Глава седьмая

1

В конце августа в дом Михаила Александровича Романова вошли поручик без знаков различия и матрос в бушлате. Джонсон вынужден был впустить их в гостиную. Молодой поручик явно смущался, матрос же, напротив, вёл себя подчёркнуто развязно, приправлял нехитрые фразы матерным перцем.

– Михаил Александрович, мы по поручению Временного правительства… – несмело начал поручик.

– И Петросовета… – со значением вставил матрос, многозначительно сдвинув бескозырку на затылок.

– Вынужден вам сообщить, что с этого дня вы арестованы. Будете под домашним арестом… Бывший главнокомандующий Корнилов, с которым у вас были связи, поднял мятеж против революции.

– Но был остановлен, – веско добавил матрос. – Сейчас он и другие генералы арестованы. Так что, гражданин Романов, из дома вы пока выходить не сможете. У дома будет караул, в доме тоже.

Михаил смотрел на них с иронией, Джонсон был более серьёзен.

– И это после того, как Михаил Александрович добровольно отказался от власти и передал её Учредительному собранию? – спросил Николай Николаевич.

Поручик, которому явно не нравилась его миссия, ответил:

– Мы только выполняем приказ. Кроме всего прочего, мы будем охранять ваш дом и вас.

– Николай, не стоит пытаться искать справедливости, её больше не будет, – с иронией сказал Михаил Джонсону.

– Чего? А она была – справедливость ваша? – буквально вскинулся матрос.

– А она может быть вообще? Хотя, что касается Корнилова, то после того, как он арестовал семью императора, ему самое время испытать то же самое. Мне думается, важно, как видит справедливость Бог, а не мы.

– Бог… Хм… И где он? – с ухмылкой огляделся по сторонам матрос, будто Бог мог стоять где-то у соседней стены. – Что делает?

Мож, войну остановил? Где он, ваш Бог-то? – он даже отодвинул штору в соседний зал и заглянул туда, высматривая Бога или удовлетворяя своё любопытство.

– А Он её не начинал, – ответил Михаил Александрович. – Люди по своей свободной воле, данной Богом, и начали. И когда закончат, теперь неведомо.

– Ладно, умничайте тут покуда, – смилостивился матрос, с какой-то особенной радостью рассматривая грязные следы от своих ботинок на ковре, – если что надо, обращайтесь к караульным у входа, они через комитет сообщат. За продуктами пусть ваши люди ходят. Это можно. Но их на выходе и входе будут проверять.

– Мы бы хотели поговорить с английским послом, – Джонсон вопросительно и требовательно смотрел на поручика.

– Я передам вашу просьбу, – ответил тот. – Скоро, кстати, вас посетит министр-председатель Керенский.

«Гости» вышли. Михаил и Джонсон остались вдвоём.

– Кажется, Коля, революция набирает обороты. И нас в эту воронку затягивает. Если Ники с семьёй отправили в Сибирь, интересно, куда отправят меня? – задался вопросом великий князь.

– Куда бы ни отправили, я буду рядом. До последней минуты. Хоть ты и не стал Михаилом Вторым, – печально улыбнулся секретарь и друг.

– Получается, народ сейчас и первого Михаила предал. А ведь сами выкрикивали его имя на Земском Соборе, потому как не было на руках его крови и душа была чиста…

* * *

В марте 1613 года у ворот Ипатьевского монастыря толпились посланцы из освобождённой от поляков Москвы. В воротах их встречала инокиня Марфа, в миру Ксения Иоанновна Романова, мать Михаила. Длинная вереница просителей из Москвы опустилась перед ней на колени, среди них были бояре, воины, мещане, крестьяне, в общем, представители всех сословий. Бояре выкрикивали прошения, а толпа за ними повторяла. Первыми голос подали боярин Шереметев, архиепископ Рязанский Феодорит и келарь Троице-Сергиевой Лавры Авраамий Палицын.

– Матушка, инокиня Марфа, заступись за Русь Святую, всем Собором назвали Михаила царём! – и били челом оземь, прошибая лбами мартовский наст.

– Он молод ещё, – отвечала сурово Марфа, оглядывая толпу.

– Матушка, Русь без царя, как дитя без отца! Дай народу Михаила!

– Чтобы вы его зарезали, коли он не угоден будет, как царевича Димитрия, последнего из Рюриковичей? – вопрошала Марфа.

