5

В день рождения императора состоялся самый обычный обед. Конечно, государь принимал поздравления, но праздничного настроения ни у кого не было, несмотря на бушевавший за окном май, который каждый год доказывал, что жизнь снова победила. И в честь сорокадевятилетия императора за окнами был единственный, но белоснежный салют – буквально в этот день зацвели яблони.

Во время завтрака в зал вошёл Кобылинский. Кивнул семье и свите, потом обратился к императору:

– Николай Александрович, поздравляю вас с днём рождения, – чуть прокашлялся, готовясь к оглашению сюрприза для своего узника. – Я смог сделать вам единственный подарок – добился разрешения на проведение литургии в храме. Простите, но идти туда придётся через цепь караула. С этим я ничего поделать не могу.

Николай после его слов встал растроганный:

– Благодарю вас, Евгений Степанович. Вы сделали мне лучший подарок!

– Ждём вас после завтрака. Караул будет уже построен. Батюшка, дьякон и звонарь уже в храме.

Кобылинский поклонился, по-армейски развернулся и вышел. Николай с благодарностью смотрел ему вслед. А на него смотрела вся семья. Алёша радостно улыбался, а у Ольги выступила слезинка.

– Слава Богу, – осенила себя крестным знамением Александра Фёдоровна.

* * *

Семья и придворные неспешно шли сквозь две цепи солдат караула в придворную Знаменскую церковь. Николай и Александра впереди, за ними дети, Алёша за руку с Жильяром, потом все остальные. Тихо звучал благовест.

– А так хотелось бы побывать в любимом Фёдоровском соборе, – шепнул Николай Александре.

– Да… Но и за это спасибо Евгению Степановичу, – вздохнула царица.

– А мы в это время стелили постели раненым в госпитале, готовили лекарства… – вспомнила Ольга.

Мария сжала губы, потом выпалила:

– Не разрешили даже поздравления раненым передавать. Что за Временное правительство такое?..

– Тише девочки, мы идём в храм, – напомнила Александра Фёдоровна.

И вдруг в рядах караула раздался голос:

– С днём рождения, Ваше Императорское Величество!

Николай вздрогнул и остановился, всматриваясь в лицо молодого солдата. Замерла и Анастасия, которая узнала Николая Ильина. Все трое не подали никакого вида, что знают друг друга. Но тут подошёл Кобылинский.

– Гражданин солдат, вы что, хотите сорвать службу? – искренне переживая, он скорее не ругал его, а чуть ли не упрашивал. – Величание отменено! Хорошо, что комиссар не слышал. Ещё одна такая выходка, и я отправлю вас караулить винные склады.

– Виноват, гражданин полковник. Более не повторится, – потупился Ильин.

Император и семья пошли дальше. Анастасия пару раз оглянулась на Ильина. А некоторые солдаты в строю тоже, но уже негромко стали повторять, правда, без величания: «С днём рождения». На каждое такое поздравление Николай прикладывал правую руку к сердцу и отвечал: «Спаси, Господи».

Отец Александр в этот раз служил литургию с каким-то особым вдохновением, и оно передалось всем. Все были полностью сосредоточены на службе и Таинстве, и только Алексей порой отвлекался, выглядывая из-за плеча отца, чтобы увидеть икону праведного Иова, что лежала на аналое. В дверях полковник Кобылинский с просветлённым лицом наблюдал, как молится семья. А с крыльца в храм заглядывал звонарь, которому не терпелось подняться на колокольню, чтобы известить весь мир о дне рождения императора России! И уж он отвёл душу, когда семья и приближённые покидали церковь, снова шествуя сквозь строй солдат – теперь уже во дворец. Устроил такой трезвон, так расстарался, что даже птицы с ближайших деревьев поднялись в небо!

В парк из дворца выскочил Панкратов и закричал:

– Это что за чудозвон там на колокольне? Кончай молотить!

Такое поведение было никак не к лицу седому революционеру с благородными чертами лица, больше походившему на учёного, но Василий Семёнович боялся лишний раз привлечь внимание непредсказуемой улицы. Он вопросительно посмотрел на Кобылинского, но тот не стал отправлять солдат на колокольню, и трезвон не прекращался до тех пор, пока семья не вошла во дворец.

* * *

В один из тёплых майских дней к литым воротам дворца подошёл человек в сером костюме с саквояжем в руках. Он снял с головы шляпу и представился прапорщику:

– Я учитель наследника цесаревича Алексея, подданный Великобритании, меня зовут Сидней Гиббс. Я пришёл, чтобы продолжить занятия с Алексеем Николаевичем, – глаза его излучали какое-то по-детски наивное добро, и потому на него не наорали, не послали куда подальше.

Прапорщик, почти извиняясь, ответил:

– Нет вас в списках, сударь.

– Я готов разделить с семьёй Романовых заключение. Там мой друг, господин Жильяр, подданный Франции, он тоже учитель! Я был в отпуске! – с надеждой пояснил Гиббс.

– Ну, значит, вам повезло, господин Гиббс, – пробурчал прапорщик, – неизвестно ведь, как всё дальше повернётся. Езжайте себе в свою Британию от греха подальше.

– Вы не понимаете! Я должен быть рядом с Алексеем Николаевичем! – продолжал Гиббс, но теперь уже обречённо.

Прапорщик начал выходить из себя и тихо, но грубо посоветовал:

– Послушай, учитель, иди отсюда подобру-поздорову, покуда тебя под белы рученьки не увели. У меня есть список допущенных лиц, тебя там нет, не уйдёшь – прикажу тебя арестовать.

