6

В начале октября 1917 года кайзер Вильгельм уже праздновал победу над Россией. Но вот разведка принесла и дурную весть, касающуюся лично императора. Стоявший перед ним навытяжку полковник Николаи весьма смущённо начал:

– Ваше Величество, позвольте мне доложить о женщине… – замялся, – о женщине, которая…

– Ну, не томите, полковник. Говорите! – почти взорвался Вильгельм, хотя уже догадывался о ком речь.

– О женщине, которая, как мне кажется, вам небезразлична. О русской великой княгине Елизавете, вдове князя Сергея Александровича…

Вильгельм, позабыв о королевском достоинстве и этикете, нервно подскочил:

– Немецкой, друг мой, немецкой княгине! Элла?! Дорогая Элла! Тихая красавица…Что с ней? – кайзер будто превратился в романтичного юношу из провинциального городка.

– По нашим данным, её уже несколько раз пытались арестовать. Если бы не её смирение и личное обаяние, то, полагаю, она бы уже сидела в Петропавловской крепости, в соседней с Вырубовой камере. Её обвиняют как раз в шпионаже…

Вильгельм нервно сломал в руках карандаш.

– Надо её вывезти к нам! Но как это сделать?

– Для начала надо узнать её волеизъявление, – разумно предложил полковник.

– Да, конечно, – согласился Вильгельм, – не везти же княгиню силой, но как это сделать?

– Через шведского посла. – Николаи уже отработал этот вариант. – Он давно помогает нам. Небескорыстно, конечно, но там, где мы не можем выполнить какую-то задачу дипломатически, он всегда приходит на помощь.

– Действуйте, Вальтер. Я буду ждать от вас известий, – потребовал кайзер.

– Слушаюсь, Ваше Величество.

Вильгельм остановил его на выходе и непривычно сердечно поблагодарил:

– И… спасибо… Вальтер.

Впервые за долгие годы императорской власти кайзер Вильгельм вдруг почувствовал возможность вернуть утраченную любовь своей юности. Он ухватился даже за тень этой возможности с непривычным для себя романтическим напором. Волевой и умный мужчина 58 лет легко внутренне превратился в юношу, который всю жизнь упорно боролся со своей неуверенностью и физическими недостатками. Для такого перерождения было достаточно одного женского имени – Элла. Но справедливости ради следует отметить, что сам Вилли ни малейшего понятия не имел о перерождении Эллы в сестру Елизавету. Он полагал, что в сложившихся обстоятельствах, пусть это и будет нелегко, он сможет вернуть первую и единственную любовь своей жизни.

* * *

В начале октября 1917 года перед губернаторским домом в Тобольске остановился интеллигентный человек с добрым светлым взглядом – Сидней Гиббс, второй учитель Алексея. Солдаты покрутили в руках его мандат и пропустили в ворота. Навстречу ему буквально выбежали Жильяр, Татищев, Алёша, которые увидели его в окно.

Пока они обнимались, сверху спустилась Александра Фёдоровна.

– Знаете, дорогой Чарльз, в нашем окружении говорили, что вы всего лишь временный помощник и, когда закончится время вашей замены Жильяра, вы уедете, – сказала она на английском вместо «здравствуйте», и в голосе её звучала глубокая благодарность англичанину.

– Я полюбил вашу семью, государыня, и Бог послал меня на место вашей ссылки, – Гиббс отвесил глубокий поклон.

– А ну по-русски балакайте! – рыкнул часовой у дверей.

Александра Фёдоровна подошла и троекратно поцеловала Гиббса.

– Вы не представляете, как мы рады вас видеть!

– Уверяю вас, что я не меньше… – снова поклонился учитель.

Меньше всех удивился появлению учителя английского языка Николай Александрович. Он просто подошёл и крепко обнял Сиднея, а сказал всего-навсего одну фразу: «Слава Богу…», точно Гиббс привёз с собой спасение и свободу для его семьи.

* * *

В последнее время Алёша играл со своим другом Колей Деревенко, сыном лейб-хирурга. Играли обычно во дворе, куда Алёше из-за слабого здоровья разрешали выходить чаще других в сопровождении Нагорного, Седнёва или Жильяра и Гиббса. Иногда к ним присоединялись князь Долгоруков и генерал Татищев. Тёплый красно-жёлтый октябрь очень к тому располагал.

