5

На тюменской пристани Марков и его разъезд наблюдали за выгрузкой с парохода. Рабочие таскали мешки с мукой и крупами на склад. Матросы над ними подшучивали. Капитан парохода разговаривал с Марковым на отвлечённые темы. Они не заметили, как на пристань примчался вестовой. Остановившись около Маркова, капитана парохода и унтера, который гарцевал рядом, он сообщил:

– Товарищ командир, приказано срочно выдвинуться на станцию, там пытаются грабить вагоны с продовольствием. И там же находится вагон с керенками.

Марков, вскинув бровь, спросил:

– С чем?

– С новыми деньгами, – пояснил вестовой, – с керенками. Народ их так прозвал. Охрана пока держится. У них пулемёт, это и спасло. Но напали уголовные, те, что по амнистии вышли, их много, и они вооружены.

– Галопом на станцию, но не с наскока под пули. Там определимся, на подходе, – скомандовал Марков унтеру.

Разъезд рысью помчался с пристани в город. Капитан проводил их безразличным взглядом. Его пароход за последние два месяца грабили уже несколько раз и даже захватывали. Но не пираты, а дезертиры и бандиты, летучие отряды которых буквально заполонили страну.

Перестрелка на станции между охраной вагона с керенками и бандитами шла с переменным успехом. Пулемёт охраны последних действительно сдерживал, а гранат у бандитов, чтобы заглушить пулемёт, не оказалось. Охранников осталось двое, и они давали редкие очереди при любой попытке бандитов подняться. Правда, под вагоном уже лежали двое убитых – один бандит и один солдат-охранник, вероятно, уголовники всё же попытались зайти с тыла.

Теперь вагон с ленцой атаковали пятеро бандитов, постреливая с разных точек и получая в ответ очереди «максима», которые заставляли их прятаться в укрытие и на некоторое время замолкать. Наверное, охрана давно бросила бы эти бумажные деньги, но она понимала, что никто в живых их не оставит. Другая часть бандитов и мародёров грузила на телеги мешки с мукой из соседнего состава. Марков наблюдал за всем этим в бинокль, потом отдал команду:

– Так, давай двоих на мост – убрать оттуда стрелка, трое – вдоль полотна, видишь, там залегли?

– Вижу, – подтвердил унтер.

– Я с остальными ударю в лоб, возьмём подводы, – он обернулся к солдатам. – Пленные нам не нужны, ваши жизни важнее. Вперёд.

Отряд быстро поделился на группы. Два бойца на мосту точными и неожиданными выстрелами быстро убили лежавшего там в засаде бандита. Другая группа вступила в перестрелку с теми, что вели атаку на вагон с керенками на путях.

Бой был скоротечным. Эффект неожиданности, дисциплина и профессионализм сыграли в этом главную роль.

Марков с группой конных вылетел в центр площади, где грузили подводы. Наотмашь зарубил того, который попытался потянуться за обрезом. Другие солдаты согнали, не спешиваясь, испуганных грузчиков в круг.

Выживших в бою бандитов окружили конвоем и погнали со станции в город. Марков и унтер ехали позади.

– А ты командир толковый. Слышал, у тебя Георгии есть? – уважительно спросил унтер.

– Это было на другой войне, на настоящей… – неохотно ответил Сергей.

– У меня тоже один Георгий есть, воевал, пока не контузило под Перемышлем.

Оба внимательно посмотрели друг на друга теперь уже как свои люди.

– От той армии почти ничего не осталось, – то ли спросил, то ли определил унтер.

– Да. Это точно.

– На чем же Россия стоять будет?

Такого вопроса от унтер-офицера Марков не ожидал. Собрался с мыслями, неспешно, но уверенно ответил:

– Ничего, Смуту пережили, Наполеона, турок били, ничего… Россия, она, брат, феникс. Сгорит, а потом из пепла восстанет. Птица такая сказочная – Феникс…

– Дай Бог… Феникс так Феникс, – согласился унтер.

– Как тебя по батюшке? – спросил Марков.

Унтер, уже с улыбкой, ответил:

– Василий Иванович я…

– А знаешь, что по-гречески значит имя Василий? – с такой же улыбкой спросил Марков.

– Так вроде испокон веку русское оно?

– Греческое. Царственный означает.

– О как! – подивился унтер. – Стало быть, я царского роду, – сделал он внезапный вывод.

