3

Александр Фёдорович Керенский – генеральный секретарь масонской ложи «Великий Восток народов России», «гений русской свободы», как называли его газеты, постоянно одетый в военный френч (хотя никакого отношения к армии не имел), пока что министр юстиции, но видевший себя во главе России, в Европу ехать не торопился. В горниле революции он чувствовал себя как рыба в воде, а от дремлющей старушки Европы ничего хорошего для себя не ждал, хотя стремился именно к европейскому мироустройству. Но раз гора не идёт…

Теперь он вынужден был принимать у себя в кабинете посланника от человека гораздо выше его градусом. Альтшиллер не стал встречаться ни со Львовым, ни с Гучковым, чьи карты уже были разыграны и лежали в битой колоде, он приехал именно к Керенскому. И вещал в его кабинете сухим, не терпящим возражения голосом:

– Господин Керенский, насколько мне известно, Англия отказывает в приёме семьи Романовых. Надеюсь, причину объяснять не надо?

Керенский старался держаться независимо, ибо именно себя считал лидером революции, ведь это он призвал Думу не подчиняться указу царя 27 февраля, он создавал первые органы власти… Порой он поглядывал на себя в зеркало, проводя ладонью по ёршику короткой стрижки, – любовался. Но новость заставила его сесть. Альтшиллер же продолжал:

– Что вы предполагаете делать с Романовыми?

– Мы полагаем судить старших Романовых за попытку заключения сепаратного мира. Но… пока ничего ещё не нашли, – сообщил Александр Фёдорович товарищу.

– Вы же понимаете, что это бред? Какой сепаратный мир? – ухмыльнулся Альтшиллер. – Не там роете! Надо защищать интересы народа, припомнить девятое января и все прочие подобные события. Вот откуда надо шагать. Кровь должна взывать к отмщению! Начните лучше с кровавого воскресенья… А суд… – Альтшиллер изобразил на лице сомнение. – Суд, как вы должны понимать, может осудить только царя, а вся остальная семья? Тем более наследник! Нам кажется, что семью надо держать вместе. Подумайте, куда их отправить от греха подальше, а там… время покажет, что с ними делать.

Альтшиллер встал с иронично-недовольным видом и, не прощаясь, покинул кабинет министра юстиции. Керенский опустился в своё кресло, стиснув лоб обеими руками. В это время в кабинет вломились члены Петросовета – меньшевики Чхеидзе, Богданов и большевик Шляпников.

– Александр Фёдорович, мы не получили ответа на наше постановление об ужесточении содержания царской семьи, – начал Чхеидзе, словно слышал разговор, эхо которого висело в комнате.

– Много работы, – сухо ответил Керенский. – Вырубова арестована. Романовы никуда из Александровского дворца не денутся. Каждый их шаг под контролем. Ведётся следствие.

– Не в сепаратном мире надо его обвинять, – завёл большевицкую волынку Шляпников, – надо, чтобы он ответил за подавление народного движения, за столыпинскую жестокость в девятьсот пятом!

– А долги союзникам вы, Шляпников, отдавать будете?! Война вам не нравится… – усмехнулся рабочей простоте Александр Фёдорович. – Над Романовыми нужен открытый суд. Убедительный, доказательный, широко освещённый мировой прессой.

Это было логично. Это нравилось оппонентам из Совета рабочих и солдатских депутатов. Наверное, каждый из них был не прочь выступить обвинителем или свидетелем на таком суде.

– И всё же пришлите письменный ответ на наше постановление, – примирительно потребовал Чхеидзе. – Совет рабочих и солдатских депутатов ждёт. Ответьте народу.

– Хорошо, в ближайшее время, – устало и раздражённо отмахнулся Керенский.

Он тут делает мировую историю, а его отвлекают по мелочам. И, собственно, кто? Пришли на всё готовенькое и, по сути, пытаются оторвать кусок власти, пользуясь темнотой народных масс, с которыми и говорить-то толком не умеют, не то, что он, Керенский…

Депутаты ушли, Керенский снова погрузился в раздумья и нащупал историческую аналогию.

– Кромвеля из меня хотите сделать, а потом зарыть? Нет уж… Что же с ними делать-то?.. – риторически вопросил он о Романовых.

Посмотрел на карту огромной России, подыскивая для них укромное место, но карта ответа не дала.

Диктатор – вот кто нужен сейчас России. А демократия будет завтра… Возможно…

* * *

В Александровском дворце жизнь текла почти размеренно. Комиссар Макаров, приставленный Керенским, в сущности, был человек добрый, особо семье не досаждал, напротив, чем мог – старался помочь. Да и комиссар Панкратов, эсер и бывший каторжник, за соблюдением арестантского режима следил хоть и внимательно, но без особого рвения.

После обеда Николай и Александра часто оставались в гостиной. Только там теперь они могли общаться.

– Я часто думаю, что моя гордость не позволила мне справедливо оценить Витте… А ведь он намного раньше намеченного завершил строительство Транссибирской дороги, которое поручил мне отец. Без него справился бы я? И поражение в войне с японцами – не его вина… – сказал вдруг в один из апрельских дней Николай Александрович, стоя по привычке у окна.

– Это не ты, Ники, а его гордыня помешала вам вместе созидать благо России, – ответила Александра Фёдоровна.

Витте она недолюбливала, поскольку Сергей Юльевич Витте, будучи премьер-министром, как правильно рассудила царица, более, чем императорскую чету или даже Россию, уважал и любил самого себя. Зная историю взлёта железнодорожного инженера в министры, Александра Фёдоровна не верила в его честность и преданность царю. Но отказать ему в уме и таланте организатора никак не могла.

