Глава шестая

1

Смутное и непонятное происходило тогда, в первые дни весны, в России. И непонятным оно осталось на долгие времена, хотя конечно же и находились различные объяснения. Например, много говорили о том, что 22 февраля с заводов Путилова уволили тридцать тысяч рабочих, хотя заводы были обеспечены заказами, в том числе и оборонными. А ведь и в декабре 1904 года смута начиналась на путиловском заводе. Неудивительно, что об Алексее Ивановиче Путилове, крупнейшем финансисте и промышленнике, говорили тогда разное. Говорили о его связях с международными финансистами… Как, впрочем, много позже обвиняли его в связях с советским правительством…

Ясно было одно: те, кто готовил заговор, переворот, революцию (кому как угодно), сами оказались не готовы к тому, что в руки им упадёт власть в огромной стране. Если Гучков и Милюков последовательно уговаривали великого князя Михаила Александровича отречься в пользу Учредительного собрания, то Родзянко вдруг испугался этого и категорически воспротивился. Его устраивало даже регентство великого князя над Алексеем. Керенский же в ту пору угрожал всем и произносил пламенные речи, которые толпы слушали с большим вдохновением и радостью. Слово «свобода» стало расхожим штампом, постоянно звучавшим отовсюду и уже ничего не значившим. Начальник штаба, а теперь главнокомандующий русской армией генерал Алексеев и все его приспешники, изменившие присяге, получили опубликованный 2 марта 1917 года печальный приказ № 1, распечатанный в 9 миллионах экземпляров, который практически мгновенно превратил лучшую армию в анархическую аморфную массу. Если бы Алексеев знал об этом, как бы он поступил 27 февраля? Это уже потом он неоднократно пожалеет о своих недальновидных поступках, но мы не знаем, покаялся ли он в своём предательстве.

Петроград же в те дни буквально захлестнула преступность: грабежи, мародёрства, убийства. Убивали и грабили «именем свободы», «именем революции», и никто никогда не сосчитает тех убитых задолго до красного и белого террора. Сто пятьдесят тысяч солдат гарнизона превратили Петроград в Содом, а лорд Бьюкенен умолял о новом Столыпине. Но Бог Столыпина в Россию второй раз не послал.

И перед Николаем Александровичем Романовым, и перед многими другими позже вставал вопрос: почему же отрёкся в пользу Учредительного собрания Михаил, которого даже Николай Александрович в своей телеграмме назвал Михаилом Вторым, по сути, присягнув ему на верность. И Андрей, младший из трёх братьев Владимировичей, что строили планы новой монархии в салоне мадам Вульферт, Натальи Сергеевны Брасовой – ужаснулся произошедшему. «В один день всё прошлое величие России рухнуло», – записал он своём дневнике 4 марта 1917 года. Впрочем, он и раньше почти не участвовал в играх своих старших братьев в дворцовый переворот. Великий князь Александр Михайлович, прозванный в семье Сандро, был поражён спокойствием императора, которого застал в Ставке сразу после отречения. Слова Николая Александровича о том, что он хотел избежать гражданской войны, кровопролития, его желание удержать армию в стороне от политики во время тяжёлой войны не убедили великого князя. Особенно неубедительной показалась ему надежда императора на то, что Временное правительство будет править лучше, чем он… Он видел, что тот и сам в это не верит. Зато его убедила предательская телеграмма великого князя Николая Николаевича – бывшего главнокомандующего.

При этом Николай Александрович Романов, который не арестовал ни одного думского деятеля, наивно полагал, что и в отношении него поступят так же. Во всяком случае, в отношении его семьи. Ведь была провозглашена свобода! Однако эта эфемерная свобода не стала началом эры созидания. Напротив, она разъедала, как кислота, все основы и опоры государства, и страна погружалась в разложение и разруху.

Но более всего и обывателей, и элиту поразило именно отречение Михаила Александровича… На всех афишных тумбах расклеивали два текста отречения…

Что же заставило Михаила Александровича отречься? Всё просто: в атмосфере этой разнузданной свободы Михаил Александрович не увидел решительных сил, на которые он мог бы опереться. Их и не было. Кругом царили «предательство, трусость и обман…». И он действительно надеялся на народное представительство, которое, чтобы избежать новой смуты, вновь предложит власть Дому Романовых, как убеждали его князь Львов и председатель Государственной Думы Родзянко. Однако мало кто заметил, что одними из первых 9 марта 1917 года Временное правительство признали Северо-Американские Соединённые Штаты…

Ну признали и признали. Ничего особенного. Но почему всё же генерал Алексеев не передал телеграмму Николая Михаилу?.. Нет ответа на этот вопрос…

