Глава восьмая

1

Анна Орлова знала, куда поедет муж. В конце концов, жене выведать это не так трудно. И когда он ещё был на вокзале, она уже собирала вещи, чтобы поехать следом, несмотря на его строгие запреты. Правда, когда сама пришла на вокзал, то изрядно испугалась, чуть не передумала, потому что увидела разношёрстную и совершенно неуправляемую толпу, в которой для неё точно не было места. Куда перемещались все эти люди? Где они хотели найти в больной стране лучшее место? От чего бежали и к чему прибегут? Но испугалась Анна не этих бурных течений, просто задумалась о том, что может во всей этой суете потерять Арсения, а он, вернувшись в Петроград, не найдёт её. Так бы она и стояла на краю перрона в нерешительности, обтекаемая со всех сторон крикливыми потоками, если бы не увидела, как в соседний вагон уверенно поднимается какая-то девушка. Уверенно настолько, что даже разухабистые мужики не решались её оттолкнуть или вообще чем-то потревожить. Анна узнала её. Это была та самая революционерка из кондитерского магазина. Она на всю жизнь запомнила её решительный взгляд над стволом револьвера… А сейчас Анне вдруг передались уверенность и бесстрашие этой девушки, она вдруг поняла, что нынешнее время само боится таких, потому что они не отсиживаются на дне, не барахтаются в быстром течении, а направляют его. И ещё поняла, что незнакомку что-то связывает с Арсением. И это иррациональное знание вместе с передавшейся Анне решимостью подтолкнули её на подножку вагона.

Последовав за мужем за Урал, Анна осела в Тюмени, где ей предложили работу в Текутьевской больнице. Сняла комнатку в центре, на улице Спасской, неподалёку от замечательного храма в стиле сибирского барокко. Работала сестрой у хирурга, а в свободное время пыталась сначала найти мужа, что ей удалось, а потом следить со стороны за Арсением, что было уже весьма сложно. С первого раза она его даже не узнала. С бородой, в рабочей одежде, он выглядел лет на пять старше… Но самое главное – он появлялся и исчезал, как фокусник в иллюзионе. Потом счастье ей улыбнулось – она выследила квартиру Маркова. Но место, где обретался сам Арсений, оставалось тайной. Впрочем, она справедливо полагала, что он, исходя из опыта своей службы, нигде надолго не останавливался и, разумеется, часто ездил в Тобольск и другие города и сёла.

В больнице она узнала, что именно здесь когда-то поставили на ноги Григория Ефимовича Распутина. Ей даже показали палату, где он лежал. Других достопримечательностей здесь не было, если не брать в расчёт товарную пристань, где перегружалась с поезда на пароход царская семья. Ещё стояла рядом с больницей удивительная Всехсвятская церковь в виде ротонды. И всё же краткое пребывание царской семьи перевешивало всё остальное. Город был тихий, и разговоры об этом событии носили скорее обывательский, чем политический характер. В отличие от Петрограда здесь никто и ничего не ждал, митинги были, мягко говоря, непопулярны, и люди просто жили. Какое-то время Анне даже казалось, что она в совершенно другой стране, в каком-то российском Зазеркалье, а не в Зауралье.

За доброту и отзывчивость в больнице её сразу стали называть Аннушкой – и пациенты, и врачи. А у коллег огромное уважение вызывал её опыт работы в Царскосельском госпитале. Именно поэтому её приняли дежурной сестрой в хирургию. Это была важная должность, но порой приходилось допоздна задерживаться в больнице, ассистировать при сложных операциях, а потом идти в темноте по сумрачным, занесённым снегом стылым улицам, уже не имея возможности любоваться деревянной резьбой, встречающейся здесь повсеместно и превращающей город в иллюстрацию к сказке. Да и на улицах внешне спокойной Тюмени в это время случалось всякое. Так, вечером 18 декабря на улице Водопроводной был ограблен дом пана Воеводского – главы польского землячества, чему Анна стала невольной свидетельницей.

Она шла по той самой улице, кутаясь, уткнув нос в воротник шубы, и ничего не видела впереди от усталости и холода.

Перед двухэтажным домом из красного кирпича стояли две пролётки и запряжённые сани. Из дома выбежала в метель группа налётчиков в ушанках и масках. Они смеялись и срывали с себя маски, словно только что удачно поколядовали. Слышались голоса:

– Пан Воеводский не скупой. Всё отдал.

– Это за свободу и независимость Польши!

Кто-то из них от радости даже выстрелил в воздух.

Анна остановилась, замерла от неожиданности. Резко повернулась и хотела бежать в обратную сторону или в подворотню. Но голос за спиной её задержал:

– А ну стой! Стой, а то стрелять буду!

Анна замерла спиной к налётчикам. Повернуться боялась.

К ней подошёл один из них, молодой, интеллигентный.

– Что тут делаем, дамочка, в такой поздний час?

Анна, стараясь не поднимать глаз, ответила:

– Я иду из больницы, где работаю сестрой милосердия. Была сложная операция.

– Из Текутьевской, что ли?

– добродушно спросил налётчик.

– Да.

Налётчик обошёл её по кругу, как новогоднюю ёлку, осмотрел, заглянул в лицо:

– А по вам, барышня, не скажешь, что вы из простолюдинов. Слишком благородное лицо.

– А по вам не скажешь, что вы бандит с большой дороги, – парировала Анна.

– Это правильно. Я экспроприатор, – гордо объявил налётчик. – Мы с друзьями помогаем богатеям избавиться от лишнего груза, чтобы они могли пройти через игольное ушко. Давайте мы вас подвезём до дома.

– Мне недалеко, я дойду сама, – испугалась Анна.

Налётчик бесцеремонно подхватил её под локоток, настойчиво повторил:

– Да ведь холодно же. Да и темно. Мы подвезём, не бойтесь.

– Как же не бояться? Вы, вон, и маски сняли.

– И что? Я уверен, вы нас не выдадите, – похоже, для налётчика всё происходившее было какой-то авантюрной игрой. – Милиция еле шевелится, да и сама занимается поборами. Видите, какие широкие перспективы открывает революция для тех, кто хочет по закону нарушать закон, – засмеялся. – Пойдёмте же…

Подвёл Анну к пролётке и усадил, сам уселся рядом.

– Так куда вас везти?

– На Спасскую, тут недалеко.

– Ну, на Спасскую, – скомандовал он вознице, который с улыбкой оглядывался на Анну.