Мальчики строили из земли укрепления, прорывали маленькие окопы, размещали «на позициях» солдатиков и пушки, вели их в атаку, роняли убитых, переворачивали подбитые орудия и, разумеется, побеждали немцев. Комиссар Панкратов наблюдал за ними в окно.

Анастасия и Мария прогуливались вдоль деревянного забора, с грустью пытаясь выглянуть на улицу. Но где уж там…

Анастасия заметила во внешнем кольце охраны Николая Ильина. Сначала она загорелась, даже открыла рот, чтобы что-то сказать, но увидела, как тот едва покачал головой – нет, не надо. Княжна остановилась, замерла.

– Что, Настюш, солдатик тебе глянулся? Хочешь познакомиться? – с безобидной подковыркой спросила Мария.

– Нет… Просто показалось, что знакомый… Из госпиталя ещё… – смутилась Анастасия.

– У тебя? Знакомый солдат? А я думала, ты увлечена Глебом Боткиным… – Мария продолжала подначивать младшую, но быстро взрослевшую сестру.

– Глеб хороший. Умный. Талантливый. Но… он не придёт меня спасать, – грустно ответила Анастасия.

– Вот ты о чём. Знаешь, я думаю, нас никто не придёт спасать. Так что надо положиться на волю Божию. И папа, и мама так говорят.

– Но папа надеется. Ты же тоже это видишь.

– Вижу, – Мария вздохнула, но без всякой надежды.

Коле Деревенко пора было уходить. Они обменялись с Алексеем какими-то записками. Заметивший это Панкратов повернулся к Никольскому, который только что вошёл в его комнату:

– Тащи-ка сюда докторского сынка.

Никольский устремился вниз, во двор, там подхватил за воротник шинели Колю и поволок его в дом на глазах испуганного и изумлённого Алексея.

Там вздрагивавший от рыданий Коля был поставлен перед Панкратовым, который жёстко потребовал:

– Записку!

– Какую записку? – сквозь слёзы удивился Коля.

– Которую тебе твой друг Алёша дал.

Коля достал из кармана сложенный вчетверо кусочек листа. Панкратов развернул его и прочитал вслух:

– «Дорогой Ялок!» – ого! А кто такой у нас Ялок?!

– Это «Коля» наоборот. У нас игра такая, – удивился непониманию комиссара Коля и даже перестал плакать.

– Ну допустим, – согласился Панкратов. – А это что? – и прочитал: «Нам не хватает пушек, принеси из дома те, что у тебя есть».

– Это для игры. Мы играем! – ещё больше изумился мальчик. Он вдруг понял, что комиссар думает о настоящих пушках.

– А может, это тайный шифр какой? – предположил прапорщик Никольский.

– Так вот и я думаю. Из центра приходят сведения, что монархисты зашевелились, – ответил Панкратов.

– Да плевать мне на центр, на монархистов и на этого завывалу Керенского! Обещал щедро заплатить нам за сопровождение и охрану в ссылке, а сам, сволочь, даже обычное жалованье, и то с опозданием выдаёт… – начал вдруг возмущаться Никольский.

– Тут ты, брат, прав, и у меня терпение кончается, – согласился Панкратов и обратился снова к Коле: – Иди! И помни – мы всё видим и всё знаем.

Коля уже спускался по лестнице, когда навстречу ему бегом кинулся Алёша:

– Что там, Коля, за что они?!

Нога у него неловко подвернулась, и он упал коленом на ребро лестницы. Скатился вниз, уже корчась от боли. Коля бросился к нему и закричал:

– Кто-нибудь! Помогите! Алёша сильно упал!

На помощь бросились буквально все, кто слышал.

* * *

Доктора Боткин и Деревенко осмотрели распухшее, посиневшее колено Алёши и рёбра, покрытые гематомами. Под глазами у цесаревича тоже образовались синяки. Слёзы стояли в глазах наследника, но он стойко переносил боль. Рядом с ним Нагорный, который винил себя в том, что недоглядел, тоже утирал слезу. Император терпеливо ждал вердикта врачей. Александра Фёдоровна, стоя на коленях у постели сына, беззвучно молилась.

– Переломов нет, – сделал заключение лейб-хирург.

– Гематомы… – покусывал губы Боткин, на ухо хирургу добавил: – Вы же понимаете, – он боялся внутренних кровоизлияний.