– Да упаси Бог, матушка, для того ли поляков из Москвы выбивали?! – прокричал какой-то служивый ополченец.

– Или бояре хотят по молодости его вместо него править?! – прищурилась на бояр Марфа.

– Царь есть самодержец! – выкрикнул на то Шереметев и перекрестился.

– Весь ли народ Михаила царём желает?! – снова и снова вопрошала Марфа.

– Весь! Весь! Все! – надрывалась в ответ толпа.

– Помните, Бог всё видит, не пойдите по пути иудиному! – предрекала Марфа, затем повернулась к инокиням, что сопровождали её. – Приведите Михаила. Икону мне.

Одна инокиня привела смущённого, немного напуганного Михаила, другая бережно вынесла Феодоровскую икону Божией Матери.

Марфа снова заговорила громко, так, чтобы все слышали, хоть и обращалась к сыну:

– Тебя народ выбрал царём русским! Будут приносить тебе клятву от всякого рода и от всех сословий! Я же благословляю тебя на царство. Помни, что над тобой только Бог и Пресвятая наша Владычица Богородица, Хранительница Дома Своего – Руси Святой.

– Да не желаю я, матушка, – тихо сказал юноша, но никто этого не услышал, даже Марфа. Либо вид сделала, что не слышит.

– Русь спасать надо… – сказала она, не оставляя сыну выбора.

Михаил, которому слегка нажала на плечо инокиня, что вывела его, упал на колени перед иконой. Прикоснулся губами к образу Богородицы. Марфа иконой осенила его.

Толпа плакала и ликовала:

– Государь!

– Слава Богу!

– Есть царь на Руси, Руси быти!

– В Москву теперя!

– Михаил Фёдорович – царь русский.

Марфа снова поворотилась к ним, каждого насквозь пробивая взглядом:

– Клянётесь ли перед ликом Пресвятой Богородицы, что будете верно служить Михаилу и роду его?!

– Соборною клятвою всё скреплено! – выкрикнул Авраамий Палицын.

Марфа же снова повторила:

– Клянётесь ли перед ликом Пресвятой Богородицы, что будете верно служить Михаилу и роду его?!

– Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся! – неслось из толпы, а Марфа всё ждала, когда этот голос станет единым.

Над Ипатьевским монастырём ударили колокола…

От услышанного «клянёмся» и колокольного звона Михаил Александрович вздрогнул. Видение развеялось, и он увидел, как по улице расхаживает караул. Проехал автомобиль с революционным воззванием на кузове «Власть Советам!». Две барышни шарахнулись от группы матросов. Михаил повернулся от окна, подошёл к красному углу, где среди прочих икон был и список Феодоровской иконы Божией Матери. Долго смотрел на него. За спиной его Николай Николаевич Джонсон одними губами шептал молитву Кресту. Вошла Наталья с Георгием на руках и тоже замерла…

Михаил Первый, приняв на себя бремя монаршей власти, спас Россию в Смутное время. Михаил Второй тоже был уверен, что спасает Россию от нового смутного времени. Да и если внимательно прочитать текст его отречения, то можно было увидеть, что и не совсем отречение оно: «Принял я твёрдое решение в том случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием чрез представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского».

«Воспринять верховную власть» – это были ключевые слова, но именно по решению народа. Не взять, а получить, даже вопреки собственной воле, как было с Михаилом Первым.

* * *

В Петропавловской крепости перед следователем сидела измученная, измождённая Анна Александровна Вырубова с огромным синяком на лице, потрескавшимися до крови губами и потухшим взглядом.

Следователь из тех двоих, что вели дело о государственной измене Романовых, в который раз повторял заученное:

– Стало быть, Анна Александровна, вы продолжаете настаивать на том, что Александра Фёдоровна Романова и покойный Распутин не настраивали Николая Александровича Романова на сепаратный мир с Германией?

– Они желали победы русскому воинству. Я это уже десятки раз повторила, – глухо, как с того света, отвечала Анна Александровна.

– А ваши отношения с Распутиным? – следователю неприятно было задавать этот вопрос, всё-таки он считал себя воспитанным человеком, но это был главный козырь.