А Марков в этот момент поймал себя на чувстве, что ему даже нравится командовать этим отрядом. Романовы были где-то в Тобольске, а он – Сергей Марков – здесь и уже одержал первую победу. Он отогнал эти мысли, попытался вспомнить милые лица великих княжон и Алёшу… и притих…

* * *

Золотая осень в Москве 1917-го сменилась унылой стылой моросью и грязью. На этом фоне поблекли даже купола храмов. Древняя столица словно затаилась, ждала, что ещё вынесут на посеревшие улицы горожане.

Вот и у ворот Марфо-Мариинской обители стояла неряшливая толпа красногвардейцев, которые подчинялись Моссовету. Некоторые были заметно пьяны, они и выкрикивали:

– А ну, открывай!

– Подавай нам немецкую шпионку!

– Лизку сюда!

– Открывай, кому говорят!

– Оружие в подвалах попрятали!

– Открывай, а то ломать будем!..

И, разумеется, подсыпали к каждому своему требованию скабрёзностей и мата. То, что они стоят у монастыря, их не смущало. Ни один из них не перекрестился…

Ворота открыли две монахини и старый согбенный сторож. В воротах смиренно стояла великая княгиня Елизавета, одетая сестрой милосердия.

– Вот я. Что вы хотите? – тихо, но уверенно сказала она.

Красноармеец, который, по всей видимости, был старшим, объявил без экивоков:

– Арестовать тебя, шлюха немецкая! И оружие, что прячешь, нам выдай!

– Здесь только раненые и больные, – даже немного удивилась словам об оружии Елизавета Фёдоровна. – Не тревожьте их. Прошу вас ради Христа. Со мной делайте, что хотите. Но позвольте мне попрощаться с сёстрами и молебен завершить. А вы определите пять человек, пусть ищут у нас всё, что считают нужным.

Солдаты несколько растерялись. Старший вытолкнул вперёд одного за другим пятерых:

– Обыскать. Рачков – старший. Вперёд, братцы.

Солдаты вошли в монастырь уже без пьяной удали. Смирение Елизаветы и сестёр поубавило пьяного задора. Выбранные во главе со старшим нехотя оставили винтовки на попечение караульных у храма и ушли на поиски оружия. Остальные вошли в храм вслед за Елизаветой, которая опустилась на колени рядом с сёстрами. Отец Митрофан служил молебен о болящих. Солдаты растерянно остановились у входа. Они словно попали совсем в другой мир. Благодать и покой оказались выше и сильнее бури революции за стеной обители.

Вскоре в храм так же тихо и смущённо вошли пятеро солдат, которых старший посылал на обыск. Тот, кого он назвал Рачковым, склонился к уху старшего, прошептал:

– Ничего не нашли. Раненых много. Тяжёлые есть. Стонут.

Молебен к тому времени заканчивался. Монахини по очереди подходили и прикладывались ко кресту. Некоторые солдаты тоже. Это явно не понравилось старшему, и он, подойдя к Елизавете, нарочито громко спросил:

– Ну, так что вы тут делаете, княгиня немецкая?!

Елизавета, опустив голову, ответила:

– Я русская сестра милосердия. Здесь я служу Богу и всем людям.

– О как! Стало быть, всем? Так и мне послужи, – вдруг задрал он гимнастёрку. На животе у него оказалась большая гнойная рана.

Елизавета даже не вздрогнула, спокойно осмотрела её. Солдаты с интересом наблюдали за происходившим, а сёстры стояли позади полукругом, ожидая своей участи.

– Пойдёмте в перевязочную… – предложила Елизавета Фёдоровна.

– Ну, пойдём, – покровительственно ухмыльнулся старший.

В перевязочной великая княгиня собственноручно обработала рану старшего красногвардейца, приложила марлю и стала накладывать повязку.

– Вам надо завтра снова прийти на перевязку, чтобы не было заражения. И послезавтра желательно… – тихо сказала она.

Старший ответил, уже потеплев взглядом:

– Ага, спасибо. Не думал никогда, что великая княгиня лечить меня будет.

– Я сестра милосердия, – смиренно поправила его Елизавета Фёдоровна.

