёс тревожные ожидания, которые заменяли людям надежды.

Утопая в сугробах, двигалась по этим степям колонна Добровольческой армии под командованием генерала Корнилова. В сугробах вязли лошади, люди, орудия, которые выталкивали враскачку. Сквозь метель со своим батальоном шёл и Николай Яковлевич Седов. Думать он ни о чём не мог, потому шёл и молился, и даже не услышал, как по снежной целине его догнал вестовой.

– Ротмистр, генерал Попов приказывает вашей роте повернуть к станице, вроде как там казацкая старшина пополнение обещала. Роту свою – туда, – он махнул рукой, показывая, куда, – и, не дожидаясь ответа, поскакал дальше, зарываясь в сугробах.

Седов посмотрел ему вслед с полным безразличием, потом дал простуженным, хриплым голосом команду:

– Рота! Вправо принять, идём на станицу.

Станица – несколько мазанок и церквушка – чуть виднелась сквозь пургу. Лениво повернула к ней рота Седова. Но тут по колонне со стороны станицы открыли артиллерийский огонь. Метнулись в серую непролазность неба сугробы вперемешку с комьями земли.

– Ложись! – крикнул своим Седов.

Четыре взрыва полыхнули рядом, зацепило одного юнкера, он истошно кричал. Следующий снаряд разорвался прямо рядом с Седовым. Седов поднял голову, отряхивая припорошившие его снег и землю. Осмотрелся, сохраняя хладнокровное спокойствие уже не раз попадавшего под обстрел человека. И вдруг обстрел прекратился – так же внезапно, как и начался.

– Все живы? Раненые есть? – оглянулся на залёгшую роту Николай.

Юнкера и солдаты молчали, слегка подняв головы.

– Поднимаемся цепью, бегом! – сам встал первым Седов. За ним поднялась рота. Теперь уже резво и озлобленно. Но никто по ним больше не стрелял.

В станицу входили почти шагом. Вблизи она оказалась больше – пурга и косогор скрывали большие дома, которые не видны были с марша. На всякий случай прочесали дворы. Но никого, кроме старых казаков, казацкой старшины, да баб с детишками, так и не нашли. Старых казаков Седов собрал на станичном майдане, устало смотрел, как они подкручивают седые усы, позвякивают наградами.

– Ты прости, ротмистр, не доглядели, – говорил ему самый старый, с окладистой бородой георгиевский кавалер. – Откуда они взялись, неведомо. Пушки, думаю, в снег зарыли ещё при отходе, чтобы вас встретить. Микола порубал их. А два орудия – вон и они там же.

– Хорошо, что наших серьёзно не зацепили, – скупо ответил Николай Яковлевич. Подошёл к двум пушкам, из которых по ним вели огонь. Рядом лежали порубленные красноармейцы. Один из юнкеров, увидев эту картину, сложился пополам, метнул на снег съеденную на обед ячневую кашу…

– Что там за пополнение у вас? – поморщившись на юнкера, обратился Седов к старикам.

– Мы молодёжи сказали, что надо в поход, так вот… Пойдём в курень, – позвал тот, кого старший назвал Миколой.

В курене на лавке сидели, ожидая своей участи, пять безусых юнцов. Когда вошли Седов и старые казаки, они как один встали, подтянулись. Седов осмотрел эту пацанскую подмогу с иронией:

– Это пополнение?

– Да, – в голос ответили ему старики.

– Моложе, чем мои юнкера… Целых пять пластунов…

Подошёл к тому, который выглядел старше, спросил:

– Почему воевать хочешь?

– Дед сказал – надо, – поднял плечо юнец, и это больше походило на «а я почём знаю?».

Ротмистр устало вздохнул:

– Пойдём. Все пошли. За мной.

Снова вернулись на позиции к тем самым орудиям. Седов подвёл молодых казаков к трупам красноармейцев. Казаки смотрели на убитых во все глаза.

– Вот так на куски рубить сможете? – сухо спросил Николай Яковлевич.

Казачки молчали, потупившись. Тот, с которым разговаривал Седов, смотрел на такого же юного красного с широко открытыми мёртвыми глазами. Разруб от плеча сиял у него почти до груди.

– Ну так как? Сможете так рубить? – жёстче и громче переспросил Седов.

Казачки совсем смутились. Седов повернулся к георгиевскому кавалеру и сказал-спросил с упрёком:

– Ну вот и пополнились. А где мужики-то?

– С войны, почитай, половина не вернулась. В Галиции проклятой полегли, – ответил тот грустно.