Нет, они не походили на банальных бандитов. Скорее на расшалившуюся молодёжь. Анна немного успокоилась, тем более что повезли её именно в ту сторону, где находился её дом.

– Здесь… – предупредила Анна, и пролётка остановилась напротив дома, где она снимала угол.

Анна удивлённо смотрела на налётчика и его весёлых друзей:

– Вы что, правда, меня отпускаете?

– Мы же не звери какие… Мы благородные люди. Робин Гуды, так сказать…

– Но я же видела ваши лица? – усомнилась Аннушка.

Налётчик, улыбаясь, напомнил:

– А мы, милая барышня, знаем, где вы служите и где живёте.

Остальные засмеялись.

– Ну да… – растерянно согласилась Анна, дошла уже до ворот дома, но затем вдруг неожиданно повернулась к пролётке и задумчиво повторила: – Робин Гуды…

– Да уж не Робин Бэды, – выказал знание английского языка главарь. И, подмигнув ей, ткнул в спину возницу: – Трогай…

* * *

Зимними вечерами в Доме свободы читали вслух. Семья, Боткин, Жильяр, Трупп, Гиббс, генерал Татищев, князь Долгоруков слушали, как Алексей и Анастасия читали по ролям рассказы Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Анастасия и Алексей сидели при этом в одном кресле. Сестра читала текст от автора, а брат разными голосами, – диалоги Холмса и Ватсона. Все с умилением и интересом слушали.

– «Воскресший Шерлок Холмс». Новые мемуары. Том второй. Перевод с английского В. А. Магской, – объявила Анастасия.

В это время внизу хлопнула дверь. Все слушавшие напряглись.

Это пришёл из Совета Панкратов, припорошённый снегом. Он был сильно не в духе. Увидев заслушавшегося Николая Ильина, что стоял внизу на часах, опираясь на трехлинейку, Панкратов погрозил ему кулаком. Ильин безразлично вытянулся по стойке смирно. Солдаты чувствовали, что Панкратов уже не тот, да и власть его, собственно, властью уже не является. Комиссар же, сбросив верхнюю одежду на стул, не пошёл в караульное помещение, а поднялся наверх. И… замер в проёме зала, где слушали чтение. Все посмотрели на него выжидательно, так что он даже немного смутился:

– Я без вестей. Пока ничего. Хочу тоже послушать. Можно?

Алексей продолжил фразу Холмса, стараясь, чтобы его голос звучал по-мужски:

– «Вы, конечно, удивлены, что я пришёл, сэр? – спросил он странноватым, хриплым голосом… Понимаете, я человек совестливый, и когда я увидел, пристроившись позади вас, как вы вошли в этот дом, то подумал: мне надо зайти к такому любезному джентльмену и сказать, что я совсем не хотел вас обидеть – наоборот, я очень благодарен вам за то, что вы помогли мне поднять книги».

Тут Алексей изменил голос, читая за Ватсона:

– «Вы придаёте слишком много значения мелочам, – заметил я. – Можно спросить, как вы узнали, кто я?..»

Комиссар вместе с остальными погрузился в увлекательное воскрешение Шерлока Холмса, наслаждаясь реакцией не узнавшего его доктора Ватсона. Татищев внимательно следил за ним и улыбнулся, заметив, что глаза старого революционера похожи на глаза ребёнка, которому рассказывают занимательную сказку и который не уснёт, пока не узнает продолжения.

* * *

После того как чтение было окончено и все разошлись по комнатам готовиться ко сну, в зале остались Николай Александрович и генерал Татищев.

– Государь, какая у вас прекрасная, добрая, светлая семья… Я никогда не задумывался об этом ранее, – признался вдруг монарху Илья Леонидович.

Император тяжело вздохнул:

– Вот, генерал, вы близкий мне человек, а ничего о нас не знали, что же говорить об остальных, о народе и тем более о газетчиках, которые рады копаться в грязи, если это им щедро оплачивают.

– История и Бог всех расставят по своим местам… – заметил в ответ Татищев. – Легко быть благородным и дарующим, когда ты на вершине власти, но вы… вся ваша семья… вы сохраняете это благородство и доброту даже тогда, когда находитесь в столь унизительном состоянии. Простите, Ваше Величество, за прямоту…

– Удивительно… Русские генералы, командующие фронтами и армиями как один прислали мне телеграммы о желательности отречения, а вот князь Нахичеванский и генерал Кетлер отказались и телеграммы слать, и Временному правительству служить. Удивительно…

В это время вошёл прапорщик Никольский:

– А не пора ли на боковую, граждане арестанты?!

Татищев вполголоса буркнул:

– Да чего же после этого ждать от прапорщика…

– Что? – не расслышал Никольский.

– Ничего, совсем ничего… – ответил Татищев. – Мы просто размышляли, прапорщик. Вам знаком этот умственный процесс?

– Это… дурака из меня не стройте, – обиделся Никольский, – давайте по комнатам. Спать.

* * *

Шведский посол в Москве не в первый раз поехал в Марфо-Мариинскую обитель. Чекисты, что следили за ним, догадывались, к кому, но препятствий не чинили. Тут намерения посла и советского правительства совпадали…

Встреча проходила в келье великой княгини Елизаветы. Она, как всегда, была одета сестрой милосердия и с печальным взглядом слушала посла, который начал говорить на немецком:

– Ваше Высочество, я вынужден повторить наше предложение. Положение в России, как вы видите, с каждым днём становится всё более непредсказуемым. Высочайшие особы многих стран старой Европы готовы предоставить вам убежище. И самое главное, что большевики, их Советы, гарантируют вам беспрепятственный выезд. Вы же понимаете, что вы со своей благотворительностью им здесь как кость в горле? Не говоря уже о вашем происхождении и родственных связях…

Елизавета какое-то время молчала. Нет, она не взвешивала давно взвешенное, она лишь подбирала правильные слова:

– Я благодарна вам… – пауза, – и Вилли… за вашу заботу. Но я не могу принять предложение того, с кем воюет моя родина.

Посол вскинул брови:

– Родина?

– Да. Россия – моя родина.

