2

Январь 1918-го выдался стылым и голодным. В Донских степях носился ледяной ветер, а в городах царили испанка и тиф. Гражданская война представляла собой очаговое поражение единого организма России, причём никакой закономерности в появлении новых метастазов не было. Ленин и большевики заклинали бушующую бездну, надеясь на спасение первого в мире пролетарского государства, пассионарии сражались явно и тайно, а основная масса населения просто ждала, чем всё это кончится.

Под Ростовом только что сформированная Добровольческая армия вмерзала в стылые окопы. Мороз и ветер были и против белых, и против красных, и против тех, кто пытался отсидеться на печи в хате.

Седов смотрел в бинокль, как навстречу этому ветру и беспорядочной пальбе его роты поднялись красные цепи. Молча, без всяких там «ура». Они падали от точных попаданий юнкеров, несколько раз вместе с ними падало красное знамя, но они снова его поднимали.

Николай Яковлевич двинулся по окопу, подбадривая юнкеров. Застрочил пулемёт, за щитком которого примостились два бывалых казака. Навстречу Седову вышел полковник.

– Удержите атаку? – спросил он прямо в ухо.

– Эту удержим, за следующую не ручаюсь, – ответил Седов. – Вы посмотрите на них!

Полковник с грустью глядел на юнцов-юнкеров, на молодых офицеров. Снова склонился к уху Николая Яковлевича:

– Генерал Боровский сказал, что Корнилов не будет удерживать Ростов. Справедливо полагает, что сил для этого нет.

– Это и так понятно, – кивнул Седов, – надо побыстрее вывести людей из-под этой кувалды. Они подтягивают артиллерию. В станицах народ на нашей стороне, но боятся мести большевиков.

– Потерпите, братцы, потерпите. Думаю, приказ отходить не заставит себя ждать, – постарался успокоить его полковник и двинулся дальше по окопу к следующей роте. Седов проводил его равнодушным взглядом, потом снова посмотрел в бинокль туда, где залегли красные цепи. Рядом с ним восторженный юнкер закричал:

– Ага! Вжались! За веру, царя и отечество! – и тут же получил пулю прямо в лоб, скатился на дно окопа с широко открытыми удивлёнными глазами. Седов перекрестился и склонился над ним, закрыл ему веки. Взял его винтовку и, резко вскинув, выстрелил в сторону красных. Командир в кожаной куртке, только-только поднявшийся, чтобы повести свой отряд в атаку, после его выстрела плюхнулся на снег. Седов удовлетворённо прокашлялся. Далее оставалось наблюдать, как отползают на свои позиции красногвардейцы после гибели командира и неудачной атаки.

И тут он увидел, как с фланга по красным ударил конный эскадрон, заставляя тех бежать. Он всмотрелся в бинокль, глядя на офицера, который командовал стремительной атакой.

– Ах ты ж сорвиголова! Ты же нам время даёшь! – Седов невольно принял присказку Орлова и прокричал приказ по окопу: – Беглым по бегущим! Наших не зацепите!

А метель уже торопливо хоронила русских, убитых русскими…

* * *

В Сибири зима выдалась в тот год тёплая и снежная, а главное – не голодная. Сибиряки были вольными и запасливыми людьми, от века не знали крепостного права, кормились не только с полей, но и от лесов и рек, и к любой власти сохраняли резонное недоверие. А к свергнутой – по большей части сострадание, хотя многие из них оказались в Сибири именно благодаря ей.

В приёмной Тобольского епископа Гермогена после Нового года было малолюдно. Поздравители и просители растаяли с Рождеством. Народ привычно рубил иордани к Крещению. В кабинете Владыки сидели отец Алексий и Константин Мельник. Гермоген был подчёркнуто суров и немногословен, перебирал правой рукой чётки. Левой он держал перед ослабевшими глазами развёрнутое письмо, которое привёз от депутата Маркова поручик Мельник. Наконец он отложил лист, снял очки, внимательно посмотрел на Мельника.

– Доведётся, передайте Маркову, что я, в отличие от депутатов Государственной Думы, не менял своих убеждений, и не надо напоминать мне о патриархе Гермогене, – сухо сказал он. – Не думаю, что та Смута была меньше нынешней. Тогда-то хоть за царя бились, а теперь вот против. Минина и Пожарского ныне не вижу. Почему не вижу? Потому как все думают о своём, и никто не думает о вечном, никто не думает о России.

– Строго судите, Владыко, – опустил глаза Константин.

– Я не сужу, я просто вижу. Что вижу, о том и говорю, – осадил его епископ.

– И… у меня ещё средства и ценности для нашего дела. Хранить их в гостинице, возить с собой весьма опасно. Хотелось бы, чтобы они были сохранены до прибытия верных людей. Если они уже не здесь… – Мельник вопросительно взглянул на Владыку.

– Отец Алексий, сбереги, – кивнул равнодушно Гермоген священнику.

Тот взял пухлый конверт, который достал из-за пазухи Мельник.

– Я слышал, что сюда отправилась группа Соколова… От Пуришкевича, – то ли спросил, то ли сообщил Мельник.

