3

В сентябре 1917 года в окопах царили слякоть и грязь. Впрочем, и в блиндажах было немногим лучше. В избах, где разместился офицерский состав, тоже. Дождь уныло моросил круглыми сутками с небольшими перерывами. Фронт притих. Промозглая погода и полная неясность в политике заставляли большинство офицеров пить горькую. Солдаты не отставали, но между пьянками проводили митинги. Дезертирство стало обычным явлением. Почти ненаказуемым. А за выстрел в сторону врага можно было получить выстрел от своих. Воевать никто не хотел…

В ожидании чего-то Дмитрий Малама дремал на кровати в избе, отведённой для постоя офицерам. Есть такой русский «обычай» – предаваться хандре и апатии, когда цели, задачи, да и, собственно, будущее не ясны. И тем более, если они не ясны в масштабах всей страны.

Старый, уже прилично «подзагрузившийся» штабной капитан сетовал:

– Такого позорного наступления я не помню за всю историю русской армии.

– А где вы видите русскую армию? – вопрошал другой капитан, который и составлял основную компанию молодому поручику в распитии мутной четверти самогона.

Поручик наивно, но справедливо возмущался:

– Неужели нельзя было, как в девятьсот пятом, раздавить всё это? Вот как его прославленный ещё в русско-турецкую отец, – кивнул на безразлично дремлющего Маламу. Но тот и бровью в ответ не повёл.

– Предки наши сочли бы подобное наказанием Божиим за грехи. Надо признаться, что, пока мы честно служили и между делом флиртовали с дамами в салонах, мы не думали о тех, кто сеет и пашет, кто куёт наше оружие. Как будто их не было вовсе, – мудро возразил пожилой капитан.

– Иван Максимович, вы не наслушались, чаем, большевицкой пропаганды? – ухмыльнулся второй капитан.

– У меня свои глаза пока ещё видят. И я думаю, что до покаяния нам ещё далеко. Кровавый молох ещё впереди. Эта война покажется детским лепетом и быстро забудется вместе с её героями и предателями, – рассудил седой.

– С наказанием Божиим это вы переборщили… Где Он, Бог-то? Такую войну попустил!

Седой поморщился:

– Ну что вы, любезный, как вы себе это представляете? Вышел Бог в чистое поле или, скажем, спустился с небес и остановил армии Людендорфа? А те затрепетали и покаялись? Смешно, право… Думаю, неуместно тут читать лекцию о понимании свободы воли, данной Богом человеку.

На некоторое время воцарилось молчание. Оппонент только посетовал:

– Плохо мне давался Закон Божий…

– Сусанина, Минина и Пожарского у нас не нашлось… – чуть не всплакнул поручик.

– Да вон Корнилов попробовал. Не вышло. А Крымов так вообще… Мог же одним взмахом взять Петроград, – напомнил обидевшийся на Бога капитан.

– Я слышал, что батальоны смерти Корнилова расстреливали дезертиров по всему фронту и оставляли трупы валяться вдоль дорог с табличками «изменник», – то ли ужаснулся, то ли восхитился поручик.

– И что-то изменилось? – устало вздохнул седой.

– У меня такое чувство, что всё меняется только в худшую сторону, что бы мы ни делали. А Корнилов, я слышал, участвовал в аресте императорской семьи… Крымов же сам изменил присяге… Чего же от солдат ждать? – капитан налил всем по следующей. В пьянке не участвовал только Малама.

В это время занавес блиндажа откинулся. На пороге на фоне унылого затяжного дождя стоял офицер фельдъегерской связи. Он заглянул внутрь.

– Малама! – позвал фельдъегерь.

Малама в ответ лениво приподнял фуражку с глаз.

– Вам письмо.

– Откуда? – удивился Дмитрий.

Фельдъегеря доставляли штабную почту. Видимо, это было письмо, которое не миновало штаб.

– Из Тобольска. Возьмите, – фельдъегерь достал из сумки конверт, передал Маламе.

