2

После прощания с сыном Мария Фёдоровна решила перебраться из Киева в Крым. Подальше от политики и власти толпы, что царила на улицах больших городов. Нельзя сказать, что её переезд с дочерями Ксенией, у которой было семеро детей, и Ольгой с грудным Тихоном на руках был лёгким и безопасным. Тимофею Ксенофонтовичу Ящику пришлось не раз вступать не только в словесное противостояние с теми, кто вдруг решал объявить себя революционной властью в каком-нибудь захолустном местечке или на железнодорожной станции. А уж попытаться арестовать вдовствующую императрицу, мать низверженного императора – это же и самолюбие своё потешить. Но Ящик, вкупе с мужем Ксении великим князем Александром Михайловичем, которого солдаты и матросы уважали, смогли этот переезд осуществить.

В апреле 1917-го они добрались до поместья Ай-Тодор в Крыму. Но новая власть быстро напомнила о себе.

Было раннее утро, когда только проснулись первые цветы в саду. Мария Фёдоровна ещё лежала в постели и вставать пока не собиралась, как вдруг дверь её спальни резко открылась, и в покои буквально ввалился морской офицер с двумя солдатами. Мария Фёдоровна с удивлением смотрела на это представление, а офицер бравым голосом от имени той самой новой власти заявил:

– По постановлению Совета, против которого вы распускаете клевету, у вас будет произведён обыск.

Одному из солдат он велел встать в караул. Тот послушно встал у кровати.

– Вставайте! – скомандовал офицер императрице, а та вдруг подумала, какую верёвку свил бы из него Саша, если бы видел эту хамскую сцену. При этом Александру Третьему совсем не надо было быть для этого императором, ведь он был ростом даже чуть больше верного Ящика.

– При нём и при вас? – спросила из-под одеяла Мария Фёдоровна, указав взглядом на часового у постели.

– Минуту! – сообразил-таки офицер, вышел и через пару минут вернулся с женщиной в кожаной куртке. У женщины было типичное лицо прокуренной революционерки. Она и в этот момент жевала погасшую папиросу. – Посторожи, – сказал он ей.

Та кивнула, достала новую папиросу и бесцеремонно закурила.

В это время в комнату вошёл огромный Тимофей Ящик:

– Государыня!

– Тише, тише, Тимофей Ксенофонтович. У них постановление этого… ну, Временного… правительства… – поспешила остановить богатыря императрица.

Ящик замер, зыркая на офицера и тётку, которая смотрела на него с презрением, как на плебея. Офицер сел у трюмо и стал нагло рыться в бумагах. Это позволило Марии Фёдоровне проскользнуть за ширму, откуда она появилась в длинном глухом халате. Увидев, как бесцеремонно офицер бросает в свой мешок с «доказательствами» книгу, она возмутилась:

– Это Евангелие!

– А чего там на нерусском языке написано?

– Это писала мне моя мама! Из Дании…

– Разберёмся, – беспардонно извлекая из конвертов письма, он пробегал их глазами. – С сыном переписываетесь? Ну-ну… – письма от Ники положил в мешок.

– Тимофей Ксенофонтович, иди-ка к Ольге Александровне, а то они маленького Тихона напугают, – попросила Мария Фёдоровна, потому как Ящик уже потянулся к заветному палашу, чтобы отрубить офицеру-недоучке руки. Было слышно, что в соседних комнатах у Сандро и Ксении тоже ведут обыск.

Ящик кивнул, ещё раз злобно зыркнул на офицера, а в сторону тётки-комиссарши хотел даже плюнуть, потому как женщиной она ему не представлялась, но сдержался.

В спальне Ольги Александровны дверь была нараспашку. Она как раз кормила грудью семимесячного Тихона Куликовского. За этим бесстыдно наблюдали прапорщик и солдат, которые обыскивали комнату. Этого Тимофей Ксенофонтович терпеть не стал. Он схватил обоих за воротники шинелей и поднял на полметра над полом.