Гиббс какое-то время смотрел в ставшие стальными непроницаемые глаза прапорщика, затем поднял саквояж с земли, повернулся и зашагал прочь. Только сейчас солдаты караула позволили себе поиздеваться над его подчёркнутой интеллигентностью.

– Ишь ты, джентльмен! – блеснул кто-то из них знанием английского.

Остальные, не особо поняв, хохотнули. Прапорщик, совсем недавно призванный в армию из реального училища, которое он не успел окончить, подкрутил усы: чем же он сам не джентльмен?!

* * *

В июле ситуация в столице снова осложнилась. Неудавшееся наступление на фронте всколыхнуло народ, но пулемётчики Временного правительства расстреляли демонстрантов. Лозунг «Долой войну», запущенный в массы большевиками, стал самым популярным. С одной стороны, на правительство теперь уже премьер-министра Керенского надвигалась революция, а с другой – контрреволюция. Но Керенский почему-то больше боялся второго варианта…

11 июля 1917 года он снова явился в Александровский дворец Царского Села.

Керенский в сопровождении Кобылинского вошёл в зал, где его уже ожидала царская чета. На этот раз он был более мягок и обратился к императору не как в прошлый раз – «гражданин Романов», а иначе:

– Здравствуйте, Николай Александрович.

Александре Фёдоровне он только кивнул.

– Здравствуйте, Александр Фёдорович, поздравляю вас с назначением министром-председателем, – учтиво сказал государь.

– Благодарю. Надеюсь, что на этом посту я смогу удержать в таком шторме огромный корабль под названием Россия, – ответил Керенский, заметно потеплев взглядом.

– Желаю вам удачи и преуспеяния, – добавил Николай Александрович.

– К сожалению, в столице сейчас очень неспокойно, – перешёл Александр Фёдорович к делу. – Намедни войскам пришлось открыть пулемётный огонь в ответ на выстрелы со стороны демонстрантов. Есть жертвы. Вам и вашим детям небезопасно находиться сейчас в Царском Селе, и я принял решение отправить вас…

Александра Фёдоровна, не сдержавшись, перебила:

– В Крым?

Керенский даже бровью не повёл в её сторону.

– Когда и куда – вам сообщат за несколько часов до отправления. Об этом будете знать только вы и полковник Кобылинский, который отвечает за вашу безопасность в пути и на новом месте пребывания. У него для этого будет достаточно сил и средств. Поэтому соберите ваш багаж заранее. Все, кто пожелает добровольно сопутствовать вам, получат на это разрешение.

– Понятно, Александр Фёдорович, – что ещё мог сказать бывший император?

– Всего хорошего, Николай Александрович. До свидания, – откланялся Керенский и двинулся к выходу.

– До свидания, – тихо ответил государь, глядя в спину нового правителя России.

* * *

Орлов, Седов и Марков встретились, как обычно, в трактире. Перед ними стоял графинчик с водкой, нехитрая закуска. Революция не следила за сухим законом, и они молча выпили не чокаясь, как на похоронах.

– Николай сказал, что среди охраны ходят слухи о перевозе куда-то семьи, – сказал Арсений. – Это же подтвердил Татищев.

– Куда? – нахмурил лоб Седов.

– Скорее всего, в Сибирь, в Тобольск… О том, куда и когда, никто не говорит. Но формируется отряд особого назначения. Каждого из нынешнего конвоя проверяют, приглашают на специальную беседу.

– Ильин сможет узнать дату и место? – спросил Марков.

– Думаю, в последний момент. Тут даже Татищеву не подобраться… Полагаю, для этого будет готовиться специальный поезд. В Отряд специального назначения Николая взяли, но вот дату… Дату он узнает в день отбытия. Мы с ним договорились о сигнале. Придётся круглосуточно дежурить у Александровского дворца, сменяя друг друга…

Арсений внимательно посмотрел на друзей – готовы ли они?

– Вы не всё нам говорите? – вдруг спросил, а может, и предположил Седов.

– Не всё, – честно ответил Арсений. – Но вы должны меня понять…

– Понимаем, – Сергей Марков для вящей убедительности даже положил свою ладонь на руку Орлова.

– Как в театре, меняйте образ, – улыбнулся Орлов. – Рабочий, мещанин, интеллигент, что хотите, только не военный.

– Сегодня моя очередь дежурить, – Марков потянулся к графинчику.

Налили по последней, выпили, по очереди вышли на улицу. Последним выходил Арсений, проверив, нет ли за его товарищами наружного наблюдения.

Домой, где ждала Анна, он не пошёл, а направился на одну из конспиративных квартир, известных ему со времени работы в ведомстве Ерандакова. Там он иногда встречался с офицерами разведки, которые возвращались в никуда из-за границы, потеряв связь или просто оставшись без средств к существованию на чужбине. От них он узнавал, что реально происходит в Европе, о том, как собираются делить этот мир так называемые союзники, радовался тому, что сербская армия оправилась и готовится к наступлению и освобождению своей страны. Кроме того, он прощупывал офицеров из разведки относительно возможности включения их в группу. Но подавляющее большинство из них были разочарованными людьми, утратившими не только веру в свою страну, но и веру в Бога. Некоторые предпочитали просто пить горькую и рассуждать со своей колокольни, в чём был неправ Николай Александрович Романов, используя при этом не самые безобидные эпитеты, а уж новую власть они вообще в грош не ставили. Но такие люди и сами ни на что более не годились. Однажды одного из них он увидел торговавшим газетами с лотка на улице и отвернул лицо, чтобы тот не испытал ещё большего унижения.