– Я тоже пока только слышал. Ко мне не приходили. А вот монастырь какая-то группа ограбила… – то ли ответил, то ли рассказал Гермоген.

– Чего ещё ждать, когда столько душегубов из тюрем выпустили, – резонно прокомментировал Константин.

– Что там в Тюмени? – спросил епископ.

– Похоже, ничего. Толком власти нет. И людей, о которых говорили Раевские, тоже нет. У них, видимо, игра такая. Детская. Хотел спросить вас, Владыко, о Борисе Соловьёве…

Гермоген стал ещё суровее.

– Ничего про этого человека не знаю и знать не хочу. Я не менял своё отношение к Распутину и людям вокруг него. На царя обиды не держал и не держу, потому и вы здесь. А за каждым пронырой не уследишь, да и надо ли?

– Благодарю вас, Владыко. Мне бы хотелось встретиться с Татьяной Евгеньевной Боткиной. Но пока тайно.

Гермоген с вопросом в глазах посмотрел на отца Алексия. Тот ответил:

– Здесь я могу помочь. Они как раз собирались сегодня на вечернюю службу. Приходите ко мне, я найду повод, чтобы она пришла ко мне домой.

– Благодарю, Владыко, – Мельник встал, чтобы откланяться. В этот момент епископ вдруг изменился в лице и уже не так уверенно спросил:

– Скажите, вы действительно считаете возможным спасти их? Ведь Николай Александрович категорически отказывается покидать тех, кто последовал с ним добровольно в эту ссылку. Да и ссылка ли это? Не путь ли на Голгофу…

Мельник на какое-то время замер от такого вопроса.

– Честно? Не знаю, Владыко. Но надо сделать всё, что в наших силах.

– Вот в том-то и вопрос, в наших ли силах…

Вечера Константин Мельник ждал нетерпеливо и чувствовал себя, как подросток перед получением подарка. Татьяна Боткина, сидя на стуле в гостиной отца Алексия, тревожно смотрела на дверь. Матушка подала ей чай, и он остывал в чашке нетронутым.

Отец Алексий тоже был заметно встревожен. На комоде лежал толстый конверт с деньгами и ценностями. Наконец в дверь постучали. Отец Алексий резко поднялся, опередив матушку, побежал открывать. На пороге стоял Мельник.

– Проходите, Константин Семёнович, – пригласил священник.

Татьяна вскочила навстречу любимому, чуть не опрокинув чашку с чаем. Мельник сделал пару шагов в гостиную. Они долго смотрели с Татьяной друг на друга. Наконец она не выдержала и бросилась к нему на грудь.

– Я думала, уже не увижу вас…

– Тебя… – поправил офицер.

– Тебя… – повторила она, и оба снова долгим взглядом посмотрели друг на друга.

– Если ты здесь, значит, надежда ещё есть? – спросила Татьяна о главном.

– Надежда ещё есть. Но я бы хотел увезти тебя подальше.

Татьяна отстранилась:

– Я не могу их оставить, не могу оставить отца и брата.

– Я так и думал. Иного от тебя и не ждал. Даже не знаю, какие найти слова, чтобы убедить тебя.

– Таких слов нет. На всё воля Божья.

Где-то в прихожей печально вздохнул отец Алексий, невольно слышавший их разговор. Мельник, словно в ответ ему, тоже тяжело вздохнул, достал из внутреннего кармана два конверта:

– Таня, вот письма. Одно от Анны Александровны, от Марии Фёдоровны с большим трудом доставили из Крыма, от Ксении Александровны тоже… Раньше кто-то другой доставлял. И почтой… Свой человек там был у Марии Фёдоровны. Куда делся – не знаю.

– Ты не представляешь, какая это будет для них радость! Ты знаешь, что с Михаилом Александровичем?

– Пока он под домашним арестом в Гатчине. Полагаю, большевики сами не знают, что с ним делать.

– Ты вернёшься обратно в Петроград? – с каким-то вызовом спросила Татьяна, нежное красивое лицо её исказилось тревогой.

– Да, когда всё проясню в Тюмени. Там меня должны найти, – поручик опустил голову на её плечо…

– Я даже догадываюсь, кто, – заговорщически прошептала Татьяна.

– Ну и славно, – он мельком глянул на дверной проём, куда удалился отец Алексий, чтобы не мешать влюблённым. – Ты только помни, что без тебя мне в этом сошедшем с ума мире делать нечего.

– И мне без тебя.

– Как Евгений Сергеевич, Глеб?

– Отец ведёт приём больных, следит за Алёшиным здоровьем. Питание у них скудное, хотя и приносят горожане кое-что. Государю выдали талон на солдатский паёк, а из дома не выпускают. Глеб рисует, пишет что-то. Помогает мне и отцу на приёмах. Пишет в основном Насте. А Настя, я заметила, часто смотрит в окно на одного молодого солдата в карауле…

Мельник, снова бросив взгляд на дверной проём, привлёк девушку к себе. Они слились в долгом и каком-то безнадёжном поцелуе.

– Что бы ни случилось, я приду за тобой. Я тебя не оставлю… – прошептал он ей.