– Я его любила как друга. Он поставил меня на ноги после катастрофы, в которую я попала, – Вырубова смотрела в пол. Возмущаться подобными хамскими вопросами уже не было сил, да и не имело смысла.

– Про это вся Россия знает, я о других отношениях. Близких, скажем так, – он сделал вид, что подбирает щадящие слова.

– Грязные сплетни, не более. Вам не стыдно задавать такие вопросы?

– Простите, в нашей работе важно всё. Приходится задавать разные вопросы. Вот ваша матушка о вас хлопочет, даже до Александра Фёдоровича дошла. А вы упрямитесь. Вспомните, ведь был момент, когда Николай Александрович прямо угрожал союзникам чуть ли не выходом из войны? Отказывался посылать экспедиционные корпуса в союзную Францию…

– Да об этом все знают, – пожала плечами Вырубова, – когда так называемые союзники бросили умирать в снегах Албании сербскую армию, испугавшись тифа.

– Стало быть, мысль у него такая была? – попытался зацепиться следователь.

– Скорее, это была угроза от отчаяния. И армия братской Сербии была в результате спасена.

– И всё же, Анна Александровна, я советую вам подумать о даче правильных показаний. Тогда правительство гарантирует вам свободу и свободный выезд за границу, – намекнул об оплате за предательство следователь.

– Я чем-то похожа на Иуду? – она наконец смогла поднять на него глаза. – Хотя после пребывания в ваших руках я скоро буду неизвестно на что похожа.

– Я потребую смягчения вашего содержания здесь… – подхватил тот.

– Вряд ли вас кто-то услышит. И полагаю, вы сами в ближайшее время можете оказаться в соседнем каземате.

Следователя заметно передёрнуло. Видно, он и сам опасался такого развития событий. Он промолчал, опустил глаза, понимая, что обвинения в государственной измене с Романовых придётся снять… за банальной недоказанностью, за отсутствием состава преступления.

Уже на выходе Анна Александровна обернулась:

– Скажите вашему Керенскому, что я готова пройти освидетельствование у женского врача…

– Что? – вскинул брови следователь.

– Я готова доказать, что у меня не было никаких отношений с Григорием Распутиным… И вообще никаких не было… – и шагнула в тюремный коридор.

Следователь проводил её изумлённым взглядом.

– Как никаких отношений? – повторил он, не сразу поняв. Однако Керенскому слова Вырубовой передал. Тот тоже не сразу понял, а когда сообразил, о каком освидетельствовании идёт речь, изменился в лице.

– А что? Это интересно, – как будто был не премьер-министром, а гинекологом.

* * *

Юлии Ден повезло много больше, чем её подруге. Её не арестовали, её даже не преследовали. Сама она полагала, что, пусть и скрытое, но отрицательное отношение к Распутину отводило от неё тех, кто до сих пор шёл по следу убитого и уже сожжённого старца. Как и многие из её сословия, даже те, кто сбежал прямо с вокзала, когда император прибыл в Петроград из Ставки, Юлия Ден наивно надеялась, что все революционные потрясения скоро улягутся, народ опомнится, сам потребует вернуть царя, а она снова станет близкой подругой и фрейлиной государыни. Впрочем, ни того ни другого у неё никто не отнимал. Потому она по возможности поддерживала связь с Вырубовой, сама подкупала офицеров Петропавловки, чтобы через них получать оттуда вести, принимала у себя друзей семьи. Говоря проще, она допускала своё участие в заговоре Анны Александровны, которую даже в тюрьме не оставляла надежда, что верные люди хотя бы попытаются освободить семью императора. И Ден тоже в это верила, но постоянно ловила себя на вопросе: а готова ли она страдать так, как страдает Аннушка?

Именно к ней пришёл корнет Марков – и по старой памяти, и за помощью. Вырубова отдавала все деньги, которые проходили через её руки, в разные организации, объявлявшие себя монархическими союзами, кружками и прочим. И Юлия, формально оставаясь в стороне, этому движению способствовала. Но старалась держаться подальше, дабы не навлечь на себя внимание грозных следователей. Юлию Ден можно было понять – такую линию поведения выбрало для себя подавляющее большинство так называемой элиты. Марков же по юности своей, несмотря на фронтовой опыт, полагал, что близкие к царской семье люди априори являются его соратниками.