Дмитрий нервно и быстро его вскрыл, начал читать. Он бежал глазами по строчкам, а в его голове звучал голос великой княжны Татьяны: «Дорогой наш, милый друг. Мы в Тобольске. Мама и отец передают сердечные приветы. Мы знаем, что вы ещё на фронте и не изменили присяге, как многие. Храни вас Бог! Радостей у нас немного. Выход в церковь, когда разрешают, но служат для нас отдельно в специальном приделе. Маму возим туда на коляске, она плохо себя чувствует. А ещё смотрим в окно – это главное наше развлечение. Из окна виден верхний город, а тут ещё красивый кремль и собор в центре него. Много читаю Библию, в этом нахожу утешение и силы. А как вы, Дмитрий Юрьевич? Хотя даже не знаю, дойдёт ли ваше ответное письмо до нас, позволят ли…».

Малама заметно погрустнел, отложил письмо в сторону. Его охватили воспоминания: Татьяна катает его, раненного в ногу, по Царскосельскому парку в кресле-каталке. Они смеются, разговаривают… Война где-то далеко, а счастье почти рядом. Его воспоминания прерывает охрипший наглый голос:

– Граждане офицеры. Солдатский комитет приглашает вас на митинг. Приехал оратор из Петросовета. Солдатский комитет будет рассматривать отсутствие офицеров на митинге как контрреволюционный саботаж.

На пороге стояли два явно не очень трезвых солдата. Два капитана, седой и пьяный, встали, начали поправлять ремни портупей. Солдаты, зыркнув на неподвижного Маламу с письмом в руках, ушли. Седой позвал рассудительно:

– Малама, надо бы пойти. Вспомните печальную судьбу адмирала Непенина… Его же матросы растерзали. Быдло…

– Да только ли его! Уж и мы насмотрелись… – напомнил второй.

Малама в задумчивости ответил:

– Я лично знал Адриана Ивановича. А это, как вы говорите, быдло – наш народ, нравится нам это или нет. И надо задуматься, почему против Наполеона вышли даже крепостные, а за нами не идут.

– А потому, Малама, что народ наш легко верит в сказки, – сказал седой капитан.

– Я никуда не пойду. Нет у меня таких обязательств. Я никаким комитетам не присягал, – резюмировал Малама.

– Но тот, кому вы присягали, отрёкся от вас… – тихо напомнил поручик.

Малама спокойно спросил:

– Что вы знаете о нём, поручик?

– Да, вы правы, Малама. Мы знаем очень мало. Может, в этом тоже беда России-матушки… – вдруг поддержал его хмельной капитан.

– Может… – вздохнул Дмитрий.

– Я, пожалуй, тоже останусь. Будь что будет. Честь и достоинство дороже. Малама, выпьем? – предложил капитан.

– А наливайте!.. – вдруг согласился Дмитрий.

– И мне! – восторженно согласился поручик.

Уже на пороге седой остановился, по всему было видно, что ему стыдно за своё малодушие.

– Малама, вы же рождены для армии!

– Да, но в этот раз армия не рождена для меня… – равнодушно ответил Дмитрий. – Наливайте, капитан, этой сивухи…

* * *

Последние обследования Павел Воронов проходил в госпитале в Крыму. После консилиума местных медицинских светил к нему пришёл лечащий врач. Он сел на край кровати, видимо, чтобы пациент лучше почувствовал его близость и сострадание, и с привычной уже печалью в голосе доложил:

– Павел Алексеевич, мы с коллегами полагаем, что вам категорически противопоказана военная служба. Ваше сердце для этого уже не годится. Простите, я говорю прямо. Сейчас не время для любезностей…

– Я понимаю, Владимир Яковлевич, понимаю… Жена тоже вот настаивает на оставлении военной службы, – вздохнул уже готовый к подобному разговору Воронов.

– Мы подготовим необходимые документы, заключение комиссии. И рекомендации по вашему лечению. Берегите себя. Доселе Бог вас берёг так, что даже удивительно. Как будто чьими-то усердными молитвами.

– Я знаю, чьими, – Воронов подумал о великой княжне Ольге Николаевне, а потом уже о супруге Ольге. – Вот мои молитвы, похоже, Бог не слышит.

– Теперь у вас будет больше времени для молитвы, – доктор откланялся и вышел, оставив Воронова размышлять над новой фазой его жизни, в которой ранее никак не предполагалось кардиологических ограничений.