* * *

В заваленном снегом тюменском проулке у гостиницы, где жили Раевские и Мельник, Орлов поджидал Константина и одновременно наблюдал за входом. Вечерело. Из парадного красноармейцы взашей вытолкнули растерянных и напуганных братьев Раевских.

– Давай-давай! – покрикивали конвоиры.

– Шагай.

За ними на крыльцо вышел комиссар. Посмотрев на арестованных, иронично покачал головой:

– Ишь, просветители нашлись, Кириллов и Мефодьев.

– Ах ты ж… – привычно выругался Орлов.

Мимо него как раз проходил Мельник. Орлов тихо его позвал:

– Константин, сюда…

Тот остановился, увидел, как ведут Раевских, оглянулся, рассмотрел в наступавших сумерках Орлова:

– Арсений? – вскинул он брови.

Комиссар в это время дал команду двум красноармейцам:

– Петров и Макеев – здесь останетесь. Возьмёте того, кто интересовался этими.

Бойцы ответили в голос:

– Так точно, товарищ командир.

Мельник скользнул в проулок к Орлову. Они обнялись.

– Так значит, это ты, – будто не верил своим глазам Мельник.

– Да, это я. Пойдём, туда тебе пути уже нет, – Арсений кивнул в сторону гостиницы.

– К Маркову?

– Нет, Сергей меня не услышал. Ну… чуть позже расскажу, – Орлов потянул Константина за собой по тропке меж сугробов.

Сначала привёл его в ресторацию. Сухой закон в Сибири не соблюдался, как и многое другое, до чего не доходили руки у власти даже в столицах. Потому на столе перед ними появился графинчик водки и какая-то снедь.

– Марков поддался на обаяние Соловьёва, который тут пытается играть главного, – продолжал пояснять Арсений.

– Я так понимаю, что группы нет.

– Как сказать, – сначала уклончиво ответил Орлов, но потом вдруг согласился: – Ну, в общем, да. Только слова и чаяния. У меня есть несколько человек, известных мне по старой службе. Но тут триста штыков охраны… И Седов где-то потерялся. Жду ещё одного человека с группой, но даже имени его не знаю. У него есть письмо от Марии Фёдоровны. Ты об Анне моей ничего не слышал?

– Нет. И фрейлины ничего не знают.

Орлов посмурнел, выпил в одиночку.

– И что ты собираешься делать? – задал глупый вопрос Мельник.

– Если бы Николай Александрович согласился, всё бы уже было сделано, и мы бы разговаривали с тобой в другом месте. И прости, я не могу даже упомянуть о наших людях, которые находятся в этом так называемом Доме свободы. Каждый день промедления увеличивает количество врагов и уменьшает количество моих соратников. Они разочаровываются и уезжают, – Орлов тяжело вздохнул, задумался. Потом поднял взгляд на Мельника. – Костя, тебе надо ехать обратно. Надо собирать ещё людей. Я тоже чуть позже поеду, надеюсь на тех, кто был близок к семье. Время уходит… Где-то на подходе группа Пуришкевича.

– Я знаю. Горстка офицеров Соколова и Трубецкой в Троицке. Рассчитывают на Дутова и его силы… Ты полагаешь, надо установить с ними связь?

– Сначала надо присмотреться, что за люди. Такое чувство, что все либо преследуют свои собственные интересы, либо думают сделать дело с наскока. Самое печальное, что быстро исчезают понятия долга, чести, клятвы на верность. Тому же Дутову до семьи нет никакого дела…

– Как думаешь, что будет с этими юнцами Раевскими? – Мельник вдруг вспомнил восторженного младшего Раевского в квартире Юлии Ден.

– Большевики здесь ещё не сильны, думаю, через какое-то время им дадут пинка и отпустят на все четыре стороны. Там же гимназисты. Дети… Другой вопрос, кто их выдал? О них знали только Соловьёв и Марков… – призадумался Арсений. – Лучше расскажи, как там Анна Александровна? Она моей Ане как крёстная.

– Я видел только Ден, она сказала, что после тюрьмы Анна Александровна очень плоха. Её там пытали и били. Теперь прячется по разным квартирам. А Марков? – задал в свою очередь вопрос Константин.

– Попал под влияние Соловьёва, как я уже сказал, невзирая на мои предупреждения. Этот якобы поручик был в кружке распутинцев в Петрограде и якобы имеет какие-то тайные знания Востока, а также предсказания Распутина о царской семье и о том, как их спасти. В такой каше, как сегодня, Соловьёв и подобные ему, как рыба в воде. Серёжа Марков тоже ему поверил, – Орлов вдруг улыбнулся, – Марков хоть и возмужал, но юношеский задор остался. Командует эскадроном… Красногвардейцами…

– Ого! А свои люди вокруг Дома в Тобольске есть?

– Есть, но немного. Полностью доверять можно только одному, и тот солдат.

– Просто я хочу вернуться в Тобольск. После Петрограда я буду там.

– Хорошо. И я после поездки вернусь туда.