Ден поила его ароматным чаем и со значением спрашивала:

– Вы утверждаете, что готовы поехать в Сибирь и есть некий план, задуманный ещё Анной Александровной?

– Да, есть план, но человек, который уже уехал туда, будет действовать по обстановке.

– Я скажу вам сразу. Нет никаких сотен офицеров, которые хотели бы освободить государя и его семью, – она пыталась нарисовать молодому порывистому офицеру картину истинного положения вещей. – Да, многие приходили ко мне, но никакого офицерского центра нет. Людей надо собирать. А мы не знаем, сколько у нас времени. Вы тоже собираетесь в Сибирь?

– Да, туда поедет и мой друг. Правда, сейчас он направился к месту прежней службы попрощаться с однополчанами. Но думаю, этим не кончится. Ввяжется там в войну… И лишь потом отправится за Урал, – Марков говорил о Седове, которого Ден, разумеется, знала. Она улыбнулась его излишней в её доме конспиративности.

– Вы про Николая Яковлевича? Это не секрет для меня. Я многое знаю. О деньгах не беспокойтесь. Интересно, что имперские ассигнации ещё в ходу, а деньги Временного правительства ничего не стоят. Имейте в виду, что с бывшими офицерами русской армии надо быть осторожнее. Многие из них служат в Петропавловской крепости и требуют с родителей Анны Александровны постоянную мзду за облегчение её участи. То четыре тысячи, то пять… Но никакого облегчения не происходит. Они все поголовно пьют со своими солдатами. С ними и делятся полученными деньгами. Печально…

– Это подло и мерзко! – взвился Сергей, – они не имеют права называться офицерами русской армии!

– Лучшие погибли или выбыли из строя ещё в первые два года войны… – задумчиво констатировала Юлия.

– Ну не все же? – вспомнил, конечно, о себе и Седове Марков.

Юлия уловила его мысль, снова улыбнулась:

– Нет, вот вы, например, живы, Серёжа, и слава Богу… Ничего, что я вас просто по имени?

Марков, чуть смутившись:

– Да что вы! Ничего… ничего…

– Сейчас, – подошла к комоду, достала оттуда конверт. – Вот. Это на вашу поездку. И надеюсь, у вас действительно есть доверенные люди, которые смогут собрать настоящую, а не мифическую группу офицеров. К сожалению, многие связи остались у Анны Александровны. Надеюсь, нам удастся освободить её из заточения. Представьте, Керенский просто орал на её мать, когда она пришла к нему с просьбой облегчить участь дочери…

– Скотина! – выругался Марков, но осёкся, – простите…

– Я бы сама и покрепче сказала, – откликнулась Ден и посмотрела на Маркова так внимательно, словно хотела его навсегда запомнить. – Теперь идите, храни вас Бог! Я буду ждать от вас вестей. Когда вы намерены ехать?

– Как только закончу дела в Петрограде, и мне сделают нужные документы.

– А депутат Думы Марков вам не родственник? – прищурилась фрейлина.

– Нет, просто однофамилец, – Сергей догадался. – Можете не продолжать, я знаю, что он собирает группу для освобождения государя. Но он делает это так, что в ближайшее время его арестуют. Потому что об этом знают все. Тем не менее, если у него будет что-то получаться, мы обязательно выйдем с ним на связь.

Марков звучно щёлкнул каблуками и красиво склонил голову. Юлия кивнула в ответ. Ей нравился этот статный юноша, который изо всех сил старался выглядеть мужественным офицером, но ничего не мог поделать со своей природной порывистой натурой. Наверное, ему ближе был театр, нежели фронт и армейский быт. И всё же это был типичный молодой русский офицер. Глядя на таких, Ден невольно задумывалась об их судьбах и приходила к выводу, что они ищут не столько славы, сколько возможности достойно умереть. Но в условиях хаоса, когда сама нравственная основа их прежней жизни была выбита у них из-под ног, в их поведении было больше внешнего антуража, чем внутренней уверенности. Каждый из них, как им казалось, выбирал, за что умереть, и весьма немногие решались сражаться за тех, кто, по их мнению, отрёкся от народа. При этом они без особых сомнений шли за теми генералами, которые ранее отправляли императору телеграммы об отречении. И вот теперь они были готовы умирать за какую-то эфемерную честь. Важно лишь, чтобы это выглядело красиво, как в театре. За веру, царя и отечество умирать стало немодно и невыгодно, это могло даже вызвать ухмылки в том самом зрительном зале…

* * *

Последнее время Александр Альтшиллер чувствовал себя в кабинете мистера Х если не вторым, то третьим, ну, или четвёртым лицом. И хозяин кабинета ему это позволял. Более того, он чувствовал в нём родственную душу, человека, которому нравится играть человеческими судьбами, оставаясь при этом в тени. Однако Альтшиллер, как и сотни других подобных агентов, был для него всего лишь разменной монетой в игре. Сильные мира сего всегда используют таких людей, но при этом готовы заменить их в любой момент.