Деревенко твёрдо и спокойно ему ответил:

– Да. Покой. Втирания. Я сделаю мазь. В городе ничего такого не найдёшь.

– Сделайте, друг мой, – Боткин обратился к Алёше: – Как вы, Алексей Николаевич?

– Ничего, Евгений Сергеевич. Мне опять долго нельзя будет вставать?

– Да, Алексей Николаевич. Надо будет соблюдать постельный режим, – опередил Боткина с ответом лейб-хирург.

– А писать письма можно? – спросил вдруг Алёша.

– Можно, но не сегодня. Сегодня покой, – Евгений Сергеевич накрыл цесаревича одеялом.

– А можно я почитаю Алёше? – спросила от двери Ольга.

Александра Фёдоровна посмотрела на старшую дочь с благодарностью.

– А можно и я послушаю? – вдруг тоже спросил Нагорный.

Боткин ответил обоим:

– Можно и нужно.

Панкратов, входя и небрежно отодвинув княжон, тоже поинтересовался:

– Ну что там, обошлось?

Боткин подошёл к нему и тихо, едва сдерживаясь, ответил:

– Не знаю, гражданин комиссар, каждое такое падение может обернуться большой бедой… Прошу вас, придерживайте своего цепного пса, этого прапорщика…

Панкратов выдержал взгляд Боткина. Спокойно, с кривой ухмылкой сказал:

– Да, Никольский бывает несдержан. Революционный гнев. Чего уж там… – повернулся и ушёл к себе.

Какую-то свою вину в Алёшином несчастье он, возможно, и чувствовал, но обида за годы, проведённые в тюрьме и на каторге, перевешивала. Кроме того, он никогда не забывал, что он комиссар. Он здесь главный. Главный над бывшим правителем огромной России…

* * *

В поместье Ай-Тодор в Крыму, где укрылась Мария Фёдоровна с дочерями, в начале ноября 1917 года было холодно, промозгло и сыро. А ещё революционно и тревожно. В один из дней великий князь Александр Михайлович, муж Ксении, Мария Фёдоровна и Тимофей Ящик стояли у ворот.

– Второй день нет нашего комиссара. Значит, ждём новой власти, – сделал вывод Александр Михайлович.

– Что её ждать, она теперь сама приходит, когда ей вздумается. Петроград сходит с ума, – ответила императрица-мать.

Александр Михайлович продолжил задумчиво:

– Нам надо оставить всякие надежды. То, что происходит в стране, – всерьёз и надолго. И это только начало…

– Сто пятьдесят рублей в неделю на всех нас, вот их начало! Зато не забывают воровать наши личные вещи, – проворчала Мария Фёдоровна.

– Я уже писал об этом воровстве Временному правительству, – сказал Александр Михайлович, – после чего комиссия из одиннадцати человек несколько дней просидела в Ялте и, допросив тех, кто воровал, спешно удалилась…

– Что говорить об этой власти? Они торгуют Россией. А что ещё сделают эти новые – большевики? Ленин, Троцкий, Зиновьев… Горстка евреев с вымышленными фамилиями… – снова проворчала Мария Фёдоровна.

Она повернула к дому. Когда императрица уже подходила к дверям, с дороги послышался шум автомобиля. Подъехал покрытый пылью и грязью «Руссо-Балт». С подножки спрыгнул огромный, крепкий матрос в чёрном бушлате. На поясе у него болталась деревянная кобура для маузера. Широким шагом он подошёл к Романовым.

– Я получил приказ Советского правительства взять в свои руки управление всем этим районом. Моя фамилия Задорожный.

– Управление районом? – подняла бровь Мария Фёдоровна.

– Пойдёмте, присядем. Чаю с дороги? – вежливо предложил Александр Михайлович, который, похоже, знал этого матроса раньше.

Задорожный уважительно посмотрел на Ящика, одинакового с ним по росту, потом на князя.

– А пойдёмте. Я знаю вас, – продолжал он, – вы бывший великий князь Александр Михайлович. Неужели вы не помните меня? Я служил в шестнадцатом в вашей авиационной школе. Вы же тогда всей авиацией командовали. Новые аэропланы строили. И государя… – он запнулся, – Николая Александровича с вами видел. Очень я тогда самолёт Сикорского полюбил. Ах, какой красавец «Илья Муромец»!