Посол замешкался:

– Мда… Гм… н-но… вы можете найти убежище в Швеции, Дании, Норвегии… В конце концов, переждать там, когда здесь наступят более спокойные времена…

– Я останусь в России, чего бы это мне ни стоило, – твёрдо ответила княгиня. – Полагаюсь на волю Божию. Более – ничего…

– Н-но… – посол был искренне растроган и растерян. – Если вдруг… вы решите… мы всегда готовы прийти к вам на помощь… Вы можете рассчитывать на меня лично…

– Благодарю вас, но мой выбор неизменен. Я не оставлю сестёр… – Елизавета склонила голову, давая понять, что сказать ей больше нечего и аудиенция окончена.

Посол встал, отвесил глубокий почтительный поклон. У дверей он чуть задержался:

– Я никогда до конца не понимал жертвенность русских. Но вы…

– Я русская… – тихо, но твёрдо ответила Елизавета Фёдоровна.

Посол ещё раз отвесил поклон и вышел.

* * *

Не часто, но иногда семье Романовых в Тобольске разрешали посещать Иоанно-Введенский монастырь. Под горой, за городом. Идти туда надо было несколько вёрст. И если для семьи это была возможность длительной прогулки и присутствия на богослужении, то солдатам отряда особого назначения такие хождения радости не приносили.

Последний раз семье удалось побывать там на рождественском богослужении. Солдаты караула нетерпеливо переминались с ноги на ногу, зевали, откровенно разглядывали молодух, пришедших на службу, но в основном топтались у входа.

Двое говорили между собой:

– Затянули они тут…

– Да, по стоку вёрст махать за ними туда-обратно…

– Надо в комитет жалобу оформить. Неча им разгуливать… Я так думаю: раз он отрёкся, – кивнул на Николая Александровича караульный, – так и Бог от него отрёкся. А то ведь учили – Божья власть.

– Толково… – кивнул собеседник.

Александра Фёдоровна и камердинер Чемодуров чуть задержались в храме после службы. Рядом с ними была игуменья, матушка Мария (Дружинина). Императрица тихо и смиренно говорила ей:

– Матушка Мария, я хотела вас попросить об одном одолжении…

– Для вас, государыня, всё, что можем, сделаем, – отвечала игуменья.

– Благодарю, уже и того, что вы посылаете, и сестёр, что приходят к нам служить, было бы достаточно. Но… есть некоторые фамильные ценности и документы, которые хотелось бы сохранить. Боюсь, что новая власть скоро запретит нам выходы в город и что всем нам может стать намного хуже… Не согласитесь ли вы спрятать их у себя?

– Да, я сделаю всё, что вы попросите, – почтительно поклонилась игуменья. – Только вы должны знать, государыня, что и наши все ценности нашли и разграбили заезжие налётчики.

Александра тем не менее продолжала:

– Терентий принесёт небольшой саквояж, его выпускают за продуктами по мере надобности.

Чемодуров тоже покорно склонил седую голову. Матушка его внимательно осмотрела, запоминая.

– Хорошо, буду ждать. Сохраню до лучших времён… – сказала она.

– Если они наступят, – грустно констатировала императрица.

– На всё воля Божия, – перекрестила игуменья Александру Фёдоровну, потом Чемодурова. – Буду молиться за вас.

– Спаси, Господь, матушка Мария, – поклонилась Александра Фёдоровна.

– Во славу Божию, государыня.

* * *

В конце декабря 1917-го большевики чувствовали себя ещё неуверенно, и границы были почти открыты. Ещё была возможность этим воспользоваться, и потому Михаил Александрович в Гатчине решился на серьёзный разговор с женой.

– Ты понимаешь, что вам с Георгием надо уезжать? – твердил он Наталье.

– Но нас же выпустили из тюрьмы? – наивно вопрошала та.

– Это ни о чём не говорит. Никто не знает, что принесёт день завтрашний. Сейчас они в поисках мира с немцами… Представляю, какое впечатление такая политика производит на Ники, – горько вздохнул великий князь.

– Ты же хотел обратиться к их правительству? В конце концов, ты отрёкся, даже не приняв власть! – по всему было видно, что Наталья хотела остаться в России, во всяком случае, без мужа она никуда ехать не хотела.

Михаил с печальной усмешкой ответил:

– Помнится, совсем недавно ты даже упрекала меня за этот шаг. Но, похоже, я был прав. Грустно это признавать… Если бы ты не пошла в банк за драгоценностями, мы могли бы воспользоваться разрешением Керенского уехать в Крым.

– Но я же смогла вынести оттуда хоть часть!

– И что? Разве деньги и драгоценности сейчас чего-то стоят? Я не знаю, Наташа, что лучше: иметь какие-то ценности или возможность уехать хотя бы в Крым… не знаю… И да, я написал председателю Совета народных комиссаров Ульянову-Ленину. Просил принять меня. Но не уверен, что со мной кто-то будет разговаривать.

Вошёл Джонсон, который услышал последнюю фразу Михаила.

– Похоже, всё же будут, – сообщил он. – Вот приглашение от Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Кажется, он управляющий делами Совнаркома, говорят, правая рука Ленина.

– Бонч-Бруевич? Это не брат генерала? Михаила Дмитриевича? – потёр лоб Михаил ладонью, вспоминая.

– Точно так, – подтвердил секретарь.

– Зря Аликс убеждала Ники избавиться от него, – Михаил посмотрел на Наталью так, как будто это она и есть Аликс. – Вот и нажили себе ещё одного врага. Не удивлюсь, если он пойдёт на службу к большевикам. Что ж… А его брат?

– Ну… я бы сказал, что он профессиональный революционер, – ответил Николай Николаевич, – правда, по ссылкам и каторгам не проходил, однако как-то связан с сектантами разных мастей.

– Что ж, пойдём на поклон к комиссарам, – решил Михаил Александрович.

Как и положено по статусу, вместо него пошёл Джонсон. Бонч-Бруевич сидел за столом в своём кабинете в Совнаркоме и что-то быстро писал, когда зазвонил телефон.

– Бонч-Бруевич на проводе! Да. Джонсон? Приведите, – ответил он в трубку.

Снова вернулся к бумагам и не поднял головы на стук в дверь. Заглянул красноармеец:

– Товарищ Бонч-Бруевич, к вам гражданин Джонсон… Ну этот… секретарь младшего Романова.

– Пригласите…

Вошёл насторожённый, но подчёркнуто независимый Николай Николаевич. Бонч-Бруевич встал навстречу. Поправив очки, внимательно посмотрел на одетого в гражданскую одежду секретаря великого князя:

– Проходите, Николай Николаевич, присаживайтесь. Владимир Ильич получил ваше письмо и поручил мне встретиться с вами.