Возвращаясь домой, усталый Орлов дежурно целовал Анну, бросал на стол ворох принесённых с собой газет и читал о новых арестах по всей стране – где генерала, а где и представителя Дома Романовых, пытался понять общее настроение в России… Даже те, кто чего-то хотел от нового времени, по сути, просто выжидали. Революция произошла, значит, «эх, заживём!». Завтра всё должно стать правильно, всё должно стать лучше… Но день ото дня становилось только хуже.

Арсений и сам себе признавался, что толком не знает, что делать… Тем не менее группа мало-помалу собиралась. Центром её оставались Орлов, Седов и Марков. Кроме того, он вёл работу с офицерами Генерального штаба.

* * *

31 июля 1917 года в Александровский дворец снова прибыл Керенский. На этот раз с ним был великий князь Михаил Александрович. Керенский решил взять его с собой, чтобы братья могли попрощаться. Надо отметить, что министр-председатель очень гордился совершаемым им актом милосердия.

Как только от комиссара Макарова пришло сообщение, что в Сибири всё для приёма семьи готово, а главное – там спокойно, Керенский начал подготовку к отправке Романовых. Наверное, Тобольский комиссар Пигнатти и обрадовался, и испугался одновременно, когда узнал, каких «гостей» ему придётся встречать. Но Керенскому было не до какого-то там Пигнатти… Помимо отряда особого назначения он лично осматривал каждый вагон двух предназначенных для перевозки поездов и сам диктовал секретарше подробную инструкцию для Кобылинского. С одной стороны, у него была мысль поменять честолюбивого полковника, с другой – Евгений Степанович был одним из немногих, кто нашёл общий язык с солдатами и унтер-офицерами. С третьей – Кобылинский хоть и не лебезил перед новой властью, что делали в нынешних условиях даже люди высоких сословий, но во всяком случае говорил правду и говорил её в лицо.

Вот и сейчас он, как и договаривались, привёл на встречу только Николая и Александру. Правда, утаил от министра-председателя, что разрешил Алёше спрятаться за дверью на выходе из зала. Алёша хотел повидать дядю Мишу, и Кобылинский знал, что в случае обнаружения наследник его не выдаст. Потому Алёша стоял за дверью и блаженно улыбался, а Керенский между тем изобразил на лице озабоченность, чуть ли не сострадание.

Михаил сразу подошёл к брату, и они молча крепко обнялись. Потом Михаил поцеловал в щёку Александру, подержал её за руку.

– Как Георгий? Не болеет? – спросил Николай.

– Всё хорошо, – так же дежурно ответил Михаил.

– Передай ему привет. И Джонсону… Николаю Николаевичу… Наталье…

Братья стеснялись дать волю чувствам при Керенском. Кобылинский хотя бы предусмотрительно отошёл к окну и сделал вид, что наблюдает за караульными.

– Передам. Они тоже вам передавали, – ответил Михаил и повернулся к Керенскому. – Могу я увидеть племянника и племянниц? – без всякой надежды спросил он.

– Нет, – сухо ответил Александр Фёдорович. – Мы и так доверили вам государственную тайну, с которой связана безопасность вашего брата.

– Но вы же понимаете, не в моих интересах не сохранить её.

– Дети пока ничего не знают, – пояснил министр-председатель, – так что прощайтесь. Я жду вас на выходе.

Один из детей уже кое-что знал. Улыбка на Алёшином лице сменилась озабоченностью. Он оставался незамеченным.

Наконец Керенский вышел. Но времени на какие-то важные и нужные слова у братьев не оставалось. Кто знает, сколько всего хотели сказать друг другу братья Романовы, но успели они лишь обмолвиться о главном.

– Миша, ты не должен был этого делать, – с горечью сказал Николай.

– А ты? – ответил-спросил Михаил.

Ни у того, ни у другого ответа не было.

– Прости меня, – сказал старший.

– И ты меня прости, – повторил от себя Михаил.

Братья снова крепко обнялись, потом какое-то время молча смотрели друг на друга. И трудно было определить, чего было больше в их взглядах – предчувствия или надежды? Во всяком случае Кобылинскому, который глянул на них исподлобья, это не удалось.

* * *

Ранним утром 1 августа 1917 года у Александровского дворца наблюдалось непривычное движение. Солдаты грузили багаж семьи и тех, кто решился добровольно поехать с ними в ссылку. Всего набралось около сорока человек… Не смог поехать духовник – отец Александр, из-за возраста и болезней, многие же другие, чтобы избежать ссылки, болезни себе придумывали, а третьим запретил лично Керенский. Всех их рассаживали по пролёткам и автомобилям. Издалека за погрузкой наблюдал Арсений Орлов. В какой-то момент к общей группе подошёл генерал Татищев с саквояжем в руках.

– Я заменю заболевшего графа Бенкендорфа, – сообщил генерал.

– Вы поедете добровольно? – спросил Кобылинский.

– Да.

– Я внесу вас в список…

– Ай да Илья Леонидович! – не удержался Орлов.

Татищев всё-таки оставался разведчиком.