Уже за столом они продолжили беседу. Александр Михайлович осторожно спросил:

– А к большевикам вы сознательно примкнули?

Задорожный ответил уклончиво:

– Да. А что было делать? Я ничего не умею, только служить. Эти продажные буржуйские рожи из Думы и Временного правительства мне точно не по нутру. Вот вас знаю, знаю, что вы честно служили. Тому сам свидетель. А на иных дворян глянешь – одно чванство. Так что профукали они империю. Теперь здесь Советская власть. И вот что, Александр Михайлович, вы не обижайтесь. Наедине я к вам со всем уважением, а когда со мной матросы будут, что теперь в охране, уж не взыщите…

– Понимаю… – согласился князь.

Они пожали друг другу руки, как старые друзья, без всяких условностей. Задорожный слегка поклонился дамам и, громко топая, как все тяжёлые люди, вышел.

Мария Фёдоровна в этот момент думала о сыновьях. Почему-то ей хотелось, чтобы такой Задорожный пришёл и к ним. Была в нём какая-то исконная правда и не чувствовалось ни злобы, ни подлости…

* * *

Панкратов пригласил в свою комнату-кабинет царскую чету и Кобылинского. Был он встревожен и озадачен и начал с места в карьер:

– В Петрограде ещё полторы недели назад произошёл переворот…

– И что там снова перевернулось? – почти равнодушно спросил Николай Александрович.

– Министры Временного правительства арестованы в Зимнем, Керенский бежал, власть перешла к Совету и ЦИКу… В общем, власть захватили большевики. Главные там теперь Ульянов-Ленин и Троцкий-Бронштейн… Странно, что телеграмму послали полковнику, а не мне, – сказал Панкратов и посмотрел на Кобылинского с некоторой неприязнью, словно он был представителем большевиков.

Тот молчал. Николай Александрович по привычке задумчиво смотрел в окно.

– Чего они хотят? – спросил он.

– Они хотят, чтобы не было бедных, – повёл головой Панкратов.

Николай, печально усмехнувшись, произнёс:

– И через сто лет эту фразу будут произносить как заклинание.

– Мы пока никакую новую власть признавать не будем, – решил за весь Тобольск Панкратов. – С местным советом мы договоримся. Там всё же в основном мои товарищи. Но полагаю, скоро сюда пришлют красногвардейцев. Так называют большевицких бойцов.

– И что будет с нами? – спросила скорее риторически Александра Фёдоровна.

Панкратов ответил, опуская глаза и разводя руками:

– Я пока не знаю.

Кобылинский встрепенулся:

– Наш отряд будет вас охранять, другой задачи у нас нет.

Это было единственное, чем он мог хоть немного успокоить семью. Но у самого Евгения Степановича на душе было более чем тревожно, и боевой офицер не мог скрыть этого. Александра Фёдоровна только печально вздохнула в ответ.

* * *

Но большевицкий переворот начался и в отряде Кобылинского. В первые же дни ноября в гостиную, где находились в тот момент Николай, Александра и Алёша, буквально ввалились три солдата из отряда – представители солдатского комитета. Старший из них, унтер, безапелляционно объявил:

– Гражданин Романов, по постановлению солдатского комитета с сегодняшнего дня вы должны снять погоны полковника императорской армии!

Николай вздрогнул от неслыханной наглости и не нашёл слов для ответа.

– Что-то непонятно? – ехидно переспросил унтер.

– Я мог бы быть и генералом, но это звание и погоны я получил не от какого-то там комитета, – наконец обрёл дар речи Николай Александрович.

– Да будь хоть маршалом, а погоны – долой. Они не по нраву революционным солдатам, – почти скомандовал унтер.

– Папа, раз так, я свои тоже сниму, – сказал Алёша и стал снимать погоны ефрейтора с гимнастёрки. – А вот медаль я никому не отдам!

– Да ты, царевич, не суетись, успеете ещё, – дал вдруг задний ход унтер. – Но чтобы на улице мы вас больше в погонах не видели!

Троица развернулась и ушла. На пороге появился растерянный, беспомощный перед солдатским комитетом Кобылинский. У Николая Александровича к глазам подступили слёзы. Алёша замер – он никогда не видел отца таким расстроенным и слабым. Александра подошла к мужу, положила руки ему на плечи, на погоны, точно пыталась их защитить.