Посмотрели друг на друга, выпили. Говорить больше было не о чем. Всё шло по плану, но явно по чьему-то чужому и враждебному. Один встретил свою любовь, у второго она потерялась. Обоим было тревожно и больно. Они не боялись умереть, они боялись проиграть, хотя было ясно, что страну они уже проиграли. Кому? Каким силам? Это ещё предстояло узнать. Пока же она привычно воевала сама с собой и грабила сама себя. Не без помощи, конечно, верных союзников по Антанте – Сердечному союзу. Как это нелепо и подло теперь звучало…

* * *

В Тобольский Иоанно-Введенский женский монастырь в тот январский день пришли не паломники. У ворот стояла группа людей в солдатских шинелях. Это и были офицеры Соколова, собранные для освобождения царской семьи Пуришкевичем. Их подозрительно выбритые лица пристально и долго рассматривал сторож-старик Матвеич, преградивший им путь с лопатой, которой чистил снег у ворот.

– Куда путь держите, люди добрые? – сдвинув густые брови, строго спросил он.

– Да вот, хотели попроситься на постой у матушки игуменьи. Служивые мы. На войне были. А про Тобольск знаем, что тут спокойно и работу найти можно, – так ответил за всех Соколов.

– Служивые? Намедни были у нас служивые, монастырь ограбили и поминай как звали, – ухмыльнулся в седую бороду сторож.

– Да ты, батя, не думай ничего такого, мы ещё и сами заплатим. Нам бы на постой, пока дело себе не найдём, – Соколов как мог изображал из себя простоватого солдатика.

– Те тоже так говорили, – щурился на него Матвеич.

– Так, может, хоть меня проводишь к игуменье? Одного? – просительно настаивал Соколов.

– Ладно, – смилостивился старик, – а вы тут стойте и ждите! Ни с места!

Матушка Мария молилась в келье, когда в дверь постучали, а потом появилась борода Матвеича.

– Матушка, тут к вам, служивыми сказались.

– Ну, приглашай, коль привёл, – вздохнула игуменья, поднимаясь с колен.

Соколов вошёл, почтительно поклонился. Матвеич, готовый ко всему, стоял у него за спиной.

– Ты иди, Матвеич. Скоро богомольцы на вечернюю службу придут. Батюшку встреть, – отослала его Мария.

– Ага, матушка, – неуверенно согласился сторож и, немного потоптавшись и подозрительно глянув на Соколова, ушёл.

– Простите, матушка, со мной восемь человек солдат, мы бы хотели попроситься к вам на постой, пока не найдём себе работу. И… мы заплатим, – сообщил Соколов о цели визита.

Мария спокойно, стараясь не вспоминать последних постояльцев, ограбивших монастырь, благо, что иконы не тронули, пригласила:

– Присаживайтесь. В ногах правды нет. Чаю?

– Благодарствуйте.

Мария громко позвала служку:

– Татьяна, чаю подай гостю с дороги, – и, обращаясь к Соколову, спросила: – Как звать-то вас?

Соколов, не моргнув глазом, представился:

– Павел.

– А по батюшке?

– Петрович.

– Значит, говоришь, солдаты вы, Павел Петрович? Дезертиры, небось? – ласково посмотрела на капитана игуменья.

– У нас все документы имеются, – нахмурился Соколов.

– Так что же вас в Сибирь понесло?

Соколов, играя простачка, ответил:

– Так, матушка, тут спокойно. Работу ищем. Кому теперь служить? Да и наслужились.

– По-христиански отказать вам не могу, но имею опасения.

Соколов упредил:

– Сторож ваш нам уже сказал, что тут учинили богохульники. Но мы со всем уважением, – он размашисто перекрестился.

– Вот-вот. Я не буду вас допытывать ни о чём. Матвеич вас проводит в комнаты для паломников. Но там по четыре кровати в каждой, – предупредила игуменья.

– Да чего там! Нам не привыкать! В окопах-то и кроватей не было. А деньги… Сколько скажете, матушка, – обрадовался Соколов.

– Ну, устраивайтесь, а о деньгах потом поговорим… Павел Петрович… Вишь, имена двух первоапостолов себе взял, – и было непонятно, то ли она не верит его имени, то ли удивляется.

Соколов встал, снова отвесил поясной поклон. Матушка благословила его крестным знамением. А у него рука машинально потянулась к пачке папирос в кармане.

* * *

Утром следующего дня сторож Иоанно-Введенского монастыря Матвеич замер с открытым ртом на входе в общий туалет-умывальную для паломников. Офицеры Соколова, что ещё вчера представились солдатами, умывались с душистым мылом и… чистили зубы зубными щётками и пастой из тюбиков. Сторож прищурился с подозрением, всматриваясь. Затем пошёл далее, бормоча себе под нос:

– Солдаты, говорите? Не видал я таких солдат. Ой, не видал…

А в сторожке его уже ожидал вездесущий Борис Соловьёв. Он с интересом смотрел во двор из окна, куда вышли покурить три «солдата» Соколова.

– Что за люди, Матвеич? – спросил он вошедшего сторожа.

– Сказались солдатами. А зубы драят щётками специальными, коих у солдат отродясь не бывало.

– Сколько их?