Он взял с прикроватной тумбы фотографию. Внимательно и грустно посмотрел на неё. На снимке – бравый мичман Воронов в окружении великих княжон. Какое-то совсем другое время… Совсем другое…

В палату вошла жена. Села на место, где только что сидел доктор, и Воронов положил фото обратно на тумбу.

– Не прячь, я же сто раз видела, – без обиды и упрёка сказала Ольга.

– Не прячу, просто не хочу, чтобы ты лишний раз волновалась.

– Ничего. Я не волнуюсь. И я тоже люблю их. Им я обязана своим счастьем. И это тебе нельзя волноваться, – Ольга улыбнулась. – Ты принял решение о демобилизации по болезни?

– Да. Помимо этой причины я не хочу воевать за туманное будущее, – честно признался супруге морской офицер гвардейского экипажа.

Ольга склонилась к нему на грудь, будто хотела вслушаться в его больное сердце. Он нежно погладил её по голове.

В Крыму было спокойно и тихо. Никто с красными бантами и флагами по улицам не бегал. Пока…

* * *

А вот в Одессе было куда как революционнее. Николай Деменков понял это сразу, как только они пришвартовались в порту. Тут же на борт поднялись члены каких-то комитетов, стали требовать проведения досмотра. Но против дружной команды штыками размахивать не решились. Признали сторожевой корабль революционным, что называется, на слово, и даже выдали соответствующий документ, хотя с недоверием косились на офицеров. Особенно на выделявшегося лёгкой полнотой Деменкова, которая делала его похожим на отъевшегося городового. Но ушли с миром.

А команда верила своим офицерам. И более всего как раз Деменкову, которого отличали простота и природное дружелюбие. Это не было панибратством, это было взаимное уважение.

И вот по припортовой улочке идут Деменков, ещё пара офицеров и матросы их корабля. Все дружелюбны, смеются, шутят. Издалека кажется, что идёт компания друзей.

– Удачный был выход, друзья! – радовался Деменков.

– Всадили мы этому миноносцу! А минёры наши тоже молодцы, ведь как красиво он напоролся на мину! – подхватил один из матросов.

– Да, не ждала немчура… – согласился другой.

– Какого-такого мы их подбирали? – возмутился третий.

– Потому как мы русские, – напомнил один из офицеров.

– А они немчура, – отозвался недовольный матрос, но вышла шутка, и все засмеялись.

Вдруг Деменков схватился за живот, стал заваливаться на бок и в конце концов упал.

– Чёрт! Какого?! Ох… Братцы, простите, так схватило, что не вздохнуть… – оценил он своё состояние.

– Что такое, Николай Дмитриевич?! – склонился над ним самый крупный матрос и крикнул товарищам: – Извозчика, быстро! В лазарет надо!

Деменков корчился от боли, прижав руки к животу. Тот же крупный матрос схватил его на руки, хотя и сам Николай Дмитриевич был не мал ни ростом, ни весом.

Именно в этот момент на пути морской команды появился патруль во главе с красноленточным прапорщиком, который тут же оценил ситуацию по-своему:

– Чего это вы офицеров на руках носите?

– Что вам угодно? – попытался говорить с ним на приличном языке один из офицеров сторожевого корабля.

Большой матрос с Деменковым на руках просто рявкнул:

– Ты хто?

– Патруль, – козырнул прапорщик. – Документы! И опустите офицера на землю.

– Слышь, крыса сухопутная, это мой товарищ по многим боям, а кто ты, я не знаю и знать не хочу! – с нарастающей угрозой в голосе ответил матрос, а остальные встали рядом с ним. Офицеры предупредительно поправили кортики на поясах.

Кто знает, чем бы кончилось это противостояние, но в это время один из матросов, что нашёл извозчика, подъехал на пролётке, спрыгнул на ходу и закричал:

– Давай сюда Николая Дмитриевича.

Большой матрос, толкнув плечом прапорщика, так что тот отступил на несколько шагов, аккуратно уложил стонущего Деменкова в коляску, сам уселся рядом и скомандовал извозчику:

– Гони в лазарет!

Совпадений не бывает. Симпатиям великих княжон явно не везло. Во всяком случае, со здоровьем. Хотя, возможно, именно так их и берёг Бог.