– Благодарю вас, Владимир Дмитриевич, – они сели друг напротив друга. – Я бы хотел обратиться к правительству с просьбой разрешить семье Михаила Александровича и мне проживать в России. Мы будем обычными гражданами.

– Обычными? Это уже вряд ли получится, – покривился секретарь Совнаркома. – Николай Николаевич, почему вы и князь не уехали, когда Временное правительство давало вам шанс?

– Разные обстоятельства, знаете ли. Особенно великого князя тревожит судьба брата и его семьи. Керенский не дал ему возможности попрощаться даже с племянниками. И мне кажется, отречение Михаила говорит о многом. У него ведь есть благодарственное письмо от Каменева…

– Тем не менее он остаётся братом бывшего императора и чуть не стал Михаилом Вторым. Где гарантия, что контрреволюционные силы, в том числе за рубежом, не используют его как знамя или символ? – резонно спросил Бонч-Бруевич.

– Он всегда был далёк от политики. Служба и семья – вот что было для него главным, – уверенно ответил Джонсон. – Хотя бывший император возлагал надежды именно на него.

– Да-да… Я знаю. Владимир Ильич тоже знает. В принципе, сегодня власть Советов не имеет к нему претензий, никто не возражает против их проживания в России как частных лиц. Но кто знает, что может случиться завтра?.. – секретарь снова бросил пристальный взор на Джонсона, тот выдержал его взгляд.

– Что бы ни случилось, мы связываем свою жизнь только с Россией. Возможно, он мог бы приносить какую-то пользу? – Николай продолжал с надеждой смотреть в глаза собеседника, но Бонч-Бруевич отвёл взгляд в сторону.

– Мы подумаем об этом. У Владимира Ильича есть несколько просьб от творческой интеллигенции за вас, за Вырубову, за некоторых других лиц, которые находятся под арестом. Попрошу вас держаться подальше от… – он попытался подыскать слова.

– Я понимаю, о чём вы. Но, как я уже сказал, политика нас интересует меньше всего.

– И его сын…

Джонсон встревоженно встрепенулся:

– А что сын? Никаких претензий на престол тут и быть не может, – поспешил напомнить Николай Николаевич.

– И тем не менее будьте внимательны в общении, – предупредил Бонч-Бруевич.

– Я прошу вас, лично вас, Владимир Дмитриевич, если вдруг князя захотят выслать или… В общем, он просил за свою жену с сыном, просил дать им возможность покинуть родину, – в голосе секретаря великого князя звучали непривычные просительные нотки…

– Понимаю… – механически кивнул секретарь Совнаркома.

– Благодарю вас за потраченное время и возможность поговорить с вами, – Джонсон склонил голову.

– Не стоит благодарности, это поручение председателя Совнаркома, – подчеркнул Владимир Дмитриевич.

Джонсон встал, по-офицерски откланялся и вышел твёрдым шагом. Бонч-Бруевич снял трубку телефона:

– Владимир Ильич у себя?..

* * *

Всё время пребывания в Тобольске доктор Боткин вёл приём местных пациентов. Это были не только городские жители, многие приезжали к известному врачу из ближних и дальних селений. Жил Евгений Сергеевич с детьми напротив Дома свободы, где проживали и другие лица из свиты государя. На приёмах ему помогали дети – старшая, красавица Татьяна, и младший, несколько инфантильный Глеб. Глеб вёл истории болезней, Татьяна исполняла обязанности сестры милосердия, в том числе делала перевязки. В комнате, где они вели приём, была довольно бедная обстановка, Боткину не хватало нужных инструментов, а в аптеках города почти не было лекарств, но к царскому доктору ехали все…

Вот и сейчас он завершил осмотр мальчика лет семи-восьми, которого отец и мать, крестьяне из ближайшего к Тобольску села, привезли уже не первый раз.

– Всё будет хорошо. Жара нет, хрипов не слышу, ну, малость ещё покашляет. Нужно избегать переохлаждения, делайте отвары трав, о которых я вам ещё в прошлый раз говорил, ну… и какое-то время не грузите Васю работой. Книжки ему лучше дайте. Грамоте он обучен?

– Читать умею, – гордо ответил мальчик. – Только медленно… Книжек у меня нет.

Глеб после этих слов выдвинул ящик стола и достал оттуда книгу:

– Возьми, это интересно.

Вася нерешительно взял подарок в руки, внимательно посмотрел на обложку:

– Спасибо…

– Храни вас Бог! Всю жизнь будем помнить, что Васеньке помог царский доктор! – запричитала мать. – Вот… – она пододвинула к ногам доктора мешок. – Возьмите…

Боткин почти возмутился:

– Да что вы, Мария Кузьминична, не надо!

– Всем известно, что вы святой человек, денег не берёте и многим помогли. Но мы же знаем, что и вас, и царя на голодный паёк посадили. Зря, что ли, лакей на рынке украшения на еду меняет? Возьмите. От сердца же. И царю от нас поклонитесь, и царевичу… отдельно. Видела его на прогулке. Хорошенький такой. Добрый был бы царь.

– Добрый… – Боткин растроганно опустился обратно на стул, с которого только что вскочил.

Отец Васи отвесил поклон:

– Храни вас Бог, Евгений Сергеевич, и детей ваших. Глядишь, настанет ещё и у нас спокойное время.

Боткин промолчал. По всему было видно, что он уже не верил в спокойное время.

– Как Бог даст… – наконец неуверенно ответил он.

– Там ещё в селе у нас роженица одна волнуется, так не знаем, вы по женским болезням как? – мялся у дверей отец.

– Пусть приезжает. Посмотрю, – ответил врач.

Родители ещё раз поклонились, подхватили Васю, который уже оделся и с интересом листал книгу, рассматривая картинки.

Когда они покинули приёмную, Глеб подошёл к окну и тоскливо посмотрел в сторону Дома свободы.

– Танюша, пригласи следующих, – попросил Евгений Сергеевич дочь.

– Подожди, Таня, там, по-моему, сёстры смотрят в окно, – попросил Глеб.

– Они каждый день смотрят в окно. Что они ещё могут? – горько сказал доктор.

– Нас пустят к ним на Новый год? – спросил Глеб.

– Вряд ли… – покусал губы Евгений Сергеевич.