Седов, глядя на молодых казачков, решил:

– Вот что… пусть мужают. А там поглядим. Горячего поесть дадите?

– Да нешто мы не русские люди?! – искренне обрадовался старый казак. – Макарка, беги, скажи бабам, чтобы накрыли стол. Да так, чтоб всё было!

– Интересно, а красных, если те победят, они так же привечать будут? – тихо спросил соседа один из юнкеров.

Наступавший и на белых, и на красных, и на зелёных, и на всех остальных голод ещё не охватил Дон, так что станица угощала, не скупясь. Юнкеров и офицеров развели по хатам, молодки даже заигрывали с теми, кто им понравился, а Седов уселся за один стол со старшиной и подумал, что, может, в последний раз они так празднуют, правда, непонятно что. Побед ещё не было, да и будут ли, а уж радости от тех побед стоит ли ожидать?..

* * *

А вот Петроград в феврале восемнадцатого уже начинал голодать. Хлеб и продукты меняли на столовое серебро и фамильное золото. Арсений Орлов шёл по улицам и не узнавал родного города. Казалось, на его изящный архитектурный скелет был натянут тугой туман, на котором ярко выделялись красные заплаты флагов и транспарантов. Из тумана выходили навстречу то испуганные обыватели, то отряды матросов и солдат, то вездесущие патрули, а иногда выезжали автомобили. Столица убежала отсюда в древнюю Москву, но можно было догадываться, что и там картина весьма похожая. Может быть, только без былого европейского глянца.

В подъезде его дома пахло сыростью и гнилой рыбой. На входе в свою квартиру Арсений замер. По всему было видно, что она давно пуста. Пыль, серый свет в окнах, холод и тишина. Он подошёл к столу в гостиной, за которым они с Аней по утрам пили кофе, и увидел на нём записку: «Уехала за тобой. Аня». Вот и всё, что оставила на бумаге рука любимой. Он со вздохом сел за стол, произнеся своё коронное «ах ты ж».

Неожиданно вспомнил о некой медсестре Аннушке из Текутьевской больницы в Тюмени и выругал себя, что сразу не проверил, не сходил туда. Ему захотелось обратно, в Сибирь, где, как ни странно, было уютнее и спокойнее. Но надо было найти Анну Александровну Вырубову, пройтись по старым связям. Ещё он надеялся, что Василий Андреевич Ерандаков на свободе и удастся встретиться и с ним. О Спиридовиче ему было известно, что тот какое-то время провёл в тюрьме Петропавловской крепости, но потом под большой денежный залог был выпущен на свободу и благополучно исчез.

Арсений подошёл к окну, выглянул на улицу. Пожалуй, Петроград можно было лишать имени Петра Великого, решил он. Вернутся ли на эти разукрашенные красными полотнищами улицы тени Пушкина, Гоголя, Достоевского?..

* * *

Это было тихое, но торжественное событие. Привезённую отцом Алексием Абалакскую икону Пресвятой Богородицы «Знамение» установили в гостиной, в красном углу. Отец Алексий, два монаха из Абалака и три монахини из Иоанно-Введенского монастыря вдохновенно читали-пели акафист Божией Матери. В комнате собралась вся семья. Алёшу перенесли прямо с кроватью. Сзади стояли Татищев, Долгоруков, Кобылинский, Трупп, Боткин, Анна Демидова, Александра Теглева, Седнёв и Нагорный.

Отец Алексий с надрывом читал акафист Абалакской иконе:

«Радуйся, всякия болезни исцеляющая; радуйся, вся недуги отгоняющая. Радуйся, любовию серафимскою присногорящая; радуйся, души и сердца наша любовию божественною воспламеняющая. Радуйся, огнь Божества в Себе вместившая; радуйся, пламя страстей наших изменяющая. Радуйся, от огня грехов-наго верующих в Тя соблюдающая; радуйся, от огня геенского любящих Тя избавляющая. Радуйся, от запаления огненнаго жилища наша сохраняющая; радуйся, света Твоего зарями мрак неведения нашего разгоняющая. Радуйся, теплая наша заступнице и усердная к Богу о нас молитвеннице; радуйся, святая святых большая. Радуйся, Мати Дево, всепетая христиан похвало».

Александра Фёдоровна тихо плакала. У всех были просветлённые лица. Кобылинский стоял, сжав челюсти. Его собственная должность в этот момент казалась ему несправедливой, даже подлой. Слеза катилась и по щеке Татищева. Государь же твёрдо и с искренней верой смотрел на лик Богородицы. В комнату вошёл было Панкратов, но молча остановился на пороге. А в его спину буквально уткнулся Никольский и тоже замер. Так они и стояли до конца этой пронзительной службы.