– Этого я им никогда не прощу… – сказал император срывающимся голосом.

– Ваше Величество, – вдруг заговорила Александра Фёдоровна, – снимайте погоны на улице, как они требуют, а дома… Дома снова пусть будут погоны…

Николай прижал к себе супругу. Алёша втиснулся между ними. В это время в комнату вошли великие княжны. Они со слезами на глазах смотрели на эту сцену.

– А ведь святой Серафим предсказывал нам эту бурю… Помнишь? – спросил Николай Александру.

– Елену Ивановну помню… Ты тогда тоже задавал вопрос со словом «помнишь»…

Да… Это было в Дивееве в 1903 году, в дни прославления Серафима Саровского. Николай Александрович и Александра Фёдоровна остановились, собираясь с мыслями, у входа в келью Елены Ивановны, вдовы Николая Мотовилова, добровольного служки старца. По улице мимо них неспешно двигались толпы паломников всех возрастов и сословий.

– Помнишь, она ведь была не только женой служки старца, она и сама в детстве стояла на молитве с батюшкой Серафимом? – такой вопрос задал тогда супруге император.

Александра Фёдоровна кивнула. Она заметно волновалась, дрожь пробегала по всему её телу.

– Я верю, что святой Серафим вымолит нам наследника, – прошептала она.

– До сих пор не могу понять, почему Синод чинил так много препятствий к прославлению? Чем им Серафим, так почитаемый народом, не угодил?

Наконец Николай толкнул дверь в келью, и они вошли, с порога перекрестились на красный угол, где под иконами горела лампадка. Им в ноги упала седая старушка.

– Примете гостей, Елена Ивановна? – спросил государь.

– Государь мой! Государыня! – с колен сквозь слёзы вскрикнула старица.

Николай сам опустился перед ней на одно колено, стал поднимать её:

– Что вы, Елена Ивановна?! Что вы, милая?!

Елена Ивановна подняла на него лицо в слезах, но радостное.

– Всё по слову батюшки Серафима. Вот, дожила я. К прадеду вашему не пустили мужа моего с его словом. А жаль, многих бед можно было бы избежать. Многих… Но теперь всё вам передам. Нилусу говорила и вам скажу. Ему не всё говорила, а для вас, государь, тёзка ваш покойный, муж мой Николай Александрович Мотовилов всё записал. Да… Это листы отдельные, не в тетрадях, пожелтели уж… – она встала, подошла к комоду, на котором стояла резная деревянная шкатулка, открыла её и достала оттуда сложенные вдвое жёлтые листы, схваченные восковой печатью. – Вот, – протянула послание императору. Тот принял его с лёгким поклоном.

– Расскажете нам о батюшке Серафиме? – попросил государь.

– С превеликим удовольствием. Позвольте вам предложить сесть, Ваши Величества.

Они уселись за стол, и две сестры тут же подали чай. Елена Ивановна начала издалека:

– Николаю Александровичу Мотовилову я суженой была с детства. Да и батюшка Серафим ему об этом сказал, когда он на госпоже Языковой жениться задумывал. Я же на четырнадцать лет моложе его…

Александра Фёдоровна сейчас, в ноябре семнадцатого, помнила эту встречу, словно она была вчера. Как и то, что Ники долгое время скрывал от неё написанное Мотовиловым на листах со слов святого Серафима. Да и прав был, ибо речённое там сбылось. Александра Фёдоровна понесла и родила долгожданного наследника, названного Алексием в честь легендарного святителя Московского… Но вместе с радостью пришла и родовая болезнь венценосных домов.

– В те дни немало случилось чудес, – вернулся в 1917-й Николай Александрович. – Оля рассказывала, что сама видела, как встал мальчик с высохшими от паралича ногами, как заговорила немая с рождения девочка. Стала звать маму… – император нахмурил лоб. – А мама и Оля сейчас в Крыму. Странно, от них письма пропускают, а от Миши – нет…

* * *

В Гатчине было куда неспокойнее, чем в Крыму, и тем более в Тобольске. Возле дома Михаила Александровича Романова постоянно останавливались революционные солдаты и матросы, в основном пьяные. Порой в окна и стены летели булыжники.