Кобылинский явился с букетом цветом для императрицы, это ошеломило всех…

На вокзале была выстроена двойная цепь солдат, протянувшаяся до входа в спецвагон. Один ряд штыками наружу, другой – к проходящим сквозь неё арестантам. На крыше царского вагона сидели два пулемётчика с «максимом». Семья и самые близкие ей люди, включая Боткиных, князя Долгорукова, генерала Татищева, камердинеров Алексея Труппа и Терентия Чемодурова, повара Ивана Харитонова с сыном, горничную Анну Демидову, фрейлину Гендрикову, няню Александру Теглеву и матросов Климентия Нагорного и Ивана Седнёва, поднялись именно в этот вагон.

В одном из наружных рядов стоял и Николай Ильин. Когда все погрузились и солдаты подняли в тамбуры немалый багаж, штабс-капитан Аксюта (второй по званию после Кобылинского человек в отряде) дал команду строиться. Два прапорщика зычно повторили его приказ. В это время Ильин успел прикурить цигарку. К нему тут же подбежал прапорщик:

– Кто разрешил курить, гражданин солдат?!

Ильин торопливо бросил цигарку на землю, придавил огонёк сапогом:

– Виноват, гражданин прапорщик, думал перекурить перед погрузкой.

– Не думать, а слушать команды, понял? – сменил гнев на милость прапорщик.

– Так точно.

Прапорщик прошёл вдоль рядов, осматривая солдат. Навстречу ему с таким же осмотром двигался второй.

Подъехала машина. Из неё вышел Керенский с охраной. Окинул «державным» взглядом построенный отряд особого назначения: 347 солдат, 8 офицеров, включая Кобылинского и Аксюту, несколько пулемётных расчётов.

– Товарищи солдаты! – обратился к ним министр-председатель. – Прошу вас со всей революционной ответственностью отнестись к охраняемым. Вы везёте не бывшего царя, вы везёте граждан новой России, среди которых есть дети. Прошу вас соблюдать уважение к аресто… – осёкся, – к охраняемым и строго соблюдать полученные инструкции. Правительство надеется на вас. Желаю вам доброго пути!

К Керенскому подошёл, козырнув, Кобылинский. Керенский тихо ему сообщил:

– Я собственноручно составил инструкцию из шестнадцати пунктов, которые надо неукоснительно соблюдать в пути. Мои люди будут за этим следить.

Дежурный офицер из охраны подал Керенскому папку, тот передал её Кобылинскому.

– Я надеюсь на вас, Евгений Степанович, – министр-председатель придал своему голосу особый, доверительный тон.

– Сделаем всё, что возможно… – снова козырнул Кобылинский и добавил: – И невозможно.

Керенский пожал полковнику руку. Сел в автомобиль. Аксюта и Кобылинский проследовали в вагон, окна которого были завешены плотными занавесками.

В это время по вагону уже проходил один из прапорщиков, заглядывая в каждое купе. В каждом купе прапорщик проверял именно занавески, соответственно инструкции Керенского.

Поезд тронулся…

Когда на вокзале офицер увёл строем солдат из внешнего оцепления, на перрон вышел Арсений Орлов. С виду – станционный рабочий, даже ящик с инструментами в руках. Он подошёл к тому месту, где стоял конвой. Огляделся по сторонам и поднял притоптанную Ильиным цигарку. Отошёл далеко в сторону и уже там развернул кусочек бумаги, на котором было написано карандашом одно слово – «Тобольск».

* * *

Марков и Седов уже ждали Орлова в трактире. Теперь они для разнообразия пили чай с бубликами. Орлов по привычке осмотрел все прилегавшие улицы и проулки и только потом зашёл в подвальчик, где его ждали товарищи.

– Поезд ушёл в Тюмень. Оттуда пароходом в Тобольск. Это конечная точка, – коротко сообщил он офицерам, потом обратился к Маркову: – Сергей Владимирович, вы готовы?

– Да форма и документы железнодорожника при мне, уже вечером могу отбыть в Москву, а далее – и в Тюмень.

– Николай Яковлевич, а вы?

Седов вдруг смутился. Что-то не давало ему покоя.

– Сегодня встретил сослуживцев из полка, они упрекнули меня, что я даже не попрощался… чуть ли не в трусости попрекнули. Мне надо сначала в Симферополь.

Орлов и Марков напряглись, такого поворота они не ожидали.

– Вопрос чести… Я понимаю… – пытался понять и оправдать его Орлов. – Если ненадолго… В Тобольске вас ждёт зять Распутина – поручик Соловьёв, его ещё надо проверить, он недавно женился на Матроне Распутиной. Сразу скажу, что, кроме родственных связей со старцем и участия в кружке его почитателей, иных подтверждений верности этого человека царской семье у меня нет. Зовут его Борис Николаевич. Я пытался найти документы на него, но пока ничего не обнаружил, кроме того, что он посетил Тибет и был лично представлен государыне. Есть также данные, что он имел связи с англичанами, впрочем, как и с немцами. Сейчас все лезут на Тибет за тайнами цивилизации. Так что надо быть с ним осторожнее. И там же ждёт отец Алексий, которому передадут деньги от Анны Александровны. Он доверенное лицо нового Тобольского епископа Гермогена. Да-да, того самого, – ответил на вопросительные взгляды друзей ротмистр. – Я выдвинусь в Тобольск, как только закончу работу здесь. На месте начнём определяться.

– Так мне действительно?.. – Марков не успел договорить вопроса, Орлов его перебил:

– Да, вам придётся стать самым левым, но не гнушайтесь перед ними георгиевских наград, ваш фронтовой опыт позволит вам продвинуться по службе. И… вы железнодорожник… Пока…

– Понял, – согласительно вздохнул Марков.

– Ну… тогда по коням? – то ли скомандовал, то ли спросил Николай Яковлевич.