– У нас девятеро.

– А отец Алексий знает?

– А зачем ему? – вскинул бровь Матвеич, теперь уже с подозрением глядя на Соловьёва.

– Ну и ладно. Он сегодня на службу придёт или в городе будет? – отвёл тему в сторону Борис.

– В городе. Там вроде как царской семье службу дозволили. Так он для них служить будет.

– Ну и славно. Тоже туда на службу пойду.

– Ты мне скажи, в Тюмени власть-то какая нонче?

– Да и не поймёшь. Потому – никакой там власти нет.

– Плохо это. Смута называется, – рассудил Матвеич.

Соловьёв задумчиво кивнул, внимательно разглядывая в окошко «солдат»:

– Плохо, Матвеич, плохо. А кто у этих за старшего?

– А вон тот, с папиросой, – указал сторож на Соколова. – Тоже, понимаешь, откуда папиросы? Не махра, а папиросы?

– Да мало ли… – пожал плечами Соловьёв.

– Записан Соколовым Павлом Петровичем. А документы у них ещё царского полка. Так что шут его знает.

– Ну, бывай, Матвеич, пойду я, – заторопился вдруг Борис.

– Иди с Богом. К матушке-то не будешь заходить?

Соловьёв уже с порога ответил:

– Нет, в город надо…

Матвеич остался в своей каморке с какой-то донимавшей его мыслью. Что-то ему в солдатах, что курили во дворе, явно не нравилось, и потому он думал, куда о них доложить. Почему? Потому что так положено! Вот только ставить ли в известность об этом матушку Марию?..

* * *

У Благовещенского храма Тобольска толпился и гудел народ. Чуть в стороне Соколов и два его товарища курили и озирались по сторонам. Все ждали царскую семью. Слух о том, что они будут на службе, облетел город мгновенно, а откуда пошёл – неизвестно. К Соколову и его товарищам, стараясь выглядеть дружелюбно, важно подошёл Соловьёв.

– Простите, мне надо с вами поговорить, – вместо «здравствуйте» сказал он Соколову.

Соколов глянул на него вопросительно-равнодушно, по-солдатски держа окурок, зажав подушечками указательного и большого пальцев. Прищурился – мол, чего надо?

– Я понимаю, что вы меня не знаете и можете мне не доверять, но я муж Матроны Распутиной, зять Григория Ефимовича.

– А я зять – ни дать ни взять, – ухмыльнулся Соколов.

Напарники его посмеивались и поплёвывали.

– Вам эта народность не к лицу. Напускное это. По всему видно офицерскую выправку, – Соловьёв нерешительно переминался с ноги на ногу, но говорить старался твёрдо и решительно.

– Так, может, тебе глаза закрыть, мил человек, чтоб лишнего не было видно? – злым шёпотом спросил Соколов.

– Ну хорошо, пойдёмте. Не бойтесь, я вас в храм зову, – сказал Борис, как будто решился на что-то важное.

Соколов переглянулся с напарниками:

– А чего нам бояться? Кадила, что ль? Для того и пришли, чтоб лоб перекрестить.

Соколов, растоптав окурок, и с ним ещё один солдат последовали за Соловьёвым в церковь. Другой предусмотрительно остался следить за улицей. За ним, в свою очередь, следил Арсений Орлов.

Войдя в храм, Соловьёв уверенно направился к отцу Алексию, который в эту минуту давал наставления дьякону и звонарю. Бесцеремонно отвёл его в сторону:

– Батюшка, пустишь меня и ещё одного человека в алтарь? Нам надо два слова сказать государю.

Отец Алексий бегло осмотрел стоявших в храме, потом ответил:

– Это же алтарь – не проходной двор.

– Так для святого дела, – и перешёл на шёпот: – Это офицеры, те, кого ждали…

– Н-ну… хорошо, – нерешительно согласился священник, – через левый придел. Пошли.

Соловьёв глазами дал знак Соколову – за мной. Тот, осмотревшись, двинулся следом. Все трое один за другим вошли в алтарную часть. Перекрестились. Отец Алексий на какое-то время замер, снова внимательно посмотрел на Соколова. Тот невозмутимо смотрел на священника в ответ. Почтения в его глазах отец Алексий не увидел, скорее, недоверие, которое и сам не мог скрыть. И только Соловьёв чувствовал себя уверенно, словно зашёл не в алтарь, а в конторку какую, где ему ещё и денег должны.

– Вот здесь они вас услышат. Только тихо, – предупредил священник и указал на небольшой проём между иконостасом и стеной, в который было видно собравшихся в храме.

– Не беспокойся, батюшка, – гарантировал Соловьёв.

Священник, не ответив более ничего, вышел. Началась служба. Соловьёв, глядя в проём между иконостасом и стеной, подозвал рукой Соколова. Тот подошёл и увидел вблизи императора и Александру Фёдоровну. За их спинами стояли дочери и Алексей, рядом доктор Боткин, лакей Чемодуров, Анна Демидова, князь Долгоруков… Когда отец Алексий с кадилом обходил храм и все склонили навстречу головы, он что-то успел шепнуть Николаю. Тот глянул прямо в сторону проёма, потом сделал пару шагов вперёд. За ним – Александра. Дети и остальные остались на месте. Отец Алексий продолжил службу.