Михаил, Джонсон и Наталья сидели в гостиной. Няня с Георгием были в спальне. Михаил нервно расхаживал по комнате. Джонсон, сопровождая взглядом его нервное фланирование, твердил уже в который раз:

– Даже после отказа английского правительства у нас ещё была возможность уехать в Финляндию.

Михаил остановился:

– Без брата и его семьи я никуда не поеду! Надо отправить Наталью и Георгия!

– А я никуда не поеду без тебя, – без вызова, но твёрдо ответила Наталья Сергеевна.

– Наташа, ты должна понимать, что теперь в любой день могут прийти и убить нас. Всех! Ты должна жить ради Георгия! – почти вскричал великий князь.

– Не понимаю, что тебя держит в этой сошедшей с ума стране? – повела плечами жена.

– Родина. Память об отце и старшем брате, в честь которого назван мой сын. И… я переживаю за семью Николая, – без всякого пафоса, скорее с горечью в голосе ответил Михаил Александрович.

– В Петрограде ходят слухи, что есть люди, которые хотят их освободить… – начала было Наталья.

– Наташа, их охраняют три с половиной сотни фронтовых гвардейцев, это не шутки. Это не похоже на романы Дюма о трёх мушкетёрах, – оборвал её Михаил.

– Приезжал молодой офицер Раевский, он уверял, что и там достаточно сил. И его старший брат что-то там готовит, – вставил Джонсон.

– Как бы эти молодые и восторженные не сделали хуже! Начитались авантюрных романов! Для них, Николай, это игра. Как в детстве. Тяга к благородным делам. Нас ведь тоже охраняют несколько юнкеров из школы прапорщиков, но сколько они продержатся против толпы солдат?

– Да… пожалуй… – признал Джонсон.

– Надо бежать! Пока новая власть не вспомнила о нас. А она вспомнит, – предупредила Наталья.

– Да эти-то точно не забудут. Но тебе, Наташа, следует срочно уехать. Здесь для Георгия небезопасно…

Казалось, Михаил что-то твёрдо решил для себя, но в действительности он был подавлен, растерян и не способен ни к каким серьёзным решениям. Он просто не знал, что ему делать в сложившейся ситуации. Джонсон, похоже, тоже этого не знал. Момент, когда можно было уехать в Финляндию, был упущен.

* * *

Свердлов принимал Альтшиллера в своём кабинете во ВЦИКе. Они сидели друг напротив друга, как старые друзья. Свердлов читал зашифрованное письмо, которое ему передал Альтшиллер. Отложив листок, он спросил:

– А они знают мнение Ленина и Троцкого о семье?

– Да, но вас наделяют самыми широкими полномочиями и поддержкой, – безучастно ответил Альтшиллер. – Идея суда над Романовым, конечно, интересна, но вы уверены, что в результате этого публичного суда, да ещё транслируемого по радио, как хочет Троцкий, вы получите больше сторонников, а не противников?

– Нет, не уверен. В этой патриархальной и отсталой стране – не уверен.

– Об этом и речь, – Альтшиллер глотнул коньяка из гранёного стакана, так было больше похоже, что они пьют чай. – Кроме того, вряд ли у вас получится в нынешних условиях вывезти семью в Москву или Петроград. Столицы, по сути, находятся в кольце ваших врагов. Они ещё не договорились между собой, но со временем обязательно договорятся.

– Ильич говорил об этом же… – согласился Свердлов. – Но должен отметить, что на меня выходили представители как британской разведки, так и немецкой.

– А вы говорите с ними, – ухмыльнулся Альтшиллер, – говорите. Именно это я должен передать вам на словах. Давайте им обещания, берите у них деньги, драгоценности, паспорта, всё, что они предложат. И… у вас полно своих людей на Урале. Часть из них надо будет отправить в Тобольск.

– Это понятно. Я об этом думал и сам. Остаётся ещё Михаил…

– Вышлите его в ту же сторону, – отмахнулся Альтшиллер, – но ни в коем случае не сводите их вместе. И помните об остальных.

Ваша власть неустойчива до тех пор, пока у монархистов есть имя, которое может стать для них знаменем. И кроме того, вы и ЦИК должны стать равноправной третьей силой, вы должны смело и аргументированно противопоставить себя Совнаркому и ЦК. Они же сами кричали: «Вся власть Советам». Вот и настаивайте на этом.