– Помоги нам Бог… – ответил Арсений.

Орлов ничего не сказал друзьям о группах князя Трубецкого и Лопухина. В данный момент он предполагал два варианта операции: вывезти семью через Южный Урал в Персию или через Обдорск в Европу, в Англию. Во втором случае был даже предусмотрен санный путь. Кроме того, Орлов знал, что свои операции по освобождению царской семьи планируют ещё несколько групп, но сомневался в их подготовленности, а порой и в надёжности. Он справедливо полагал, что с возможными союзниками разберётся на месте, план, как говорится, покажет война. Главное, что сам он понял за последние два месяца, – мало кому можно было доверять, мало на кого можно было положиться, а красивые слова о судьбах родины из уст многих были не более чем красивыми словами.

* * *

Алёша в первый раз в жизни ехал на восток огромной страны. Прислонившись к плечу отца, он пытался разглядеть что-нибудь через небольшую полоску между занавеской и окном.

– Папа, куда нас везут?

– Далеко. За Урал. Сейчас по железной дороге в Тюмень, а потом по реке в Тобольск, – ответил Николай Александрович.

– Это ссылка? – спросил Алёша.

– Это Россия, Алёша.

– А ты там был?

– Да, я тогда возвращался из Японии. Ещё цесаревичем. Через всю Россию. В Тобольске много красивых храмов и кремль есть. Хотя бы раз в жизни надо проехать через всю Россию, чтобы понять её огромность.

– Кремль, как в Москве?

– Меньше, но очень красивый, особенно собор в центре.

Алёша пытался себе всё это представить.

– А нам дадут посмотреть?

– Не знаю… – честно ответил отец. – Мне сказали, мы будем жить в губернаторском доме. Новая власть назвала его Домом свободы. Это недалеко от кремля.

– И окна в этом доме тоже закроют?

В этот момент дверь без стука открылась, в купе шагнул тот же прапорщик, что проверял занавески.

– Извините, теперь занавесь можно поднять. Можно смотреть в окно. Но на станциях, простите, будем закрывать.

Александра Фёдоровна, умилённо слушавшая мужа и сына, первой подалась к окну, не дожидаясь, когда занавесь поднимет прапорщик.

– Скажите, будем ли мы дышать свежим воздухом? – спросил у офицера император.

– На станциях, где будем заправляться углём, нет, но… – понизил голос прапорщик, – скажу вам по секрету, полковник приказал машинисту и его помощнику делать остановки в чистом поле между узловыми остановками, чтобы вы могли погулять.

– Спасибо и вам, прапорщик, и тем более полковнику, – слегка склонил голову Николай Александрович, отчего прапорщик смутился.

– Сейчас принесут чай. Я сказал Чемодурову. Ещё раз извините, – неожиданно для самого себя прапорщик козырнул бывшему царю и вышел.

* * *

Анна знала, что Арсений уедет. Ему даже не надо было ничего говорить. Внутренне она была готова к этому, но у неё на этот счёт было собственное решение, которым она пока не собиралась делиться с мужем. Поэтому, когда он начал собирать вещи, проверять пистолеты – наган и маузер, Анна хоть и с тревогой смотрела на его сборы, но лишних вопросов не задавала. Просто сказала-попросила:

– Я хочу поехать с тобой.

– Исключено. Это слишком опасно, – ответил Арсений, тоном напомнив, что он в этой пока ещё маленькой семье мужчина и старший по званию.

– Если с тобой что-то случится, я не смогу жить. Да и незачем будет…

Орлов приостановил сборы, подошёл к жене, обнял.

– Аннушка, солнышко, всё будет хорошо. Я обещаю. Я из таких переделок живым выходил! Не переживай. Служи пока в госпитале. Чтобы у тебя были хорошие документы.

И всё. Он уже каждому из них определил своё место.

Арсений снова взялся за чемодан. Положил в него бритву, умывальные принадлежности, загодя поглаженные Анной сорочки. Оглянулся по сторонам, не забыл ли чего. Потом снова подошёл к Анне. Она сидела на диванчике с каменным лицом.

– Я знаю, вы попытаетесь их освободить, – сказала она, не глядя на мужа.

Арсений говорить об этом не хотел, да и говорить, собственно, было не о чем. Не было чёткого плана, людей, только стремление и долг.

– Ну всё… всё… – он прижал голову жены к груди. – Ты Алёшу вспомни, Анастасию. Молись за нас.

Анна молчала. У неё на этот счёт было своё решение.

* * *

Поздним вечером 4 августа 1917 года два поезда прошли станцию Тюмень и по проложенным через город путям прибыли на пристань, где и остановились.

Из вагонов никто не выходил, кроме полковника Кобылинского. Евгений Степанович вышел, осмотрелся и спустился по деревянной лестнице к пристани, где ожидал пароход «Русь». Капитан встретил его. Они коротко переговорили, и командир отряда специального назначения отправился обратно к поездам. Там он дал команду выгружаться.

Сначала из поезда номер два посыпались солдаты. Выстроились в такие же, как в Петрограде, четыре линии – две внутрь, две наружу, по обе стороны лестницы цепью до самого трапа. На трап, чтобы принимать сопровождаемых, поднялся штабс-капитан Аксюта. У спецвагона остался сам Кобылинский. Наконец усталые, немного встревоженные пленники стали медленно спускаться на брусчатку.

– А нам дадут посмотреть Тюмень? – спросил Алёша шёпотом у отца.