После молебна семья и свита по очереди подходили к кресту и прикладывались к чудотворному образу. Нагорный на руках поднёс к иконе Алёшу. Теперь уже Панкратов нетерпеливо подошёл к государю.

– Скажите священнику, что арест его отменили. Похоже, Владыка смог убедить Совет в его невиновности. Но икону надо будет вернуть.

– Иначе и быть не могло, – ответил император, – Богородица действительно народная заступница.

Панкратов недоверчиво глянул на Алёшу:

– Думаете полегчает?

– Не думаем. Верим, – ответил Николай Александрович.

– Ну-ну, – хмыкнул старый революционер, развернулся и вышел. Никольский поспешил за ним.

А семья осталась стоять у иконы. Отец Алексий клал перед ней поклоны, благодаря Божию Матерь за избавление от ареста.

* * *

В кои-то веки Кобылинский сам пришёл в солдатский комитет своего отряда. Не любил он там бывать, потому как боевому полковнику чаще всего приходилось выступать просителем.

В комитете сидели трое, все они чувствовали себя какими-никакими начальниками. Один из них как раз был секретарём на собрании, где принимали недавний рапорт Панкратова об отставке, второй – из недавно присланных Петроградом, видимо, большевик, и третий, по фамилии Кирсев, – унтер, который и был председателем комитета. Четвёртым был сам Панкратов, у которого в последнее время отношения с комитетом не очень ладились из-за прибывших из Петрограда новых стрелков.

– Деньги кончились. Я полагаю, что надо идти в город, – просто, без околичностей сказал Евгений Степанович.

– Совет ничего не даст. А наши арестанты ещё и собак кормят, и посылки посылают, – буркнул Кирсев.

– Я и не думаю о Совете, я собираюсь пойти к конкретным людям. Буду просить взаймы…

– Вы же понимаете, это как на ветер выбросить, – пожал плечами Панкратов.

– Понимаю. Но другого выхода, кроме этого, у нас нет.

Кирсев, который даже не удосужился встать перед старшим по званию, ехидно поправил:

– Это у вас нет.

– Хорошо, пусть у меня, – спокойно согласился Кобылинский, – об одном прошу, не надо говорить об этом Николаю Александровичу и Александре Фёдоровне.

– Даже и не думал. А вы поторопитесь, боюсь, что скоро большевики проявят себя в полную силу, – Панкратов покосился на питерского товарища, который с ухмылкой, но внимательно слушал.

Кобылинский с интересом глянул на Панкратова:

– Вы же вроде социалист, а большевиков не очень-то жалуете?

– Они узурпировали власть. Но думаю, в Сибири у них этот номер не пройдёт. Сибирь может жить как отдельное государство. Богатств и людей здесь хватит, – Панкратов не боялся высказывать свои политические убеждения нигде и никогда.

– Россию делить? – наморщил лоб полковник. – Думаю, уж простите за прямоту, всякий, кто с такой идеей выйдет, заранее обречён на поражение.

– Поживём – увидим, – Панкратову все умозаключения полковника были безразличны. – И вот ещё что: будьте в городе осторожнее, я не пошутил насчёт большевиков. У местных идиотов из Совета в тюрьме их сидит больше, чем солдат в тобольском гарнизоне. И помните о тех письмах, которые приходят на имя Николая Александровича, что я вам показывал. Которые не елеем мазаны…

– Да, я знаю… – отмахнулся Евгений Степанович.

К обеду он действительно ушёл в город.

Николай Александрович и так знал о печальном состоянии дел с обеспечением пленников и отряда, потому и пригласил к себе камердинера. Старенький согбенный Чемодуров вошёл тихо, улыбнулся покорно и радостно:

– Звали, Ваше Величество?

Николай повернулся к старику от окна, где стоял, сделал несколько шагов, чтобы смотреть глаза в глаза.

– Звал, Терентий Иванович, – император опустил взгляд, он не мог смотреть в доброе лицо старого слуги, – я… должен сказать, что у нас закончились средства. Я не смогу больше платить слугам, потому каждый может уйти.

У Чемодурова к глазам мгновенно подступили слёзы, он едва сдерживал рыдания.

– Куда же мне идти? У меня никого нет, кроме вас. Никуда я не пойду…

Николай подошёл ещё ближе, взял старика за хрупкие плечи. Он часто моргал, чтобы не показать своих собственных слёз. Чемодуров же плакать не стеснялся.