– А подождать, пока женщина младенца кормит, нельзя? – пробасил он.

Те с испугом вращали глазами, прапорщик не мог дотянуться до кобуры.

– У нас приказ! Будешь тут бузить, мы тебя живо… – попытался он угрожать Ящику.

– Подождёт приказ, – почти дружелюбно сказал казак и вынес обоих из комнаты. Поставил на пол, даже поправил прапорщику сбившуюся под портупеей шинель. – И чего ты меня «живо»?

Прапорщик, как только пришёл в себя, всё же достал из кобуры револьвер. Ящик спокойно выхватил у него наган и вернул его в кобуру прапорщика.

– Ты бы не махал стрелялкой своей. Не ровён час – поранишься, – сказал он спокойно и убедительно.

– Смотри у меня!.. – это было всё, на что хватило прапорщика, солдат же уважительно смотрел на казака-верзилу и старательно делал вид, что он лицо подчинённое и просто выполняет приказ.

* * *

Когда унизительный обыск закончился, Мария Фёдоровна с грустью осмотрела оставленный непрошенными гостями разгром – сброшенные на пол книги, документы, вспоротые подушки и одеяла…

Из комнаты детей вышел Александр Михайлович. Он с трудом их успокоил, а увидев тёщу, развёл руками.

– Ружья старые забрали, будто из них можно стрелять. Смешно… Я уж и забыл про них, – надо было что-то сказать, и он сказал про ружья, будто ничего важнее не было.

Мария Фёдоровна грустно кивнула:

– А у меня память о маме – Евангелие.

Ольга Александровна с Тихоном на руках подошла к матери:

– Тимофей Ксенофонтович из моей комнаты их вышвырнул.

Маленькая императрица с благодарностью в глазах подошла к огромному казаку, дотянулась ладонью до его лица:

– Милый, милый мой Ящик! Как я благодарна Ники за тебя!

Ящик стоял смущённо и тихо, а Мария Фёдоровна твёрдо пообещала:

– Никогда не забуду твоей преданности. Только не рискуй понапрасну.

– Так государь просил… А как иначе-то? Это святое, государыня-матушка, – почти оправдываясь, проговорил Ящик.

* * *

Капитан Булыгин стал доверенным лицом Марии Фёдоровны не потому, что был назначен командовать отрядом особого назначения по охране лиц императорской фамилии в Крыму, а потому что доставлял ей письма из Петрограда. И ещё потому, что писал неплохие стихи. Стройный, молодой, романтичный и отчаянный – вот главные характеристики Павла Петровича Булыгина, волей судьбы и своей волей оказавшегося рядом с Марией Фёдоровной в Крыму. Пока это было возможно, он не только доставлял ей письма от сыновей и родственников, но и позволял себе читать свои вирши в беседке парка Ай-Тодор. Вдовствующая императрица была благодарным слушателем, наверное, потому что ей в её юности никто стихов не читал. Неуклюжий медведь Саша к поэзии не благоволил, театров не любил вовсе, но самого его любили и уважали совсем за другое.

Когда Мария Фёдоровна поняла, что злосчастья только начинаются, а в Петрограде всё будет ещё хуже, чем в Крыму, она написала несколько писем и довериться решила именно капитану Булыгину. Романтик с авантюрной жилкой подходил на эту роль как никто другой.

– Вот, Павел Петрович, возьмите эти письма и записку. По ней вас признают везде. Но храните до поры до времени инкогнито.

– Так точно, Ваше Императорское Величество.

– И вот ещё что. Если вы вдруг всё же решитесь на то, о чём мы с вами говорили, и найдёте верных людей, то моё благословение у вас есть…

– Я решусь. Я найду, – твёрдо отвечал Павел, но тут же забеспокоился. – А кто будет вас беречь тут?

– Со мной мой верный Ящик. Тимофей не предаст, – успокаивала Булыгина Мария Фёдоровна.

А между тем судьба Дома Романовых решалась в неких закрытых кабинетах…