– Я сделал для Насти подарок. Нарисовал новую книгу. Про обезьянью революцию. – Глеб вдруг резко повернулся, выплеснул наболевшее: – Не понимаю… не понимаю…

– Чего не понимаешь? – переспросила Таня от двери, уже держась за ручку.

– Почему Бог попустил такое?! – вопросом ответил Глеб.

– Как ты можешь так говорить, Глеб? Это не Он, это мы… Весь народ! – рассудила Татьяна.

Доктор какое-то время молчал, уважительно глядя на старшую дочь, потом смиренно сказал:

– Таня права, Глеб. И… давайте работать. Приглашай следующих, Таня.

* * *

В январе 1918-го в Петрограде в квартире Юлии Ден объявился молодой человек из Тюмени по фамилии Раевский. Он якобы вместе со старшим братом готовил группу для освобождения царской семьи. Его принимали хозяйка квартиры и депутат Государственной Думы Марков. Угощали чаем со сластями.

Раевский был очень похож на восторженного юнкера, хоть и одет в гражданскую одежду. Глаза горели, говорил юноша с пафосом, подобно героям авантюрных романов. А в другой комнате их разговор слушал поручик Константин Семёнович Мельник – жених Татьяны Боткиной.

– Дорогие Юлия Александровна и Николай Евгеньевич, я вас уверяю, – с горящими глазами убеждал младший Раевский, – мой старший брат практически всё подготовил. Верные люди есть, епископ Гермоген благословил, нужны только средства. Лучше всего действовать в воскресенье, когда императора с семьёй допускают на службу в городскую церковь. Караула немного, человек двадцать. Офицеров можно спрятать в алтаре. А потом вывезти семью… Вот на дорогу и нужны деньги.

Марков с недоверием смотрел на юнца.

– Мы здесь собираем офицеров, которые хотя бы были на фронте, – заметил он.

– Мой брат тоже офицер, как и я! – восторженно сообщил Раевский. – Он тоже воевал! В отряде особого назначения у нас есть свои люди! И поручик Соловьёв, и его план…

– То, что Соловьёв женат на дочери Григория Ефимовича, ни о чём не говорит, – спокойно возразила Ден. – Вы готовы поручиться за всех?

– Мы строго соблюдаем конспирацию. Мы с братом поселились в гостинице под чужими фамилиями – Кириллов и Мефодьев… – он засмеялся этой наивной выдумке.

– Вы напрасно считаете большевиков дураками. Думаете, они не знают имён просветителей славян? – отрезала фрейлина.

– Пока что это ни у кого не вызвало даже малейшего подозрения. А за монархические настроения в Сибири я ручаюсь.

– У нас тут у многих тоже монархические настроения, – с сомнением сказал депутат, – но дальше настроений никто не идёт. Так уж повелось: пусть кто-то выйдет на сцену и умрёт, а мы из зала прогремим бурными овациями.

– Николай Евгеньевич, когда с нами такие люди, как вы, успех неизбежен, – уверял и льстил Раевский одновременно.

Маркову последние слова понравились. Он добродушно улыбнулся. Ден, напротив, была очень насторожена.

– Хорошо, возвращайтесь в Сибирь, – сказала она. – Мы отправим вам средства. Их привезёт наш доверенный человек.

– А как он нас найдёт? Надо придумать пароль, – зажёгся юный заговорщик.

Ден иронично улыбнулась.

– Ничего не надо, молодой человек. Уверяю, он вас найдёт, – отрезала она, едва сдерживая раздражение.

– Может быть, вы хотите передать письма семье?

– Не переживайте, письма от нас передают, – сухо ответила фрейлина.

Раевский обиженно вскинул на неё глаза:

– Не доверяете?!

– Доверяем, – успокоил его Николай Евгеньевич, – но у всякого доверия есть пределы. Если бы не доверяли, вы бы здесь не сидели.

– Бережёного Бог бережёт, – добавила Юлия Александровна. – Пейте чай, остыл совсем. Я сама прячусь по углам. Поверьте, у меня есть основания опасаться. И у Анны Александровны тем более. Только заступничество писателя Горького помогло вызволить её из тюрьмы… Пейте чай.

Когда Раевский, поцеловав руку фрейлины и пожав ладонь депутата, ушёл всё же обнадёженный и даже счастливый, в комнату вошёл поручик Мельник.

– Ну, Константин Семёнович, вы всё слышали? – сказал ему Марков.

– Да. Но этот юношеский задор меня смущает. Вспоминаются печальные события с юнкерами в Москве… – задумчиво резюмировал Константин.

– Печальные… Но вы понимаете, что туда надо поехать и всё увидеть на месте? – слегка прищурилась Ден. – Узнать про этого Соловьёва, зятя Распутина… – при упоминании последнего лицо красавицы-фрейлины дёрнулось, как от нервного тика.

– Я давно готов, милейшая Юлия Александровна, а возможность повидаться с Татьяной Евгеньевной меня просто окрыляет, – ответил поручик.

– Но при этом надо быть предельно осторожным. Любая встреча с приближёнными к семье навлечёт на вас подозрение, – предупредила Ден. – Помните о глупой миссии Риты Хитрово, из-за которой положение семьи только ухудшилось.

– Я понимаю. Поселюсь в той же гостинице, что и Раевские, но в другом номере. Они же меня не знают. Потом поеду в Тобольск, – изложил свой простой план Константин.

– Передайте Владыке Гермогену письмо от меня, – попросил депутат, – он должен меня хорошо помнить. А это письма для… – он осёкся, – для Её Императорского Величества. От Анны Александровны и Юлии Александровны, – бережно положил на стол конверты.

– Хорошо, Николай Евгеньевич.

Марков выложил на стол ещё один толстый конверт:

– Тут деньги и немного драгоценностей. Деньги в наше время не всегда помогают. Полагаю, этого хватит.

– Корнету Маркову, вашему однофамильцу, доверять можно? – спросил Мельник.

За Николая Евгеньевича ответила фрейлина:

– У нас нет оснований не доверять ему. Он старый друг семьи. Но наш самый доверенный человек сообщил, что он попал под влияние Соловьёва. Потому будьте вдвойне осторожны.

– Имейте в виду, Константин Семёнович, что Пуришкевич тоже собрал группу, – добавил Марков, – но только на месте возможно понять, насколько она надёжна, можно ли с ними выходить на контакт.

– Как-то всё на авось у нас… А время уходит, – Мельник задумчиво закурил.