Альтшиллер сидел в огромном кожаном кресле со стаканчиком виски, отпивал помалу, стараясь выглядеть заинтересованным, но независимым.

– Значит, вы говорите Тобольск, Александр? Это уже не новость… Другой вопрос – есть ли там у нас свой человек? – спросил мистер Х.

– Да, такой человек есть. Правда, он является одновременно двойным агентом – как британским, так и германо-австрийским. Ну… можно добавить, что он мистик и спиритист, помешанный на учениях Востока, – ухмыльнулся Альтшиллер.

– Двойной агент? – вскинул густую бровь мистер Х. – Да пусть себе подрабатывает. Мистик? Это нам даже на руку… Главное, чтобы он выполнял наши поручения.

– В этом можете не сомневаться. Он очень близко подобрался к семье за счёт своего брака и связей. Кроме того, он втёрся в доверие к новой власти.

– Хорошо. А Керенский, значит, просто струсил или решил поиграть в благородство? Что у нас с большевиками? Помните, даже если у них ничего не получится, они надолго выведут Россию из ряда ведущих игроков, – мистер Х давно так не откровенничал со своими агентами, но это тоже была часть его игры.

– Многие лидеры – наши люди, – Альтшиллер заглянул в стакан, как будто все они плавали в золотистом крепком напитке. – С Лениным вот не всё понятно.

– Мда… Я знаю. С одной стороны, он готов перевернуть весь мир, с другой – он вовсе не против восстановить могущество России при каком-нибудь новом строе. Однако, как умный человек, он прекрасно понимает, что при правильном повороте и хорошем раскладе можно реализовать любой утопический и даже безумный проект. Главное – убедить людей в него поверить. Пока они ещё бредят мировой революцией. Что ж, нам в любом случае это на руку. Долго им потом придётся навёрстывать. И наверстают ли?

– Черносотенцы и монархисты в Петрограде подумывают об освобождении царской семьи, – доложил Александр, – и не только в столице…

Это не вызвало у мистера Х никаких эмоций. С таким же успехом ему можно было сообщить, что к обеду северный ветер поменяется на южный.

– Держите всё под контролем. Если возникнет реальная опасность, можете их сдать властям. Но знайте, Александр, больше всего им помешают русское «авось» и несогласованность. Они сами себя утопят. Говорить будут много, но реальных дел от них ожидать не приходится. Кроме отчаянных одиночек, у них никого нет. К тому же отречение императора и его брата повлияло на сознание даже упёртых монархистов, которые восприняли это как предательство.

– Да, я знаю. Видел многих в состоянии слепого отчаяния и полной апатии.

– Вот и замечательно, – кивнул мистер Х. – Деньги на дальнейшие операции получите, как обычно. Идите, Александр. Я устал. У меня сейчас ещё одна встреча.

Альтшиллер залпом допил виски, встал с поклоном и вышел, держа осанку делового человека. Он хорошо умел не цепляться за разговор и не пытаться стать ближе.

* * *

Когда в кабинет кайзера по его распоряжению пригласили начальника разведки Вальтера Николаи, он как раз закончил читать утренние газеты и был в прекрасном расположении духа. Даже если у него не получалось выиграть войну, он видел, как главный соперник – огромный русский медведь – ворочается с боку на бок в своей берлоге и в помутнении разума молотит огромными лапами сам себя.

– Ну что ж, дорогой мой, вы провели замечательную и очень нужную работу, – отметил Вильгельм.

– Благодарю, Ваше Величество, но должен сказать, что не без помощи наших врагов, – полковник позволил себе это едкое ехидство.

– Я бы хотел, чтобы вы разработали стратегию нашей разведки, скажем, на ближайшую четверть века, – Вильгельм наконец-то предложил то, чего от него уже долгое время ждал Вальтер Николаи.