Солдат какое-то время смотрел на неё пристально, словно пытаясь самого себя уверить в искренности бывшей великой княгини. Но ему было невдомёк, что бывшей она стала намного раньше, чем народ покатился по улицам, сбивая двуглавых орлов и размахивая красными флагами. Не найдя в Елизавете Фёдоровне внешних признаков скрытого врага, кроме, как казалось солдату, излишнего смирения, подчёркивающего родовое благородство, старший команды позволил себе окончательно оттаять. Тем более что, как ни крути, он говорил с ней с позиции победителя, и она, по всему было видно, принимала это как безусловную данность.

– Ну и ладно. Пошли мы. Не серчай, сестра милосердия…

Солдаты уже без криков и злости уходили из монастыря, а Елизавета и сёстры провожали их до ворот. Одна из сестёр тихо сказала княгине:

– Ух, как я боялась, матушка, что они тут разбой учинят.

– Очевидно, мы ещё недостойны мученического конца. Но они будут приходить снова и снова, – заверила её Елизавета.

– А нам что делать? – спросила другая сестра.

– То, что мы и делаем. На всё воля Божья. А нас раненые ждут… – ответила родная сестра царицы.

* * *

Тобольск революция задела будто по касательной. Ну сменили губернатора на какого-то там Пигнатти, и шут с ним. Город дремал. И только появление семьи Романовых его слегка растормошило. Добродушные жители проявляли к царской семье кто любопытство, кто исконную русскую жалость (и потому отправляли к их столу домашние пироги и продукты) и лишь совсем немногие – ту самую революционную ненависть, которая изливалась в письменных угрозах. Но от подобных писем комиссар Панкратов семью старательно оберегал.

Именно отсутствие реального понимания окружающей действительности порождало у Александры Фёдоровны уверенность и надежду, что за ними придут освободители. Что многие и многие только и думают, как вернуть императора на трон. На самом деле даже те, кто об этом думал, чаще мешали тем, кто пытался сделать что-то реальное…

К Дому свободы подошли отец Алексий, Орлов, одетый в стихарь, и три монахини. Прапорщик Никольский, грубиян по натуре, нагло осмотрел все их вещи, даже священные предметы. Так же нагло – и каждую из монахинь.

– Ну, идите, спойте нам что-нибудь, – «великодушно» разрешил он.

Все молча прошли в дом мимо скучавших часовых, не проявивших к ним никакого интереса.

Император с семьёй принимали благословение отца Алексия. Император между тем смотрел на чтеца. Он, разумеется, узнал Орлова, хоть тот и был с бородой, но не подал вида. Узнала его и Александра Фёдоровна. И тоже промолчала. Но в глазах у неё вспыхнул луч радости. Алёша подошёл к Орлову и даже взял его за руку:

– Пойдёмте, я вам нашу молельную комнату покажу.

Отец Алексий специально стал громко читать проповедь. Рассказывал притчу о блудном сыне. Таким образом он отвлекал на себя внимание солдат и Панкратова, что наблюдали за службой из дверного проёма и невольно, а потом и с интересом слушали, потому как отец Алексий пустил в ход всё своё красноречие.

А в это время Николай Александрович и Арсений оказались рядом.

– Ваше Величество, как вы отнесётесь к тому, что верные люди попытаются освободить вас с семьёй и вывезти за границу? – тихо спросил Орлов. – Есть путь через Обдорск. Гардемарины вдоль пути готовы. Мы планируем захватить пароход… Команда будет наша. Есть ещё путь через степи…

– Арсений Андреевич, меня солдаты полковником тут зовут, – вздохнул император, – думают, что для меня это оскорбительно. Что касается побега… Мы никуда из России не поедем. Посмотрите, сколько людей по своей воле поехали вслед за нами! Бросить их – значит оставить заложниками, на которых эта власть за нас отыграется. Это было бы подло… Кроме того, они убьют мать, братьев… прежде всего Михаила…

Орлов удивлённо вскинул брови:

– Но ценность ваших жизней?.. – и осёкся…

Одного взгляда императора было достаточно, чтобы понять, что сама мысль бросить верных людей ради собственного спасения его оскорбляла.

– Вы бы видели, как разбегалась моя свита прямо с вокзала в Петрограде, – только и сказал император вполне равнодушно.

– Спрятать, а тем более вывезти пятьдесят человек невозможно, – расстроился Орлов. – Максимум – взять семью Боткиных, – он посмотрел на Евгения Сергеевича, – ну и Жильяра. Иначе мы и двух шагов с такой свитой не сделаем. А у нас всё готово. Другие группы нам только мешают, создают проблемы, усиливают бдительность новой власти. А что ваш комиссар?