– Думаю, не в этот раз, – так же тихо ответил Николай Александрович и добавил: – Хотя тут есть улица Царская. Я всего лишь раз по ней проехал, когда был цесаревичем, и она стала Царской…

– Папа, смотри, на горе, на берегу храм, – указал Алёша на купола Ильинской церкви, даже в тёмное время суток отливавшие золотом.

– Да, там церковь в память присоединения Сибири… – начал пояснять государь и замер. Он увидел, что на крутом берегу стояли на коленях монахини и молились, кланяясь в сторону парохода «Русь». Император перекрестился и поклонился в их сторону. Алёша машинально повторил движение за ним. Потом и Александра Фёдоровна, и дочери увидели монахинь. Доктор Боткин поклонился монахиням до земли, а за ним и вся свита. Последним, когда уже все двинулись к трапу, сняв фуражку, осенил себя крестным знамением Кобылинский.

Он не видел, как в мягких, но густых сумерках пленников и охранников благословляла игуменья.

* * *

Поезд, в котором Орлов ехал в Тюмень, был, мягко говоря, переполнен. Люд был разный, классы вагонов теперь уже никем не соблюдались: женщины, дети, дезертиры-солдаты, крестьяне, придвигавшие поближе свои котомки, люди, по которым нельзя было определить их недавнее сословие. Заметно всё же выделялись бывшие дворяне, сидевшие тихо, уткнувшись в газеты и книги, а также приказчики и коммивояжёры, которых можно было распознать при любой власти. Дезертиры сбивались в группы, орали и хохотали на весь вагон, сквернословили и резались в карты. И только Орлов в кожаной куртке и фуражке был похож на комиссара. Он сидел рядом с притихшей женщиной «из бывших», что держала на коленях саквояж и пыталась смотреть в окно, хотя игравшие рядом в карты четыре солдата постоянно привлекали её внимание громкими выкриками и матом. Играли они в «очко» на всё подряд: на керенки, на царские ассигнации и серебряную мелочь, на махорку, на какие-то шмотки, явно где-то награбленные, на мельхиоровые ложки и подстаканники, портсигары и даже дамское бельё, которое, видимо, проигравшись, со дна своего вещмешка достал и поставил на кон солдат по имени Фёдор. Так его называли остальные. Бельё он тоже проиграл.

– Ну всё, у тебя, Фёдор, даже махры не осталось. На твои портянки мы играть не будем.

Все засмеялись. Фёдор стал злобно оглядываться по сторонам. Взгляд его остановился на женщине, что сидела рядом с Орловым. Он присвистнул от радости, увидев в её ушах серёжки.

– Похоже, у меня кое-что ещё есть, – объявил остальным Фёдор и, как заговорщик, наклонился к женщине. – Барышня, а позвольте-ка ваши серёжки. Я ненадолго. Отыграюсь – верну.

Женщина без вопросов сняла серёжки, хотя к её глазам подступили слёзы, и протянула их солдату Фёдору.

– Ну, не куксись, барышня, – улыбаясь, подбодрил её Фёдор, – щас вмиг отыграемся!

Орлов заметно напрягся, но не вмешивался. Раздали карты. Фёдор потянулся к колоде, взял ещё и понял, что у него перебор. Его напарники злобно расхохотались. Но Фёдор уже не стал расстраиваться, он бесцеремонно протянул руку к саквояжу соседки Орлова:

– А ну-ка, барышня, помогите фронтовику. Я за вас там кровь проливал. Дайте глянуть, может, у вас там, окромя белья кружевного, что получше есть?

На этот раз Орлов жёстко перехватил его руку.

– Э, милок, тебе чего надо? – возмутился такой наглости Фёдор. – Хочешь не доехать по назначению?! Мы ж тебя вмиг с поезда сбросим. Это революционная экспроприация, понял? – слово «экспроприация» он выговорил с трудом и запинками.

– Так вы, товарищи, революцию позорите. Серёжки сейчас же верните, – комиссарским тоном ответил Орлов.

Остальные трое игроков тоже напряглись.

– Ты тут не командуй. Нет теперь у нас ни офицеров, ни командиров. Мы сами по себе, – сказал один из них.

– А совесть есть? Женщин грабить – это вы можете, я понял.

Фёдор, наконец вырвав свою руку, прищурился на Арсения.

– Ну ты какой-то подозрительно грамотный… – и с размаху хотел ударить Орлова, но его рука пролетела мимо, зато сам он получил удар точно в лицо и упал на спину, вылетев в проход.

– Хороша зуботычина, – оценил один из игравших, и все остальные встали. Встал и Орлов.

– Э, ты чего это, братец, разбушлатился? Комиссар, что ли какой? Али из бывших? – прищурился тот, которому по душе пришёлся удар Арсения.

Женщина с испугом смотрела на Орлова. Он, глянув на неё, успокоил:

– Всё будет хорошо, – затем обратился к дезертирам: – Вы сядьте лучше, потому как упасть всегда успеете. Если я прикажу, вас на ближайшей станции расстреляют как дезертиров. И солдатский комитет даст добро. Ясно?

Такой поворот явно не вписывался в планы игроков.

Фёдор, который было поднялся, чтобы снова кинуться в драку, тоже замер. Ждал реакции товарищей. Но те растерялись. Тот, что явно был за старшего в их команде, решил:

– Не, ну точно комиссар, эсер какой-нибудь. Ладно, братцы, мы с ними со всеми ещё поквитаемся, – бросил выигранные серёжки женщине на колени. – На, носи, пока вместе с ушами не оторвали. Пошли-ка, братцы, куда-нить в другой вагон пока. А там, глядишь, и на комиссара управа найдётся.