– В том-то и дело, что созидать и работать он никогда не отказывался. Даже тогда, когда отказывались все. Вспомни его согласие ехать в Портсмут на переговоры с японцами. И вспомни, как он в течение нескольких дней перетянул всю американскую прессу на нашу сторону… Да, многое хотелось бы сделать иначе. Многое… Наверное, я ошибся в самом начале, – сетовал император.

– Не мучай себя, Ники, на всё воля Божья. У всех бывают ошибки… – попыталась успокоить его жена.

– Ошибки государей дорого обходятся народам… Почему-то чаще всего я вспоминаю тот неуместный бал после Ходынки. Я не смог отказать высшему свету. Но именно те, кого мы считали близкими, своей опорой, предали нас в первую очередь…

– Ты же лично два дня провёл в больницах у несчастных… – напомнила Александра. – Кроме того, не ты проводил этот бал, а французский посланник. Мог ли ты не пойти? Или, как Николай Михайлович, демонстративно уйти оттуда? Ты и был-то там четверть часа…

– Что с того? – пожал плечами император. – Этот великий грех так или иначе на мне. История запомнит не меня в больнице, а эту страшную давку…Так, Аликс, устроен человек…

– А мне приснился страшный сон… Помнишь, в декабре я посещала Десятинный монастырь? Так вот этот день приснился мне точь-в-точь… Я тебе тогда не стала говорить, чтобы не отвлекать от забот об армии…

Император помнил. В декабре 1916 года царица посещала Десятинный монастырь в Новгороде. Специально ездила к известной в России старице Марии. И та, уже неходячая, в тяжёлых железных веригах, приподнялась на постели, завидев императрицу, и закричала: «Вот идёт мученица – царица Александра!». Потом обняла Александру Фёдоровну и благословила её. И заплакала. Заплакала с ней и Александра.

– А помнишь, что в пятнадцатом году о Паше Саровской рассказывали? – спросил, в свою очередь, Николай Александрович. – Она перед смертью била поклоны перед моим портретом, точно я святой, и кричала: «Он выше всех царей будет». И на смертном одре кричала: «Царь, сам отрекись от престола!». И перед фотографией нашей семьи молилась: «Святые царственные мученики, молите Бога о нас».

В комнате повисло тягостное молчание. То, чему они когда-то не придали особого значения, к чему не прислушались, теперь настигало их печальными прозрениями и ужасной явью.

– Мне страшно, – призналась царица.

– Мне тоже, – согласился государь и добавил: – Особенно за детей…

– И что мы можем? Что нам остаётся? – Александра с надеждой взглянула на мужа, словно ему достаточно было взять бумагу и написать новый указ, чтобы всё изменилось.

– Терпеть и молиться, – ответил Николай с каким-то отрешённым смирением. Вдруг лицо его исказилось болью и обидой, чего он не позволял себе проявлять на людях. – Миша… Миша не должен был подписывать отречение в пользу каких-то там выборов. Горстка негодяев захватила власть в огромной стране! Кто надоумил Мишу отказаться стать Михаилом Вторым?

– Говорят, принимая решение, он впервые не советовался с супругой. Думаю, она бы настаивала на принятии престола. Но там устроил истерику этот самый Керенский, который теперь смотрит на тебя как на пустое место, – в последних её словах звучала ненависть.

– Бог всё видит, – спокойно ответил государь. – Я считал, что несу успокоение в Россию, а кто-то назовёт этот шаг слабостью. Не знаю, что думал при отречении Миша. Но, похоже, бесы сорвались со своих цепей… Что теперь будет? – он снова посмотрел в окно, будто в сером небе Царского Села можно было увидеть ответ на этот вопрос.

– Даже Святейший Синод не выразил никакого мнения по этому поводу. А сколько храмов ты построил?! Сколько святых было прославлено! – Александра возвысила голос против церковных иерархов, это было справедливо, но неуместно. Николай приложил указательный палец к губам супруги. Приобнял её.

– Он знает, – тем же пальцем указал в потолок, – и этого достаточно.

В этот момент и вошёл комиссар охраны Панкратов, а за ним Кобылинский.

– Обед закончился, как и ваше общение, граждане Романовы, – устало напомнил Панкратов. – На вашу просьбу совершить богослужение в церкви я отвечаю отказом. Керенскому и так сложно… Радуйтесь, что мы на многое закрываем глаза.

За его спиной с сочувствующим и беспомощным взглядом стоял полковник русской армии Евгений Степанович Кобылинский.

* * *

Два следователя Чрезвычайной следственной комиссии по обвинению семьи Романовых, которые рыли землю носом, усердно пытаясь найти хоть какие-то намёки на сепаратный мир в бумагах государя, ежедневно докладывали Керенскому о ходе дела. Дело было, а хода – нет.

– Мы не нашли ни одной зацепки, никакого упоминания о сепаратном мире. Скорее мы можем подтвердить, что Романов рассчитывал на победу и взятие Берлина, – докладывал первый.

– Но вот переписку Романовых, что мы вам выслали на прошлой неделе, можно опубликовать, это повод, так сказать, для дискредитации… в определённых сферах. Там, так сказать, прослеживается отношение их ко многим политическим событиям, – заискивающе поддерживал второй.

– Я прочитал, так сказать, – передразнил его Керенский, – и, прямо скажем, если мы это опубликуем, народ при жизни назовёт их святыми. Достойные семейные узы – вот что я там увидел. А вы… – Керенский посмотрел на следователей как на бесполезные в быту предметы, – продолжайте работать. Ищите! Если хотите остаться на службе. Для чего мы создали целую Чрезвычайную следственную комиссию? Ищите…