– Анна Александровна говорила то же самое… – вспомнила Ден.

– Ну, не будем опускать руки, – взбодрил их депутат, хотя, судя по их лицам, это не очень-то получилось.

Поручик и фрейлина погрузились в тяжёлую задумчивость, словно вынуждены были браться за дело, изначально обречённое на провал.

– Наш доверенный человек сообщил, что для охраны губернаторского дома в Тобольск направлены отряды из Тюмени, Омска и комиссары из Екатеринбурга. Это значительно осложнит вашу задачу, – сообщила Ден.

– Я и говорю, что мы теряем самое драгоценное – время, – только и нашёл что сказать поручик.

– Но в Обдорске всё уже готово, – не терял возвышенного порыва Марков, напоминая этим порывом ушедшего Раевского. – Если доставить семью туда, их незамедлительно переправят дальше. Гардемарины по всему пути обеспечат смену проводников и саней.

– Хорошо. Я немедленно отправляюсь, – Мельник погасил папиросу в пепельнице.

– Если что, телеграфируйте просто. Подписывайтесь фамилией. Напишите: «Мука есть. Мельник». Это будет значить, что там действительно есть нужные силы, – предложила Юлия Александровна.

Мельник с улыбкой ответил:

– Понял. Хорошая мысль. Меня другое беспокоит: отец Тани, доктор Боткин, не из тех, кто ради спасения своей жизни оставит государя и остальных, а государь… тем более.

Все замолчали. Государь и Боткин были истинно благородными людьми, а значит, думали о себе в последнюю очередь. Что с этим делать, сидевшие в петроградской квартире заговорщики не знали.

* * *

В Тюмень поручик Мельник прибыл уже после Нового года в солдатской шинели. Сразу пришёл в гостиницу, где остановились братья Раевские, и обратился к портье совсем не по-солдатски:

– Как с постоем, любезный?

Но у портье он вызвал совсем другие подозрения: тот смотрел на Константина, сомневаясь в его платёжеспособности.

– Не переживай, деньги есть, – мгновенно уловил тот его сомнения и достал из портмоне ассигнацию.

– Керенками не берём. Ими только печи топим, – портье не просто предупредил, но и высказал отношение местных к новой власти.

Мельник достал ещё одну купюру, чуть помедлил и добавил сверху третью. Портье взял их в руки. Старые царские деньги, которые ещё оставались в ходу при большевиках. Он глядел на них почти с нежностью и грел в руках.

– Другое дело. Вам одну комнату? Окна во двор устроят?

– Устроят, – согласился Мельник. – И скажи, любезный, а товарищи с фамилиями Кириллов и Мефодиев не у вас, часом, остановились?

Портье снова посмотрел на Константина подозрительно, но Мельник с невозмутимым лицом положил перед ним новую ассигнацию.

– Не часом, а уж больше месяца тут живут, – прибирая деньги в карман, доложил портье. – Большие апартаменты снимают. За двенадцатым номером.

– А чай у вас подают?

– И поесть можно. Из соседней ресторации доставляем. Очень достойно кормят там.

Мельник снова извлёк пару купюр:

– Вот и сделай. На твоё усмотрение, чтоб и чаевые тебе остались.

Портье уже с добродушной, почти заискивающей улыбкой ответил-спросил:

– Сделаем. Как вас, простите, записать?

– Мельник я. Муку тут на пристани надо закупить. Фамилия Семёнов, зовут Константин.

– Ага. Выпить чего-нибудь принести?

Мельник, получая ключ от номера, отказался:

– Позже. Поесть и чаю…

К этому времени Арсений Орлов уже знал о прибытии в Тюмень жениха обаятельной Татьяны Боткиной, но не торопился с ним встречаться. В его надёжности он не сомневался, а вот в его осторожности и знании конспирации – весьма. Знал он и о Раевских, но не больше, чем все остальные. Появились они ниоткуда, вели себя вызывающе, поддерживали связи с Соловьёвым и, похоже, целиком ему подчинялись. Получалось, что это он отправил младшего за очередной порцией денег в Петроград.

Лишних людей в операции, задуманной Орловым, быть не могло, но эти явно были лишними, причём непонятно – подставными или просто наивными мечтателями. Он пока не находил возможности просить Анну Александровну Вырубову не принимать у себя всех, кто объявляет себя спасителем царской семьи, и тем более не давать им денег. Но сильнее всего его мучил вопрос о согласии самого государя, которое он так и не получил. Хотя нет… был ещё повод для тревоги: не было никаких вестей от жены.

* * *

В январе 1918-го по заданию Уралсовета в Тобольск прибыл матрос Павел Данилович Хохряков – статный молодой моряк, опытный революционер. Жёсткий и жестокий. С ним приехала и его невеста Татьяна Неумоева, которой очень хотелось походить на Розу Землячку, хотя она была для этого слишком красива. Большевики, которые пока ещё находились на нелегальном положении, потому что в Совете командовали меньшевики и эсеры, встречали его на конспиративной, как им казалось, квартире. Хотя в Тобольске конспирация в таком исполнении была просто невозможна. Меньшевики и эсеры руководили Советом по инерции, а большевики ждали важную шишку из центра. Такой важной шишкой и стал двадцатипятилетний Хохряков, который должен был упредить омских товарищей и осадить московских, коих ждали тоже со дня на день.

Местные большевики открыли на условный стук в дверь и, увидев на пороге Хохрякова, обрадовались как дети. Будто к ним отец из дальних странствий явился. Те, кто бывал в Екатеринбурге, знали его в лицо.

– Павел Данилович!

– Наконец-то!

– Заждались!

Тот сбросил на вешалку матросский бушлат, по-хозяйски прошёл в комнату:

– Что наконец-то? Вы-то тут зачем? Притаились? А кто власть будет брать? Няньку вам надо?

Те стали оправдываться:

– Так наших сколько в тюрьму упекли, уже охранников там меньше, чем сидельцев.

– Да, товарищей много в тюрьме. Вызволять надо.

Хохряков сел на стул верхом – спинка под руками.

– Задачи у нас такие, товарищи: взять власть в местном Совете, взять под контроль Дом свободы с Романовыми, вывести напрочь всю контрреволюционную сволочь, включая меньшевиков и эсеров, несмотря на все прежние заслуги. Сформировать красногвардейские отряды и милицию. В Екатеринбурге советская власть уже прочна, а здесь… болото…

Один из присутствовавших осторожно спросил:

– Задачи правильные, нужные. Но как их воплотить в жизнь, Павел Данилович, в этом болоте?