Они ушли. Фёдор демонстративно сплюнул кровью под ноги Орлову. Напуганная женщина стала надевать свои серёжки.

– Не надо, а то не эти, так другие вырвут… – предупредил Арсений.

– Муж подарил. Перед отправкой на фронт, – стала она оправдываться.

– Погиб?

– Его свои же солдаты застрелили… Не хотели в атаку. С немцами договорились не стрелять…

– Сочувствую, – сказал Орлов сухо, но стараясь выразить сострадание.

– Спасибо вам. Вы очень рисковали, – она даже положила ладонь на его руку.

– Не за что. Отдыхайте. Вы куда едете?

– В Екатеринбург. К маме. Она там учительница в гимназии… была…

– Ну, стало быть, вам ещё день продержаться осталось. Будьте рядом. Простите, мне надо подремать. Я две ночи не спал.

Орлов надвинул на глаза фуражку и привалился к стенке. Наверное, надо было спросить, как её зовут, продолжить разговор, по всему было видно, что именно на это женщина настроена. Она ещё долго смотрела на него, словно взглядом могла проникнуть в его душу и понять, кто он.

* * *

Ранним утром все охраняемые, не сговариваясь, но с разрешения Кобылинского и Аксюты вышли на палубу парохода «Русь», который неспешно пыхтел вдоль берегов Туры. Причина тому была простая и веская. Николай, Александр и Алёша стояли у борта и смотрели в сторону берега, где в рассветных лучах виднелось село Покровское.

– Ники, ты видишь, наш друг говорил, что нам придётся побывать на его родине. Капитан сказал, что это Покровское.

– Да, я помню. Как помню и другие предсказания Григория…

Супруги посмотрели друг другу в глаза, Николай понял, что напугал Александру, у которой было иное, романтическое настроение, и попытался сменить тему:

– А название хорошее, от слова Покров… Видимо, там храм с таким названием.

– Григорий об этом рассказывал, – переключилась Александра, – рассказывал, как его поначалу гнали из села.

Николай замолчал, смотрел в сторону берега так, как обычно смотрел в окно. И тут Алёша неожиданно спросил:

– А правда, что дядю Григория выкопали из могилы и сожгли?

Николай и Александра вздрогнули. С явным испугом обратили взгляды на наследника. Он, словно оправдываясь, сказал:

– Глеб рассказал…

Получилось, что он невольно выдал сына доктора Боткина.

Александра его перебила:

– Это слуги антихристовы, они хотели, чтобы и праха его на земле не осталось. Один из солдат караула сказал, что Григорий сел в пламени, они испугались и разбежались.

– Как сел? – наморщил лоб Алёша.

– Это под воздействием высокой температуры, – поторопился объяснить отец. – Огонь, Алёша, огонь.

Алёша задумчиво отвернулся, стал смотреть на берег. Потом вдруг тихо сказал:

– Нас тоже сожгут.

Николай и Александра снова заметно вздрогнули. С двух сторон обняли сына. Подошли Ольга и Татьяна. Прижались к родителям. Мария, по своему обыкновению, беседовала с матросами. Анастасию развлекал сын лейб-хирурга Коля Деревенко, друг Алёши. Два матроса – Нагорный и Седнёв – стояли на самом носу и тоже смотрели вдаль. Пожалуй, только они были уместны на этом пароходе под названием «Русь» – так почему-то подумал император.

На берегу замахали руками мальчишки, которые ловили рыбу. Ещё бы, мимо них проходила «Русь», да ещё и гудок дала, улетевший в лёгкую туманную дымку.

* * *

К Тобольску подходили на закате. На палубе стояли все Романовы, Кобылинский, офицеры и солдаты охраны.

– Когда наш пароход подходил к этой пристани в девяносто первом году, город встречал нас колоколами. Такой замечательный был трезвон. Небо сияло от куполов храмов, – тихо сказал Николай Александре.

– Да ты только посмотри! – указала рукой Александра Фёдоровна.

Николай прищурился в сторону берега. А на берегу собралась огромная толпа жителей Тобольска всех сословий. Среди них выделялся стоявший чуть в стороне епископ Гермоген. Многие приветственно махали руками, что-то выкрикивали. Но в целом всё было очень спокойно.

– Откуда они узнали? – спросил Николай.

– Думаю, что слово быстрее, чем пароход или поезд, даже быстрее, чем аэроплан, – улыбнулась Александра.

– Через два дня после нашего отъезда газеты написали о вашей ссылке в Тобольск. Непонятно только, почему там было сказано, что жена и дети, а также свита поехали с вами добровольно, – пояснил Кобылинский.

– В любом случае они бы поехали… – заметил Николай Александрович.

– Да, простите, что вмешался, – смутился Евгений Степанович.

Подошли Пьер Жильяр и Алексей. За их спинами топтался огромный добродушный Нагорный, подошла Александра Теглева. Алёша тоже с интересом слушал Жильяра, который, судя по всему, уже давно вёл свой рассказ:

– …Пётр Великий назначил сюда губернатором, первым губернатором огромной земли, Матвея Гагарина. А до этого он был комендантом Москвы!

– Но я читал, что его повесили за лихоимство! – вспомнил Алёша.