И теперь он мог ответить императору:

– Я работаю над этим вместе с Фридрихом.

– Хорошо. Но вот ещё что: подумайте над операцией по перевозке семьи Романовых в Германию.

Николаи не стал скрывать своего изумления:

– Вы хотите приютить своего врага?

– Берите выше – родственника! – усмехнулся император. – Чего не сделаешь ради величия Германии! Все монархические силы России оценят этот наш шаг.

Николаи всё ещё пребывал в растерянности от такого неожиданного хода, но постепенно собирался с мыслями.

– Хорошо, мы займёмся этим, но потребуются средства…

– Об этом не думайте! – раздражённо отмахнулся Вильгельм. – Я очень сомневаюсь, что Ники согласится, но… чем чёрт не шутит. Если возникнет реальная опасность для его семьи, он может и согласиться.

– Я понял, Ваше Величество. Сделаем всё, что в наших силах.

– И то, что выше ваших сил. Пусть трус Георг утрётся! – победоносно завершил кайзер и посмотрел на карту Европы. Казалось, он готов был сейчас плюнуть на Британские острова на этой карте.

– Так точно, Ваше Величество, – отчеканил Николаи.

* * *

Пока семья и часть свиты продолжали первые дни жить на пароходе «Русь», жители Тобольска приходили туда из двух побуждений: любопытства и сострадания. Причём по второму поводу приходили чаще. И чаще всего это были женщины.

– Эй, солдатики, могу я государю передать посылку? – подошла пожилая женщина с тем вековым состраданием на лице, что так присуще именно русским жёнам.

– Не знаю, не положено, не знаю, – отнекивался один из них.

– Милок, у нас в Сибири всё положено, что для добра делается, – укоряла добрая самаритянка. – Тут овощи с огорода, курочку вот запекла, яйца отварила…

– Ладно, ставь на трап. Спрошу у начальства, – солдату надо было соблюсти процедуру.

– Смотрите только сами не сожрите. Бог-то всё видит, – глянула она со сверлящим прищуром.

– Нешто мы на воров похожи? – обиделся второй солдат.

Женщина вновь посмотрела внимательно на каждого поочерёдно:

– Вроде нет. И медали, видать, вам не за это дали.

Поставила на трап корзину, накрытую светлой тряпицей, и услышала с палубы голос: «Спасибо». Прищурилась против солнца, рассмотрела:

– О! Да никак царевич меня благодарить вышел?

– Царевичей боле нет. Алексей Николаевич это, – отозвался солдат.

Женщина, покачав головой, укорила:

– Эээ… Это для вас, остолопов, нету, а для меня есть.

Снова приветливо посмотрела на Алёшу. Перекрестилась сама, перекрестила его и поклонилась до земли. Алёша вышел к трапу и тоже поклонился до земли. За его спиной тревожно маячил Нагорный. Женщина прослезилась и пошла восвояси. Но только она отошла, подошёл мужик с садком. Улыбнулся солдатам:

– Я вот рыбки царю наловил. Всякая есть. Уху сделать можно. На всех хватит. И вам, служивые, достанется.

Солдат, что отвечал женщине, уже смирился:

– Ставь на трап. Всё передадим.

– Ага. Вы царя-то хорошо охраняйте. Чтоб не обижал его никто.

– А мы чего делаем?

– Так я и говорю…

К Алёше присоединились сёстры.

Солдат глянул:

– Дети царские… – осёкся, – гражданина Романова.

– Ага… – снял картуз и отвесил поклон мужичок.

Княжны и Алёша помахали ему руками.

– Храни вас Бог! – крикнул мужик так громко, как кричал, пожалуй, только на Пасху в ответ на «Христос воскресе».

– Ты давай… Иди… – подтолкнул его солдат. – А то нам от начальства попадёт, вместо матросов будем палубу драить и ухи не отведаем.

– Да иду я, иду… – огрызнулся мужик и ещё раз поклонился царским детям.

В это время на палубу вышел представитель солдатского комитета Радионов, жестокий и злобный человек. Увидев царских детей, он истошно заорал:

– А ну быстро по каютам! Вы тут не на прогулке!