– А-ги-та-ция! – Хохряков произнёс это слово со звоном в каждом звуке. – Работать надо, товарищи, а не прятаться по углам. Надо готовить восстание в тюрьме. Власть не ждут, её брать надо. За горло! Не надо жалеть себя в борьбе за свободу, тем более не надо жалеть врагов пролетарской революции! Сначала набрать перевес в Совете и… в этом вашем Доме свободы. Слишком вольготно, свободно чувствуют себя эти Романовы в Доме свободы.

– Но там командуют Кобылинский и этот комиссар из эсеров… Солдаты-фронтовики им доверяют.

– Значит, вы не смогли донести до солдат смысл революции, – строго заметил Хохряков, – смысл наших декретов! А надо донести. Мне уже рассказали, что все там вокруг Романовых разнюнились. И епископа вашего надо поприжать.

Снова прозвучал голос из ячейки:

– Так многие его как Гермогена того, что ещё в Смуту был, почитают. Мол, не зря человек с таким именем… Ну, думают про того, кого поляки голодом заморили…

– Не знаю я никаких Гермогенов, кроме врагов революции, – отрубил Павел Данилович. – Чую, вокруг этого Гермогена вся контра собирается. У нас не Смута, а рабоче-крестьянская революция. Советы скоро объединят в рабочие, солдатские и крестьянские. Товарищ Свердлов уже ведёт работу. Трудовой люд должен быть как единый кулак, – в подтверждение матрос сжал руку в кулак над своей головой.

Все насторожённо и одновременно восхищённо уставились на этот кулак, точно в нём была зажата их победа и вообще победа всей мировой революции. Кто-то повторил движение за Хохряковым, кто-то просто посмотрел на собственный кулак. Ясно было, что с Хохряковым они непременно возьмут власть в городе. Да и Уралсовет поставил перед Хохряковым совершенно конкретную задачу – в короткие сроки сделать мещанские Тобольск и Тюмень пролетарскими и установить контроль над семьёй бывшего царя.

* * *

Николай Александрович и Ольга пилили во дворе губернаторского дома дрова, а Седнёв неподалёку их колол. Лёгкий январский морозец сделал небо прозрачнее, а воздух наполнил мятной свежестью. Император и его старшая дочь наслаждались простой, хотя и весьма нелёгкой работой. Седнёв же делал её машинально, так, как делал всегда. Но все трое радовались солнечному зимнему утру, скрипучему снегу под ногами, недостроенной горке для детей во дворе – вот скоро Нагорный и Трупп выйдут её достраивать и заливать, а главное, только в такие минуты они забывали о своём арестантском положении.

Солдаты уже перестали обсуждать ставшие привычными хозяйственность и работолюбие императора и его семьи. Они и видели теперь в Романовых более семью, чем некий государственный инструмент и даже символ, и многие не совсем уже понимали, зачем надо держать их под охраной. Это были простые русские люди, которых провинциальный Тобольск погрузил в размеренную жизнь. Здесь никто не звал на митинги и демонстрации, никто не призывал никого свергать, а главным смыслом бытия на протяжении многих и многих лет оставалось само бытие. Живи, пока живёшь, молись да радуйся…

Из-за забора, которым был обнесён Дом свободы, появились сначала две руки, что за него зацепились, а потом голова. Мужичок в ушанке с любопытством заглянул во двор. Увидел Николая Александровича и Ольгу и, судя по дурашливой улыбке, очень тому обрадовался.

– Здравствуйте, бывший царь и бывшая великая княжна, – сказал он, зависнув над забором и не обращая внимания на скучавших часовых.

Николай, Ольга и Седнёв прекратили работу и с интересом стали смотреть на мужичка. Тот продолжил:

– Из Покровского я. Спросить всё хотел. Мужика нашего прозорливого, Григория Ефимовича, за что ваши родственники убили?

Похож он был одновременно и на шута, и на юродивого. Николай Александрович изменился в лице, но смолчал.

– За правду или за то, что мужичок при дворе неугоден был? Поди, будь он благородных кровей, не убили бы? – снова спросила голова над забором.

– Любого бы убили, если бы говорил то, что говорил Григорий, – наконец ответил император.

– А где схоронен-то? Во столице? – продолжал интересоваться мужичок.

– Тело его восставшие солдаты сожгли… – просто сообщил Николай Александрович.

– Сожгли? От антихристы! Какие же они восставшие, они падшие! Во – как тот! – указал глазами на бежавшего к нему караульного.

Караульный передёрнул затвор винтовки:

– А ну слезь с забора! Стрелять буду!

С другой стороны забора тоже подошли караульные внешнего периметра:

– А ну слезай.

Голова мужичка исчезла. Николай Александрович долго смотрел на то место, где она торчала. Из-за забора раздавались ругань и возня, мужичка обыскивали, а потом прогнали.

– Что, папа? – неопределённо спросила Ольга.

– Он назвал нас бывшими и произнёс это так, как будто нас и нет уже, совсем нет, – задумчиво ответил её отец.

– Государь, да стоит ли слушать каждую дурную башку? – посмел вмешаться Седнёв.

Николай, вздохнув, предложил:

– Давайте работать, пока и это нам не запретили.

– Папа, скажи, а то крушение поезда… – вдруг вспомнила Ольга давние события, ещё с дедом и бабушкой. – Тогда императора… дедушку и семью убить хотели? Специально подстроили?

Николай снова задумался, присел на брёвна.

– Так и не выяснили. Хотя некоторые технические объяснения крушения были. Но, скорее всего, да… А может, и нет. Комиссия установила, что нарушили правила движения по рельсам… Было много погибших. И нас должно было раздавить крышей вагона… Отец… Если бы не он… Не его богатырская сила… Мы были в столовой. Отец, мама, сёстры, братья… Тёте Оле твоей тогда шесть лет было, маленькая совсем… И вдруг как-то всё рушиться стало. Удар был сильный. Олю выбросило, и она бежала с криком куда-то по полю, а когда камердинер поймал её, от страха расцарапала ему лицо до крови…

Император помнил тот день в деталях…

– Мама, а где папа? – спросил он тогда у матери.