Соловьёв тихо сказал в проём:

– Государь! Прибыли верные люди. Верьте нам!

Да, именно эту фразу он и произнёс – непонятно, зачем и на каком основании.

Николай внимательно посмотрел в сторону проёма. Осенил себя крестным знамением, но ничего не ответил. Хотя по всему было видно, что услышал.

– Хотите что-то сказать? – шёпотом спросил Соловьёв у Соколова.

И хотя на капитана Соколова это произвело впечатление, он молчал, как и государь. Соловьёв же настаивать не стал. Похоже, он был удовлетворён произведённым эффектом.

* * *

Николай и Александра вышли под руку со службы. За ними Гиббс и Жильяр, между учителями шагал Алексей. Княжна Татьяна шла под руку с Татьяной Боткиной. Впереди, по сторонам и позади свиты с напускной хмуростью двигались солдаты отряда особого назначения, а вокруг процессии, как обычно, толпились горожане. Они уже привыкли к царской семье, поэтому никто ничего не выкрикивал, просто смотрели. Да и не было это внешне похоже на выход венценосной семьи, и одеты они были просто, и выглядели совсем как обычные люди. Сёстры с не меньшим интересом разглядывали местных, Алёша о чём-то беседовал с Жильяром и Гиббсом.

– Почему ты ничего не ответил? – тихо спросила супруга Александра Фёдоровна.

– Можно ли быть уверенным, что они те, за кого себя выдают? – спокойно ответил Николай Александрович. – Одно неправильное слово может обратиться не только против нас, но и против тех, кто разделил с нами все наши несчастья.

– Ты прав. Просто… Хочется верить, что не все нас оставили…

– Оглянись, и ты увидишь, что нас не оставили.

Александра Фёдоровна и, правда, оглянулась и увидела, как Соколов и два его товарища быстрым шагом удалялись от храма. И не увидела следовавшего за ними чуть в стороне старика рабочего – ротмистра Орлова.

– Ну что там? – спрашивал Соколова один из его товарищей.

– Ничего. Он говорил с императором, и тот его слышал, – сухо ответил Соколов, – и Александра Фёдоровна слышала. Это точно.

– И что? – стал допытывать второй.

– Говорю же – ничего.

– Ты ему не открылся? – спросил первый.

– Нет. Просто смотрел и слушал.

– И что мы будем делать? – снова включился второй.

– Ждать вестей от группы Трубецкого и гардемаринов. Когда они всё подготовят, нам сообщат. Пришлют человека с известием в Москву и Петроград. Мы действуем по нашему плану, – разъяснил капитан Соколов.

Он всё ещё не мог отойти от случившегося. В пяти шагах от себя он буквально с наскока увидел императора, но одновременно осознал, что всё не так просто, как казалось ему и другим офицерам в Петрограде, как представлялось Пуришкевичу. Там думалось, что надо только приехать, отбить семью у охранников, переправить в безопасное место – и всё. Это почему-то казалось самым простым делом… А тут он увидел вполне боеспособных солдат Кобылинского, непонятный ему сибирский народ, подозрительного Соловьёва и главное – императора, который даже бровью не повёл в сторону возможного спасителя. В Петрограде Соколову думалось, что только позови – и вся страна кинется спасать царя и монархию.

Эта неумелая троица и не заметила, что за ними следят: с одной стороны, Орлов, с другой – два человека в штатском. Орлов, однако, профессионально засёк слежку.

– Ах ты ж… – привычно выругался он. – И эти спеклись… дилетанты…

* * *

После службы отец Алексий задумчиво сидел в гостиной. Матушка накрывала на стол к обеду, ни о чём не спрашивала. В дверь постучали, и отец Алексий, вздрогнув, пошёл открывать. На пороге стоял Соловьёв.

– Ты один, батюшка? – спросил он.

– Один. Матушка только. Проходи. Кого ты сегодня приводил? – прищурился на Бориса священник.

– Давай спокойно сядем, поговорим, – ответил Соловьёв, который уже прошёл в гостиную.

Они уселись за стол. Соловьёв достал из саквояжа четвертную бутылку, колбасу, хлеб, сало…

– А это зачем? – кивнул на четверть отец Алексий.

– Надо отметить. Да и не пост, вроде.

– Что отметить?

– Офицеры, батюшка, офицеры прибыли. Я же тебе говорил. Неужто ты их не разглядел?

Алексий буркнул себе под нос:

– Некогда мне разглядывать было, я Богу служил.

– Так вот, это те, кого ждали Раевские. Так я думаю. Они, конечно, конспирацию держат по всем правилам. Солдатами вырядились, просторечно изъясняются. У игуменьи Марии остановились.

– И много их? – глянул на Соловьёва священник исподлобья.

– Человек десять, наверное. Я только главного знаю.

Соловьёв разлил самогон по стаканам.

– Я не буду, – покачал головой Алексий.

– Ты что, отец, не русский что ли? По единой-то никто не запрещал, такое дело ведь намечается, – и уговаривал, и возмущался Борис.