– У меня скопилось жалование за несколько лет, тратить-то мне особо некуда было… Возьми, государь, там нам всем ещё на некоторое время хватит. А я с вами останусь. До конца…

Николай Александрович чуть не всхлипнул, прижал к груди плачущего старика.

– Добрый мой старый и верный слуга. Добрый мой Терентий Иванович!

Так они стояли ещё долго и плакали уже оба – царь и слуга.

* * *

В конце января комиссар Панкратов написал рапорт в солдатский комитет:

«В комитет Отряда особого назначения комиссара В. С. Панкратова заявление. Ввиду того, что за последнее время в Отряде особого назначения наблюдается трение между ротами, вызываемое моим присутствием в Отряде как комиссара, назначенного ещё в августе 1917 года Временным правительством, и не желая углублять этого трения, я в интересах дела общегосударственной важности слагаю с себя полномочия и прошу выдать мне письменное подтверждение основательности моей мотивировки. Хотелось бы верить, что с моим уходом дальнейшее обострение между ротами Отряда прекратится и Отряд выполнит свой долг перед родиной. В. Панкратов. Январь 24 дня 1918 г. Тобольск».

Комитет ответил ему письменным согласием, и 26 января без особых прощаний с семьёй Панкратов и Никольский покинули бывший губернаторский дом. А положение арестованной семьи с этого дня стало только ухудшаться.

* * *

Снежно, но на удивление не холодно было в феврале 1918-го в Тобольске. Великие княжны с удовольствием гуляли во дворе. Печально смотрели на разрушенную солдатами горку. В карауле рядом со входом стоял Николай Ильин.

– В другое время можно было бы горку построить. Теперь для Алёши, – Мария хозяйственно осмотрела сугробы.

– Какие ему горки? – напомнила Ольга о болезни цесаревича.

– А мы бы мягкую, сугробы вокруг. И небольшую, чтобы комитетчики не придирались. Он выздоравливает, скоро на улицу выйдет, – решила за всех Мария.

– Так хочется по городу пройти, – Татьяна с грустью смотрела на забор.

Анастасия же, завидев Ильина, сделала несколько шагов в его сторону.

– Здравствуйте, – улыбнулась она.

Ильин был явно смущён. Смотрел строго перед собой, вытянулся, как британский гвардеец у королевского дворца.

– Здравствуйте, Анастасия Николаевна, – тихо ответил он.

– Охраняете? – задала княжна глупый вопрос.

– Так точно, – потом вдруг перешёл на шёпот: – Пока ещё мы охраняем. Но в город прибыли новые отряды. Говорят, от большевиков. Что от того будет, только догадываться можно.

Анастасия заговорщически шепнула в ответ:

– Но вы ведь здесь не так просто оказались?

Николай отмолчался. Анастасия моргнула ему обоими глазами: мол, всё понимаю, молчу. Между тем старшие начали строить горку для Алексея. За всем этим наблюдали в окно Николай и Александра.

– Алексею стало значительно лучше, может быть, разрешим ему выйти на улицу, к сёстрам? Джой и тот не выдержал, оставил хозяина и убежал играть, – задалась вопросом Александра Фёдоровна.

– Не знаю. Евгений Сергеевич просил пока потерпеть, – ответил император.

– Сидней читает ему, но в глазах у Алёши тоска.

Николай Александрович подошёл и нежно обнял Александру за плечи:

– Он вчера перед сном спросил меня, убьют нас здесь или куда-то повезут.

Александра заметно вздрогнула, повернулась лицом к мужу:

– Почему ему приходят такие мысли?

– Дорогая, разве тебе они не приходят? Оля говорила со мной о том же. И… Евгений Сергеевич… Наверное, только Маша и Настя стараются об этом не думать.

– А как мы верили в этих людей ещё год назад!

Николай Александрович по привычке подошёл к окну.

– Я всегда вспоминаю своего деда – Освободителя, так они его прозвали… Он дал народу много свобод, освобождал славян по всем Балканам. А террористы на него охотились… И… убили.

Это было так…

1 марта 1881 года по набережной Екатерининского канала двигался кортеж императора Александра Второго из Михайловского замка в Зимний дворец. Оставалось каких-то 100 метров до Инженерной улицы… Кортеж состоял из шести конных казаков охраны, кареты государя (на козлах двое – кучер и ординарец унтер-офицер), за ней отдельные сани, в которых сидели полицмейстер полковник Дворжицкий, начальник охранной стражи Отдельного корпуса жандармов капитан Кох и командир лейб-гвардии Терского казачьего эскадрона собственного Его Величества Конвоя ротмистр Кулебякин. Именно здесь террорист-народоволец Николай Рысаков бросил бомбу под карету. После взрыва он сам упал рядом, будучи ранен. Когда дым развеялся, стало понятно, что кроме Рысакова тяжело ранены казак и мальчик, что тащил за собой салазки по набережной. У кареты государя оторвало заднюю стенку, но он был жив и невредим, сам вышел из кареты.