Мария Фёдоровна в этот момент поняла, что, смотря за детьми, не думала о муже. Она видела только его ноги на насыпи, видела, как они заметно дрожат от напряжения. Хотела было броситься туда, но Ники её остановил. Он сам забрался под обломки и увидел отца, который с искажённым от напряжения лицом держал на своих плечах просевшую крышу вагона. Совсем по-простому Александр спросил сына:

– Коля, все выбрались?

– Все, папа. Все живы…

– Уходи, я сейчас… – попросил и приказал отец.

Николай послушно отполз. Все видели, как медленно просела крыша вагона и громадный император стал с трудом протискиваться в щель под ней.

– Он держал эту крышу, чтобы все могли выбраться, – объяснил Ники матери, но та и сама всё поняла.

Императрица со слезами бросилась к мужу, который, упав, пока не в силах был подняться, и склонилась над ним:

– Саша, милый Саша… А я ещё смела называть тебя неуклюжим! Медведем звала…

– Всё хорошо, всё слава Богу, – успокаивал её царь.

Николай с восхищением смотрел на отца. Он понимал, что хотел бы походить на него. Но сам не верил, что сможет.

А теперь, в 1918-м, уже Ольга тревожно смотрела на отца, погружённого в воспоминания.

– Папа, всё хорошо?

– Разве может быть всё хорошо? – улыбнулся Николай Александрович и обнял дочь. – Знаешь, мама тогда сама достала из его кармана маленькую фляжку и плеснула ему в рот. Обычно он прятал её за голенищем сапога, а она перепрятывала…

Подошёл ехидный Никольский с вопросом:

– Гражданин Романов, что это за люди пытаются к вам проникнуть?

– Откуда мне знать? Это, скорее, ваша служба, – почти с вызовом ответил император.

Никольского передёрнуло:

– Вы мне не указывайте, я свою службу знаю.

– А я не знаю, кто может висеть с той стороны на заборе и что у него в голове, – спокойно парировал Николай Александрович.

На крыльцо дома вышла Мария:

– Папа, Оля, Иван Дмитриевич, обед готов, Аннушка зовёт, – потом хитровато обратилась к Никольскому: – Для караула тоже накрыто.

Никольский потеплел. Мария ему нравилась. Мария нравилась даже комитетчикам. Было в ней что-то знакомое и близкое от простой русской девушки, такое, что в других обстоятельствах они не увидели бы в ней великую княгиню.

– Вот это правильное дело. Пойдёмте, что ли? – Никольский уже почти дружелюбно глянул на императора.

– Пойдёмте… что ли… – согласился тот.

* * *

После обеда Алексею и его другу Коле Деревенко разрешили погулять с собаками, и они играли со спаниелем наследника Джоем в снегу. Забрасывали его снежками, а тот радостно прыгал вокруг – отфыркивался и лаял. На крыльцо вышла и Татьяна, держа на руках французского бульдога Ортино, которого ей подарил Дмитрий Малама. Алексей остановил игру:

– Таня, почему ты не отпускаешь Ортино поиграть?

– Он француз, к тому же гладкошёрстный, боюсь, он здесь быстро замёрзнет, – резонно заметила сестра.

– Да он такой же француз, как мой Джой англичанин! – засмеялся Алёша. – У нас только солдаты Наполеона мёрзли. Отпусти его побегать, а то он опять нагадит в комнате.

Татьяна улыбнулась и отпустила бульдога. Тот смешно провалился в снег, но тоже бросился играть. Похоже, этому «французу» Тобольск нравился даже больше, чем Петроград и Париж. Во всяком случае чистый снег его не пугал, а наоборот, радовал и заставлял носиться, буквально врезаясь в сугробы возле прочищенных тропинок.

На часах у дома стоял Николай Ильин, он улыбался, глядя на игру ребят и собак. Пастораль, да и только… Казалось, так будет продолжаться всегда. Во всяком случае, даже пленники против этого не возражали.

* * *

А в это время в тюменской квартире поручика Бориса Соловьёва и Матроны Распутиной происходил странный разговор. Соловьёв за столом выводил что-то на листе каким-то замысловатым, похожим на набор символов шифром, а Матрона, заглянув ему через плечо, спросила:

– Почему у тебя какие-то тайны от меня? Ты в своей Индии этого понахватался?

Соловьёв резко поднялся и недовольно ответил:

– Мара, не твоё дело!

– Может, я тебе была нужна только для того, чтоб ты через имя моего отца к царственным особам подобрался? А? – подозрительно прищурилась на мужа Матрона.

– Замолчи! – щупловатый Борис попытался пригрозить жене.

– Правильно отец говорил, что на его имени зарабатывать будут даже те, кто его убьёт, – горестно сказала Матрона.

Соловьёв не выдержал и отвесил ей пощёчину, отчего Матрона отшатнулась, закрыла лицо и зарыдала, хотя по своей комплекции могла дать мужу ответного леща, так что мало ему бы не показалось.

– Не любишь ты меня! – голосила она.

– Замолчи! Ты не понимаешь, о чём говоришь. Дурь свою деревенскую уйми, – Соловьёв, выпустив пар, стал спокойнее и тише.

– Сам-то из каких будешь?! Я его полюбила по-настоящему, а он меня за это топчет! – продолжала рыдать Мара.

Соловьёв, вздохнул, вроде как окончательно сменил гнев на милость, подошёл и обнял её:

– Ну чего ты? Зачем под руку лезешь? Не видишь – важными делами занят. Не могу я тебе об этом говорить. Неужели ты думаешь, я только из-за твоего отца на тебе женился? Так ведь нет его уже. Да сейчас за одно упоминание его имени в тюрьму упрятать могут.

Матрона немного успокоилась. В словах мужа была сермяжная правда.

– И то верно… за одно имя… – согласилась она, утирая слёзы.

– Ну вот. А царственные особы… Ты не упоминай их даже. Я с ними встречаюсь. Понимаешь?

– А для чего?

Соловьёв опять театрально вздохнул, но вслух сказал вполне сдержанно:

– Мара, ну не твоего ума дело. Когда надо будет, узнаешь, ещё и помощи попрошу. Больше, – упредил он её попытку заговорить, закрывая ей губы указательным пальцем, – ни слова.

Та моргнула глазами – мол, согласна. Он поцеловал её как-то по-отечески в щёку и уселся за стол, продолжив выводить свои каракули. Матрона некоторое время стояла над ним, потом ушла на кухню. Приготовление обеда отвлекает женщину от ненужных и вредных мыслей…