– Совершенно верно, Алексей Николаевич, но там, знаете ли, дело было тёмное. Тогда поговаривали, что Гагарин чуть ли не Сибирь хотел под себя увести. С китайцами торговал, а пошлины утаивал. Тёмное дело. Потому ваш славный предок, ещё когда Гагарин воеводой в Нерчинске был, назначил расследование. А там уж – сколько верёвочке ни виться…

– Понятно… – вздохнул Алёша, который теперь сам был в роли арестанта.

– Так вот, в Тобольске было много пленных шведов, – поторопился продолжить Жильяр, чтобы уйти от неприятной темы. – Некоторые переходили на русскую службу. И что удивительно, они обустраивали город! Городская Дума ещё в 1909 году подсчитывала, сколько они сделали. Полагаю, каждый пятый житель Тобольска был либо шведом, либо каким-то другим европейцем…

Но Алексея заинтересовало другое:

– Переходили на русскую службу? Так они же только что были врагами?..

Алёша задумался, глядя на берег. Ему виделись времена Петра Великого…

В этот момент Николай Александрович увидел Гермогена. Глядя на епископа, Николай Александрович вспомнил, как когда-то Гермоген привёл во дворец Распутина, а потом сам же выступил против «друга» семьи. Император чувствовал свою вину, что не вмешался в спор Гермогена с Синодом и позволил его выслать в дальний монастырь… Когда пароход уже приблизился к берегу, их взгляды пересеклись. Император вдруг склонил голову, мысленно проговорив: «Прости меня, Владыко…». Гермоген осенил его крестным знамением, тихо прошептал: «Прости меня, государь…», развернулся и резко ушёл, за ним – отец Алексий и иподьякон, которые его сопровождали. Никто вокруг не заметил этой сцены.

* * *

«Русь» пришвартовалась. Алёша пришёл в себя от удара бортом о швартовые тумбы. Матросы сбросили трап. По нему сначала спустились в две цепи солдаты отряда особого назначения, рассекли и отодвинули толпу встречавших и зевак. Как только путь был освобождён от разного люда, Кобылинский подошёл к императору:

– Николай Александрович, я должен проверить готовность губернаторского дома к вашему приёму. Комиссар Макаров должен был всё подготовить. Пока здесь командовать будет капитан Аксюта.

Николай кивнул. Полковник быстрым шагом устремился к комиссару Временного правительства в Тобольске Пигнатти, что ждал его вместе с другими у дальних пристанских зданий. Пигнатти словно опасался встречать императора и на всякий случай держался поодаль.

Тут опомнился оставленный Кобылинским командовать Аксюта.

– Граждане Романовы и сопровождающие лица, прошу вас пройти в ваши каюты до возвращения полковника Кобылинского, – огласил он просьбу-приказ.

Все молча стали расходиться, как и толпа на берегу.

– Ну вот, и царя толком не повидали, – донеслось оттуда.

* * *

Кобылинский и Аксюта явились в каюту императора часа через два.

– Николай Александрович, я проверил подготовку бывшего дома губернатора, который теперь называется Домом свободы, – начал с порога Кобылинский. – Как водится у нас в России, они не успели её закончить. Придётся несколько дней пожить на пароходе.

– Как водится в России? – иронично переспросил император. – И при мне так было? – улыбнулся он.

Кобылинский смутился, но ответил честно:

– Так было всегда, так есть и, полагаю, так будет. Это в нашем характере…

Николай Александрович снова улыбнулся.

– Дом свободы? А для нас он будет узилищем? – задала риторический вопрос Александра Фёдоровна.

– Причём он и стоит на улице Свободы… Я постараюсь сделать по возможности всё, чтобы вы не чувствовали себя стеснёнными, – заявил полковник.

– Спасибо, Евгений Степанович, вы благородный человек, мы это знаем, – поблагодарила императрица.

– И на меня тоже можете рассчитывать, – склонил голову Аксюта.

– Благодарю вас, Фёдор Алексеевич… – было заметно, что Николай Александрович искренне дорожит расположением этих офицеров.

– Вы же знаете, Николай Александрович, что большинство наших стрелков – это гвардейцы. Сам я человек невоенный, но сразу заметил, что гвардейцы относятся к вам с уважением. Только вот солдатский комитет… С ним, я думаю, будут проблемы, – предположил Аксюта.

– Будут, – признал Кобылинский. – Думаю, скоро нам пришлют комиссара Панкратова, с которым я уже, так или иначе, сработался.

– Мне он показался грубияном… – заметила императрица.

– Он четырнадцать лет отсидел в Шлиссельбургской тюрьме. Приговорён был к двадцати… – пояснил Евгений Степанович, и Александра Фёдоровна смутилась, Николай тоже заметно вздрогнул.

– Говорят, он стрелял в жандарма, – продолжил полковник. – То ли убил, то ли ранил. В общем, дело тёмное. По амнистии попал в ссылку в Якутск. Но человеческих качеств не утратил.

– Это многое объясняет в его отношении к нам, – задумался над услышанным император.

– Однажды я видел, как он наблюдает за игрой Алексея Николаевича и Анастасии Николаевны… Он отечески улыбался, и я понял, что его революционность напускная, а человеческое просто спрятано внутри.

Аксюта кивнул на эти слова Кобылинского, он тоже замечал подобное за комиссаром-эсером.

– Нам разрешат бывать в городе? – спросил император.

Кобылинский несколько замялся.

– Алёша очень хотел посмотреть город, – пояснил свой вопрос Николай Александрович.

– Я поговорю с комиссаром Макаровым и комиссаром Временного правительства Пигнатти. Думаю, что это получится, – обнадёжил начальник конвоя.

– Благодарю вас, Евгений Степанович.