– Так, может, это им конверт? – спросил сам себя в раздумьях отец Алексий.

Соловьёв замер с поднесённым ко рту стаканом:

– Какой конверт?

– Передали. Неважно… – испугался, что проговорился, священник.

Соловьёв сделал вид, что конверт его не интересует. И снова предложил:

– Ну, давай, отче. В Крещение, сам знаешь, вся вода освятилась, – кивнул на бутылку, – и эта тоже.

Алексий нехотя взял стакан, перекрестил содержимое, будто так можно было нейтрализовать его действие.

– Искуситель ты, Борис. И… богохульник, – залпом осушил налитое.

Оба молча закусили.

– Мне бы с Кобылинским поговорить. Ты рассказывал, что он царской семье симпатизирует, – снова заговорил Соловьёв.

– Зачем он тебе? Ему и так тяжко. С одной стороны, комитет давит, с другой – комиссары, а самому ему непонятно, кому он теперь служит.

Соловьёв налил по второй:

– Вот об этом и надо потолковать. Надо же всё подготовить, знать, на кого положиться можно.

Отец Алексий со вздохом взял стакан в руки:

– Владыка вон думал, что на ветеранов можно полагаться, а они с большевиками якшаться начали. Того и жди, что сами своего благодетеля арестовывать придут.

– Да уж, не знаешь, чего и ждать. Ты в монастырь когда на службу?

– Завтра, – ответил Алексий и выпил.

– Будешь с офицерами этими разговаривать? – как бы походя спросил Борис.

– Если надо, они меня сами найдут.

– Вот и я тебе об этом хотел сказать. Осторожнее надо быть. Ну, будь, – поднял стакан Борис Николаевич.

После третьей Алексий заметно охмелел. Соловьёв же стал наливать ему больше, чем себе.

– А чего ты, Борис Николаевич, Матрону сюда не привёз? – вдруг подозрительно спросил захмелевший священник. – Я бы хоть глянул на неё. Владыка говорил, что Григорию в одно ухо бес шептал, а в другое, может, и ангел.

Соловьёв почти обиженно ответил:

– А Владыка, что – секретарь в небесной канцелярии, чтобы всем печати ставить? Владыка пешком в Святую Землю ходил, как Григорий Ефимович?

Отец Алексий покачал головой:

– Н-не… не ходил… Но посты строго держит, любую свободную минуту в молитве проводит.

– Ну и ты можешь поручиться, что ему только ангелы шепчут?

Священник задумался, подпёр подбородок кулаками:

– Пожалуй… не могу…

– То-то!

После следующего стакана отец Алексий уронил голову на стол. Соловьёв сочувственно подошёл к нему, потрогал за плечи.

– Ты, батюшка, неужто уже сомлел, сердешный. А? – склонился над священником, слегка потормошил, тот промычал что-то невразумительное.

– Матушка? – позвал Соловьёв, но та не отозвалась, видимо, вышла во двор.

На всякий случай Борис выглянул в прихожую. Тишина. Он бегло осмотрел комнату. Подошёл к комоду, стал выдвигать один за другим ящики. Порылся в их содержимом. Снова оглянулся. Задержался взглядом на иконах в красном углу, где на подставке традиционно стоял складень в три образа: Богородицы, Спасителя, Николая Чудотворца и лампадка под ними. Взял табурет, встал на него и запустил руку за образа. Достал оттуда пухлый конверт. Не открывая, тиснул его за пазуху. Удовлетворённо хмыкнул. Дверь хлопнула, вошла матушка. Соловьёв снова подошёл к похрапывавшему отцу Алексию:

– А давай-ка, батюшка, я тебя на диван, давай…

Священник только беспомощно замычал в ответ:

– От…стань… Ирод…

Соловьёв всё же, взяв его подмышки, потянул к дивану, и ему удалось уложить священника. Он даже стянул с него сапоги и подтолкнул под щеку декоративную подушку с вышитыми цветочками. Ещё раз осмотревшись, оделся, заглянул на кухню:

– Матушка, там батюшка чего-то сомлел. Спит. Пойду я.

– С Богом, – ответила та, только на миг оторвавшись от своих дел.

* * *

Ранним январским утром, ещё в темноте-полумраке, отряд тобольских солдат с комиссаром во главе прошёл в ворота Иоанно-Введенского монастыря, загодя открытые Матвеичем. Они быстро перекрыли все возможные выходы и «осадили» гостиничку для паломников, где расположились офицеры Соколова.

– Подъём! – скомандовал комиссар, войдя в их комнату.

Заспанные люди Соколова вскинулись на кроватях, тревожно всматриваясь в солдат, направивших на них винтовки.

– Если кто-то вздумает баловать, стрелять будем, – предупредил комиссар.

Соколов, продолжая играть человека из народа, невозмутимо спросил:

– А чего надо-то?

– В Совете и расскажешь. А сейчас одеваемся медленно-немедленно, – комиссар качнул стволом револьвера в сторону Соколова. – Васильев, Софронов, каждого обыскать, – приказал он двоим бойцам.