– Ну, этим я занимаюсь с первого дня, – прищурился на собеседника Свердлов. – Однако вокруг Ильича много амбициозных людей. Они могут очень навредить делу революции.

– От них надо избавляться и только…

– Ещё непонятно, сколько мы продержимся, – напомнил Яков Михайлович. – Ленин сыплет идеями различных преобразований, но иногда даже на его лице отражается неуверенность в завтрашнем дне.

– Так укрепите его уверенность! Нет Романовых – значит, нет возможности отступать. Возложите ответственность за акцию на местную власть. Не мне вас учить, – Альтшиллер подбавил в свой тон раздражения.

– В Финляндии сейм готов принять декларацию о независимости, – сказал Свердлов о наболевшем, самом актуальном в данный момент.

Альтшиллер снова вернулся к равнодушному, уверенному тону:

– Ну и отпустите её. Получите союзника. В так называемом свободном мире, – ухмыльнулся, снова отпил коньяка. – И на словах вас попросили намекнуть Ленину, что пора подумать о ценностях царского дома. Их ждут. Ну, я вынужден идти. Ещё раз благодарю за ваш всемогущий мандат.

Он поднялся, Свердлов тоже встал. Они крепко пожали руки, внимательно посмотрели в глаза. Эти двое давно и хорошо знали друг друга.

* * *

В январе 1918-го Тюмень завалило снегом. Тут не было питерских дворников, местные жители если и чистили улицы, то только рядом со своими домами. Квартира Сергея Маркова находилась в одном из доходных деревянных домов в центре города, но Орлову пришлось протаптывать к нему новую тропку по сугробам.

Орлов, входя в натопленную до духоты комнатушку, с порога сообщил:

– Учредительное собрание разогнали, чего и следовало ожидать. В Петрограде и Москве аресты.

– На меня вышел местный главный большевик – некто Немцов и предложил возглавить красногвардейский эскадрон. В городе их позиции слабы. Купцы, мещане, ремесленники – это не поддержка. Немцов теперь председатель губисполкома…

– Соглашайтесь, Сергей Владимирович. Рано или поздно они укрепят и свои позиции, и свою власть. А мы теряем время. Просто потом примите в эскадрон офицеров, которых обещают прислать Анна Александровна и ваш однофамилец из Думы. Возможно, и тех, кого пришлю я. Хотя… я всё больше сомневаюсь. Я насчитал как минимум пять групп, которые готовят освобождение царской семьи.

– Мы будем выходить на связь с ними? – спросил Марков.

– Ни в коем случае. Они неорганизованные, там царит мальчишество или строятся планы с расчётом на чудо. Мои старые друзья по разведке дали мне точную информацию. И думаю, об этих группах уже известно новой власти. Пуришкевич тоже что-то задумал. Говорят, он отправит группу в ближайшее время. Присмотримся. С кем можно будет работать, с теми и будем. Но я жду ещё одного человека. Он будет со своей группой…

Марков при этих словах вспомнил о Седове. Может, он в конце концов объявится?

– Анна Александровна послала драгоценности, деньги. Их получит отец Алексий. Странно… Наверное, она не знает, как связаться с нами или чересчур уповает на влияние Гермогена и доверяет отцу Алексию. А он, похоже, попал под влияние Соловьёва… На Бога, как говорится, надейся, но сам не плошай.

Марков промолчал. Он не стал рассказывать Орлову о своём разговоре с Немцовым. А разговор был такой…

Николай Михайлович Немцов усами напоминал то ли казака, то ли унтера. Ему не было и сорока, но выглядел он значительно старше. Похоже, часто выпивал или ссылка в Обдорск так его состарила… Но, судя по всему, человек он был достаточно образованный и решительный.

– Вы ведь из бывших? – спросил он Маркова.

– Я полагал, что я из действующих и уже неоднократно доказал, что служу отечеству, – твёрдо ответил Сергей.

– Всё это похвально… похвально… – задумчиво сказал Немцов. – Но вот что, Сергей Владимирович, меня беспокоит: активизируются черносотенцы, нам известно, что некоторые из них задумали отбить царскую семью. И… – он сделал многозначительную паузу, – они могут выйти на вас.

– И что? – напрягся Марков.