– Стал добрее. Но Макаров, прежний комиссар, был тоньше и интеллигентнее, даже письмо нам из Петрограда прислал. Он и на социалиста-революционера не был похож.

– Понятно, Ваше… – снова осёкся ротмистр, – Николай Александрович. Я вот к чему веду. Боюсь, что Временным правительством дело не кончится. Они сами себя своим названием ограничили. Как бы режим не стал хуже. Я хочу попробовать поговорить с полковником Кобылинским, точнее, не я, а Владыка.

– Поговорите… – без всякой надежды дал согласие император. – Но… Я изложил вам, Арсений Андреевич, свои условия. Мы остаёмся в России. Я бы хотел в Крым… – император вздохнул.

– Мы подумаем… Анна Александровна умудрилась передать из каземата весточку. Будем проверять её верных офицеров.

– Такие есть? – невесело улыбнулся Николай Александрович.

Орлов опустил глаза:

– Не знаю, много ли… У меня своя группа. Маркову удалось возглавить целый эскадрон в Тюмени. Он там отбил налётчиков. А вот Седов… Седов где-то потерялся. Должен был съездить в Симферополь, в полк, а потом сюда… Но нет его. Но для меня важнее другое – ваше согласие. Группа готова. Мы можем уйти либо на восток, либо через Обдорск на север, и это не фантастика. Это как раз проще.

Николай Александрович взвешенно и спокойно повторил:

– Я назвал вам свои условия. Я не смогу предать и бросить тех, кто не предал меня.

Орлов мучительно морщил лоб. Он понимал, что такие условия для побега неприемлемы. Государь же, выдержав паузу, тихо сказал напоследок:

– Храни вас Бог, Арсений Андреевич, – и тихо отошёл к Александре Фёдоровне, которая всё это время поглядывала на них украдкой.

* * *

В маленькой комнатушке Маркова в Тюмени Арсений и Сергей сидели за чаем вприкуску с комковым сахаром и чёрным хлебом, ещё на столе была солёная рыба, лук и квашеная капуста. Но в спёртом воздухе квартирки висело отчаяние.

– Седова до сих пор нет, – констатировал Марков.

Ему недоставало старшего друга, его совета, его поддержки. Он надеялся на появление Николая Яковлевича как на чудо, которое само по себе решит все проблемы.

– Одного при этом не мыслю – что он предал. Случилось что-то другое… – добавил Арсений.

Орлов прекрасно понимал, что появление Седова ничего к их положению не добавит, хотя человек, в котором можно быть уверенным, лишним точно не будет. Но вся затеянная ими операция теряла всякий смысл после того, что сказал Николай Александрович. У Орлова не было армии, не было дивизии, у него даже роты не было, чтобы позволить себе думать о спасении всех, кто находился в Доме свободы и рядом с ним.

– Как там в Тобольске? – уже второй раз спросил Марков.

– Гермоген налаживает связи с бывшими офицерами и гвардейцами. Из Тобольска было много добровольцев в первые два года войны. – Орлов был задумчив и почти печален.

– Что думаете о Соловьёве? – Сергей подлил ему заварки.

– С ним надо быть осторожнее. Я видел его в Тобольске с иностранцами. Иностранцы и Тобольск плохо сочетаются. А вот иностранцы – Соловьёв – император – это вполне чёткая линия. Мутно с ним всё… Но самое главное, Николай Александрович даже мысли не допускает об отъезде из России и очень переживает за тех, кто добровольно последовал за семьёй в ссылку. Всё это очень осложняет любой план, какой бы мы ни выдумали. Даже если мы найдём верную роту, полк, в конце концов, нам не дадут уйти…

– И что дальше? – так же безнадёжно просил Марков.

– Мы вынуждены пока выжидать… Думаю о захвате парохода…

– Что касается Соловьёва, он пытается взять всё дело в свои руки, хочет, чтобы все были у него в подчинении.

– Делайте вид, что подчиняетесь, пусть думает себе, что хочет. Мы будем работать только с проверенными временем, честными людьми, – почти приказал Орлов.

Марков понимающе кивнул.

А за окнами стояла золотая, несибирская какая-то осень. Похожая на Болдинскую… Но всё же это была унылая пора, во всяком случае для двух офицеров, что сидели на маленькой кухне, как будто лишённые последней надежды.