Но к нему с двух сторон подошли Нагорный и Седнёв. Нагорный, нависнув над Радионовым, вразумил его:

– Ты чего на детей орёшь?! Я ж тебя, подлюку… – хотел было замахнуться, но сдержался.

Радионов испугался здоровяка, отошёл в сторону, но, уходя, сказал:

– Погоди, посмотрим, кто первый будет червей кормить.

Это был уже не первый раз, когда Нагорный вступался за наследника. И надо сказать, его побаивались.

* * *

Странный это был человек – муж Матроны Распутиной Борис Соловьёв. Сухощавый, прилизанный, с щёточкой усиков под носом, он числился поручиком, но армии в глаза не видел; одевался по последней моде, а женился на крестьянке Матроне Распутиной. И первое, чем он занялся, – попытался проникнуть в окружение Романовых. А также во всех кругах объявил себя главным по всем романовским делам в Тюмени и Тобольске. Странным образом у него это получилось. Даже пожертвования стекались к Борису Соловьёву. К нему же шли все «освободители» царской семьи – от прыщавых гимназистов и субтильных интеллигентов до усталых офицеров разных званий. Орлову удалось узнать о нём немного, но достаточно для того, чтобы не доверять ему. Какое-то время Соловьёв пребывал в Индии и Тибете, где заразился восточной эзотерикой, а заодно приобрёл нужные связи с иностранными разведками. А вернувшись в Петроград, он вдруг воспылал любовью к Матроне, самой слабой стороной которой была внешность. Не сказать, что она была уродиной, просто унаследовала от отца крупные черты лица. От Распутина она наследовала ещё и его тяжёлый взгляд, который заставлял прижиматься к земле собак и кошек, а мог остановить и разъярённого быка. Именно этот взгляд она использовала, когда без всякой подготовки и умения стала спустя годы дрессировать львов и тигров в цирке. Несомненно, нашёлся бы человек, который отдал бы этой физически крепкой, но ранимой женщине своё сердце, и меньше всего на эту роль подходил Соловьёв. Тем не менее именно он добился не только расположения, но и настоящей любви дочери Григория Ефимовича Мары (как ласково называл её отец), и осенью 1917 года обвенчался с ней в Петрограде. При этом её согласие он получил ещё в августе, тогда же состоялся обряд обручения, поэтому он вошёл в распутинский кружок, что и позволило ему разговаривать со всеми «от имени и по поручению»…

В Тюмени Арсений Орлов назначил Соловьёву встречу в трактире. Но Соловьёв, в отличие от Орлова, не знал точно, кого ему ждать. Офицера, но не в форме, какого возраста и звания – он тоже не знал, но упустить возможность взять под контроль ещё одну нить, ведущую в Дом свободы в Тобольске, не мог. Орлов явился на встречу в гриме, с бородой, одетый под крестьянина. Сел напротив Соловьёва и хрипло спросил:

– Вы, штоль, поручик Соловьёв будете?

– Я. А ты кто? – с подозрением ответил-спросил Борис.

– Калика перехожий, нешто не видно.

– Я офицера ждал, – нервно отмахнулся Соловьёв.

– Так он меня и послал. Деньгу бумажную дал и послал, – Арсений на всякий случай достал из кармана зипуна мятую царскую ассигнацию приличного достоинства.

– Что за… Один не приехал, другой вместо себя кого-то посылает, – пробурчал Борис Николаевич, недовольно поводя усами из стороны в сторону.

– А ты чего не на фронте, поручик? – выразил свои подозрения крестьянин Орлов.

– Не твоего ума дело.

– И то правда, – согласился Арсений. – А то и одеты, ваше блародие, как купечик какой…

– Ты давай говори, чего передать велели?

– Так, ага… – сделал вид, что вспоминает. – Велено было сказать, что встречать тебе ишо капитана военного.

– Где? Когда? Ждал уже одного, да где он?

– Он сам тебя найдёт. Придёт к тебе домой. Так велели сказать, – и, прочитав на лице Соловьёва сомнение, упредил: – Не переживай, чай, не в военной форме будет.