– А то, что вам не следует их отталкивать. Я вас не прошу бежать ко мне с докладом об этом, зная законы офицерской чести, но они, понимаете, они должны знать, что своими действиями создают угрозу для семьи Романовых. При малейшей опасности… – снова пауза… – семья будет ликвидирована, и виноваты в этом будут не большевики, а безумные головы монархистов. Понимаете?

– Понимаю… – задумчиво ответил Марков, которому вдруг показалось, что в словах Немцова много правды.

– У нас на них свои планы. Ленин и Троцкий хотели бы судить Николая.

«За что?» – чуть не вырвалось у Сергея, но он промолчал.

– Это был бы честный суд, чтобы на нашей власти не было пятен, как на английской и французской революциях, – намекнул Немцов на казнь королей. – Тем более там пятеро детей… Думаю, вы меня понимаете, товарищ Марков…

– Понимаю… – задумчиво ответил Сергей Владимирович.

– Нельзя допустить расправы над Романовыми, – склонился над ним Немцов. – Нельзя. Не знаю, каково ваше к ним отношение, но полагаю, участие в убийстве вряд ли добавит вам чести.

Марков внутренне поник.

– Может, их спрятать? – вдруг предложил он.

– А почему нет? Вполне можно было бы… – радостно подхватил глава губисполкома. Он понял, что получил если не доверенного, то верящего ему человека.

Марков был растерян, эта растерянность не исчезла и во время разговора с Орловым. Он начал сомневаться в том, что они делают. Орлов почувствовал это, но причины понять не мог. Понял главное – что всё меньше вокруг остаётся людей, которым можно абсолютно доверять. В Маркове он видел хоть и храброго воина, но большого ребёнка и не очень дальновидного человека. И всё же это был Серёжа Марков, которого обожали великие княжны и Александра Фёдоровна.

* * *

В предместье Ростова-на-Дону метель намела сугробы не меньшие, чем в Тюмени. В них и утопали только что созданные первые полки и роты Добровольческой армии, построенные для ознакомления с командующим. Вдоль строя шли, чуть наклоняясь навстречу снежным зарядам, генералы Алексеев и Корнилов и Сергей Марков (правая рука Корнилова – не путать с депутатом и корнетом).

Корнилов вполголоса говорил Алексееву:

– Студенты, гимназисты… Слава Богу, что две трети – офицеры и юнкера. С одной стороны, сил ещё мало. С другой – промедление смерти подобно.

– Союзники обещали в ближайшее время помощь оружием и средствами, – без особого энтузиазма сообщил Алексеев.

Корнилов резко остановился:

– Союзники? Грабители, а не союзники!

Алексеев, выдержав его суровый взгляд, ответил:

– Других у нас нет. И отказываться от любой помощи не в наших интересах.

Корнилов молча повернулся и направился дальше вдоль строя. Иногда он останавливался и всматривался в лица бойцов и офицеров. Так он вдруг встал напротив Седова:

– Ротмистр, мы с вами раньше не встречались? На фронте?

– Никак нет, ваше превосходительство, не на фронте, мы виделись в Царском Селе, – отрапортовал Седов, а сам вдруг вспомнил, что император, обладавший феноменальной памятью, мог легко вспомнить каждого воина и всё, что с ним связано.

Корнилов морщился, напрягая память… Потом вдруг выдавил сквозь зубы, не стесняясь стоявших рядом:

– Я… никогда себе не прощу, что позволил арестовать их… Видели бы вы полный надежды взгляд Александры Фёдоровны, когда я вошёл к ним с этим дурацким красным бантом на груди… Вы здесь из-за этого?

– В том числе. У меня в роте друзья, однополчане.

Корнилов взял Седова за плечи, посмотрел ему глубоко в глаза:

– Мы, ротмистр, должны вернуть свой долг и присягу. Вернуть, собственно, как смысл жизни. Как наш собственный смысл…

– Так точно, – по-уставному согласился Николай Яковлевич.

Корнилов, наконец, отпустил его плечи и направился дальше вдоль строя. Седов долго смотрел ему вслед. Молодой поручик за спиной Седова не выдержал:

– Когда же мы будем выступать в поход?

Седов, не поворачиваясь, ответил:

– Не торопитесь, поручик. И помните, что русские будут стрелять в русских… А в это время кто-то будет радоваться и потирать руки.

Поручик смутился и умолк.