– Что с государем?! – прокричал Дворжицкий.

– Надо немедленно уезжать отсюда! – разумно потребовал Кох.

– Слава Богу, я уцелел, но вот… – государь их не слышал, он склонился над стонущим мальчиком.

– Ещё слава ли Богу? – скривился, приподнявшись на локтях Николай Рысаков.

В это время к императору бросился другой террорист, по фамилии Гриневицкий. Он бросил бомбу прямо под ноги Александру. Снова взрыв. Сам Гриневицкий упал без сознания. Император же полусидел, опираясь на чугунную ограду канала, из остатков его ног ручьями бежала кровь. Рядом лежали погибшие казаки, Кулебякин тоже был тяжело ранен. Император со слезами на глазах смотрел на ребёнка. Дворжицкий и Кох склонились над царём. Угасая на глазах, он попросил:

– Несите меня во дворец, там… умереть…

Сколько раз Николай Александрович прокручивал эту картину из собственных воспоминаний, рассказов родных и очевидцев в своей голове? Но почему-то видение умирающего мальчика заслоняло убитого деда, сани, что привезли его во дворец, залитые его кровью…

– Тогда, первого марта, писатель Иван Аксаков произнёс пламенную речь в славянском благотворительном обществе: «И скорбь, и горе, и стыд – вот что ощущает теперь русское сердце…», – процитировал Николай Александрович супруге.

– Хорошие слова, – Александра смахнула ладонью выкатившуюся слезу.

– Я думаю о том, что сегодня ощущает русское сердце. И… что скажут о нас?.. Знаешь, что тогда было самым важным? – спросил Николай.

– Что, милый?

– Народ проклинал цареубийц, люди плакали в храмах на панихидах… И не только в России.

– Его нельзя было спасти? – Александра Фёдоровна взяла мужа за руку.

– Я слышал от отца, что старший Боткин, который, как и Евгений Сергеевич, был лейб-медиком, сказал, что, если бы перетянули жгутом ноги… Н-но… может, это уже просто дворцовые легенды. Сани, в которых привезли императора, были до краёв полны крови.

– А мальчик?

– Мальчик умер через три дня…

– А в чём он был виноват перед этими убийцами? – всколыхнулась всем телом Александра Фёдоровна.

В это время в комнату вошли Алёша и Сидней Гиббс. Император и Александра повернулись к ним. Оба с каким-то мистическим страхом посмотрели на Алёшу. Алёша словно почувствовал это:

– Папа? Мама? Я что, всё ещё так плохо выгляжу?

Николай быстро собрался духом:

– Нет, уже много лучше. Что вы читали?

– Шерлока Холмса. Но уже на английском, – расплылся в улыбке цесаревич.

* * *

В один из хмурых дней полковник Кобылинский и председатель солдатского комитета Кирсев привели в Дом свободы нового священника вместо арестованного отца Алексия. Для знакомства собрали всю семью и прислугу в гостиной.

– Это ваш новый священник – отец Владимир. Прошу любить и жаловать, – сухо представил Кирсев.

Все с неким подозрением и удивлением взирали на новое лицо.

– Ну, вы тут поклоны бейте, а у нас ещё дела есть, – буркнул Кирсев, развернулся и ушёл. За ним последовал молчавший всё это время Кобылинский. Несколько растерянный священник остался один на один с семьёй.

Алёша не выдержал первым:

– А где наш отец Алексий? Он мне икону чудотворную привозил…

– Его всё же арестовали. У него в доме обыск был. Но… – отец Владимир смиренно посмотрел по сторонам, – думаю, сделано это с дальним прицелом. Им Владыка нужен… Постараюсь отца Алексия вам заменить, вот хор только не заменишь…

– А что монахини? – встревожилась Александра Фёдоровна.

– Им тоже запретили… – опустил голову батюшка.

– Значит, девочки, петь будем мы сами, – обратилась к дочерям императрица.

Те кивнули в ответ.

– А сейчас давайте помолимся за освобождение отца Алексия, – предложил отец Владимир.

– Давайте, – первым подскочил Алёша.

Все поднялись, чтобы начать молебен.