Старик поднялся и, чуть прихрамывая, довольно быстро вышел из трактира. Соловьёв некоторое время сидел в раздумье, затем вдруг опомнился, подскочил, вышел на улицу и стал внимательно озираться по сторонам. Старика нигде не было. Он буквально нутром чуял – в этом старике что-то не то…

– Чёрт! Как в воду канул! Странный старик…

* * *

После встречи со стариком Соловьёв направился к отцу Алексию, у которого обрёл доверие опять же через Мару. И хоть священник сохранял к нему некоторое подозрение, не доверять он не имел никаких оснований. Сам батюшка был убеждённым монархистом и членом Союза русского народа. Рекомендации Соловьёва от петроградского кружка почитателей Распутина и его любимой дочери дорисовывали в глазах отца Алексия недостающие в образе Бориса Николаевича черты. Кроме того, Соловьёв делился с ним самыми смелыми проектами помощи царской семье и приносил порой деньги от жертвователей. А в царской семье отец Алексий души не чаял! И ему было невдомёк, что какую-то часть передаваемых средств можно оставлять себе за посредничество и иметь от этого неплохой доход.

Они сидели в гостиной в доме у батюшки, и Соловьёв говорил с ним, как обычно, в стиле руководителя некой тайной организации.

– Ну вот, батюшка, с такой вестью я к вам, – подвёл итог своему рассказу Борис Николаевич.

– Значит, говоришь, офицеры… – священник задумчиво, словно проверяя своё новое знание, посмотрел на образа. – Конспирацию, говоришь, соблюдают…

– Так есть ещё люди, верные чести, радоваться надо.

– Рано радоваться. Поглядим… – воздержался священник. – Как Бог даст.

Борису Николаевичу нужны были эти встречи для всецелого своего утверждения единственным человеком, имеющим право отвечать на все вопросы о царской семье. Он также намеревался стать тем главным звеном между Тобольском и Петроградом, через которое только и осуществляют связь верные люди. В этот раз он вдруг достал из портфеля бутылку водки:

– Надо отметить, батюшка, давайте по рюмочке.

Отец Алексий испугался:

– Чего отмечать-то? Праздник, что ли? Не пью я, уж несколько лет, как не пью. Владыка не одобрит даже лёгкого запаху…

– А кто ему доложит, если мы по рюмочке? За такое грех не выпить, – настаивал Борис.

Он умел вкрадчиво играть на слабостях других, а про отца Алексия всем было известно, что нельзя ему пить, потому как чудил он когда-то от водки так, что и в служении его запрещали. Поговаривали, что даже звонаря в бочке топил. До суда дошло.

Отец Алексий посмотрел на Соловьёва как на искусителя, но в то же время внутренне уже согласился и промямлил:

– Ну… если только по рюмочке. Подожди, я снеди какой достану. Матушка там готовила. Картошка вон отварная, лук, огурцы… Ага, и хлебушек.

Выпили по рюмке. Батюшка свою отодвинул, мол, больше не буду, но Соловьёв налил по второй.

– Мне бы с Владыкой повстречаться… – начал свою старую песню Борис.

– Это вряд ли. Зятю Распутина к нему хода нет! – отрезал отец Алексий, потянувшись за второй рюмкой. – Он уж говорил, что ты к нему ходил. Не пустили же? Только я заговорю, он и меня вместе с тобой выгонит.

– А с императором, императрицей свидание можно устроить? – Соловьёв налил по третьей.

– Это проще. Я служу у них, в Доме свободы. Ну, бывший дом губернатора тобольского.

– Ну и мне сослужи! Мне поклониться им надо. От Григория Ефимовича слово передать.

– Ты ведь женился уж после убивства его?! – батюшка даже закусить забыл.

– Так он Маре сказал, а она мне.

Алексий потянулся к услужливо наполненной Соловьёвым рюмке:

– Ладно. Это попробуем. Дочь-то его дара не переняла?

– Нет. Особенно ничего такого за ней на замечал. И слава Богу. Баба, как баба… – но сказал это с лёгким пренебрежением.

– Женился-то по любви? – поинтересовался захмелевший священник.

Борис приподнял рюмку, пристально глядя в её содержимое, будто там можно было увидеть Мару.

– Да вроде как посмотреть… не особо красивая она… Но что-то в ней есть особенное. А в постели – горит!.. Выпьем?

Отец Алексий махнул свободной рукой: будь что будет – выпьем. Поднёс рюмку к губам.

– А говоришь, нет у ней дара. Значит, всё же что-то есть, – сказал он, прежде чем опрокинуть стопку в рот.