– Да безоружные мы… – упредил Соколов.

– Вот и проверим, – уже спокойно сказал комиссар.

Соколова со товарищи под наведёнными стволами вывели из комнат в коридор. Офицеры, как было приказано, держали руки за спиной. А из глубины коридора наблюдал за всем этим любопытствующий Матвеич. Он даже не услышал, как к нему со спины подошла игуменья и отвесила ему подзатыльник.

– Небось ты в Совет донёс, – злым шёпотом упрекнула она, – будто не в Сибири живёшь. Что ты о них знаешь?

– Так не солдаты они, офицерьё, благородия, – обиженно ответил бдительный сторож.

– И что с того? – прищурилась на него Мария.

А на этот вопрос у Матвеича ответа не было.

* * *

В Тобольском совете Соколова допрашивал меньшевик Авдеев, судя по всему, много пьющий и с раннего утра уже похмелившийся.

– Может, мне вас всё же «ваше благородие» называть? – хитро улыбался он Соколову.

– Не приучены мы к такому обращению… Дак вроде и отменили «бродий» всех… – продолжал ломать простака капитан.

– А зубы чистить пастой и зубными щётками всей командой приучены? Папиросы курить? – наседал Авдеев.

– У офицерья нашего в полку позаимствовали, им многим уже за ненадобностью было. И чего в том? – бубнил Соколов. – Или не для народа революция?

– Ну-ну… А чего в храм попёрлись, когда туда бывшего царя повели?

– Откуда нам знать, кого и когда водят. На службу шли. Работу ищем… Да и царя повидать когда ещё случится?

– Работу здесь на пристани ищут или в рядах торговых. А вы в храм, а оттуда обратно, в монастырь, – высказывал свои аргументы Авдеев, которому уже снова хотелось выпить.

– Мы в храм, а другие и на пристань ходили, нельзя что ли? – резонно возразил Соколов.

Авдеев, который понял, что оплошал с арестом, заторопился выпить очередную порцию:

– Ну-ну… Вот посидите у нас в тюрьме, подумаете. Уведите!

Солдат увёл Соколова, Авдеев же достал из-под стола бутылку. Налил себе и комиссару отряда, что арестовывал группу Соколова в монастыре.

– Что за город! Большевики – с одной стороны, монархисты – с другой, – оправдал своё желание выпить Авдеев. Получилось что-то вроде тоста.

– И что с ними делать? – спросил комиссар, который хоть и поморщился, но члену Совета компанию составил.

– Товарищ Дилевская предлагала расстрелять по-тихому. Но за них чего-то фронтовики встали. Успели же и с этими снюхаться. Так что продержи их до вечера, а потом выпроводи из города от греха подальше. Будешь? – снова поднял бутылку Авдеев.

– Нет. Хватит. Утро ещё.

– Как хочешь, – налил себе Авдеев и тут же выпил. – Отправишь их восвояси. Больше не вернутся – это точно. А мы своё дело сделали. Ох и намаемся мы ещё с этими Романовыми…

* * *

Комиссар гнал группу Соколова через окраину Тобольска, как раз мимо Иоанно-Введенского монастыря. Те шли по спуску с холма понурые, почти не разговаривая между собой. Один из офицеров шёпотом спросил Соколова:

– В расход, что ли?

– Не знаю, – ответил тот, – меня другое интересует. Кто навёл? Уж не зять ли распутинский?

– Проклятое имя, – процедил сквозь зубы тот, что спрашивал.

Соколов снова повторил:

– И этого не знаю.

На пологом, словно прорытом в крутом берегу спуске к Тоболу комиссар дал команду:

– Стой!

Конвоируемые и солдаты остановились. Комиссар подошёл к Соколову, глянул на него с прищуром:

– Дальше сами дорогу найдёте. Если в город вернётесь – расстреляем. Или, хуже того, к большевикам посадим, их у нас в тюрьме больше, чем охраны. Только в Совете их нет, – и не дожидаясь ответа, повернулся и скомандовал солдатам: – За мной!

Комиссар и солдаты двинулись обратно на холм, в город. Соколов и его группа остались стоять в некоторой растерянности. Но комиссар вдруг оглянулся и крикнул:

– Царя, небось, хотели освободить?! Шиш вам, а не царь. Но в нашем городе их не убьют, у нас к каторжникам народ сердобольный. Так что уносите ноги, пока новая власть вас не упекла!

Офицер, что задавал Соколову вопросы, сплюнул:

– И действительно, что у этих за власть, даже расстрелять толком не могут?

– Торопишься? – ухмыльнулся Соколов.

– И куда мы теперь? Неужели дело бросим? Что скажете, ротмистр? – включился третий, подошли и остальные.

– Теперь мы только хуже можем сделать, – рассудил Соколов. – Пока отправимся в Тюмень. Надо связаться с группой Трубецкого, а там… может, к Дутову… Впрочем, я никому не приказываю, – он стал спускаться к реке, офицеры один за другим последовали за ним.

Так глупо и нелепо провалилась группа офицеров, посланная Пуришкевичем. Орлов мог только наблюдать с досадой за всем этим со стороны.