* * *

По прибытии в Петроград после возвращения из Царского Села, где он наблюдал новый караул в парке Александровского дворца, Орлов сразу же помчался к Анне. Он сбивчиво пытался ей что-то объяснить, говорил о надвигающемся хаосе, об опасности для царской семьи, о долге, а она молча смотрела на него и плакала. Тогда он обнял жену, стал целовать её заплаканные глаза, и в его объятьях она оттаяла… И только потом, успокоившись, Аннушка спросила:

– Что же теперь будет? Меня даже не пустили в Александровский дворец…

– Как Бог даст, – повторил Орлов слова, которые часто произносил государь.

Теперь всякий раз, когда муж собирался выйти в город, Анна с интересом смотрела, как он преображается то в рабочего, то в мелкого служащего, однако вопросов не задавала. Происходившее на улицах ужасало. Как будто сорвало крышку с кипящего котла, и в котле этом оказалось поистине чудовищное варево. То, что творилось на улицах города, не поддавалось оправданию никакими революционными процессами. Толпа вела себя, как толпа, только теперь вместо «хлеба и зрелищ» она желала крови и казней. И те, кто ещё вчера плакал на исповеди в храме, или, высунув от усердия язык, выводил слова в гимназических тетрадях, или понуро грузил мешки в портах и на складах, или уныло отсиживал положенное время в присутственных местах, сегодня заражались всеобщей одержимостью, разносимой мартовским ветром, как инфлюэнца. Впрочем, и последняя не заставила себя долго ждать.

Разбудившие русского медведя в его собственной берлоге или не читали, или забыли слова Пушкина: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». А вот тексты Салтыкова-Щедрина уже не казались в те дни ни смешными, ни саркастичными: «А глуповцы стояли на коленах и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленах не могли. Господи! чего они не передумали в это время! Думают: станут они теперь есть горчицу – как бы на будущее время ещё какую ни на есть мерзость есть не заставили; не станут – как бы шелепов не пришлось отведать. Казалось, что колени в этом случае представляют средний путь, который может умиротворить и ту и другую стороны». Однако среднего пути уже не было… Тройка-Русь мчалась под откос…

Тогда, в Царском Селе, Орлов видел, как Ильин заступился за честь великих княжон, как помог ему в этом седой ветеран, и у него даже от сердца отлегло – наверное, впервые за эти дни он встретил людей, сохранивших человеческое достоинство.

Когда Ильин хромал мимо неприметного рабочего, что стоял на другой стороне улицы, он услышал негромкие слова:

– Солдат, поговорить бы надо…

– О чём мне с тобой разговаривать? – недружелюбно бросил Ильин вполоборота. Он ещё не отошёл после столкновения с новым караулом дворца в Царском Селе.

– Об Анастасии… – услышал он за спиной и остановился.

Николай Ильин заметно напрягся, прищурился, всматриваясь в лицо Орлова. Тот спокойно дал солдату рассмотреть себя.

– Об Анастасии? – наконец переспросил Коля.

– Да. Пойдём, тут неподалёку местечко неприметное есть.

Ильин ещё какое-то время мялся, движимый понятным недоверием, но имя царской дочери было для него заветным паролем, на который он не мог не отозваться.

Когда они вошли в погребок-трактир, там уже сидели за столом Седов и Марков. Орлов назвал только их имена-отчества: Николай Яковлевич и Сергей Владимирович.

– Николай, – просто представился Ильин.

– А я – Арсений Андреевич, – протянул руку ротмистр.

Ильин пожал руку Орлова, но всё так же – недоверчиво, с подозрением во взгляде, и потому Арсению пришлось говорить почти открыто:

– Я вижу, Николай, что вам небезразлична судьба семьи государя. Я видел, как в госпитале Анастасия Николаевна читала книги солдатам. Видимо, и вам тоже… Томик Пушкина поэтому у вас за пазухой?

Ильин смущённо кивнул и опустил глаза, ему показалось, что он где-то видел этого статного, хоть и немного неуклюжего мужчину с рабочим, но благородным лицом, и вдруг тихо сказал:

– Она ангел…

Из сидевших за столом никто возражать не стал. Напротив, все понимающе улыбнулись. Ильин облегчённо вздохнул: кто бы ни были эти люди, они свои и зла не замышляют. А вот что они замышляют, начал объяснять Орлов:

– Я надеюсь, мы можем на вас положиться. Так или иначе, условия для императора и его семьи будут только ухудшаться. Думаю, вы сами видите, что происходит на улице. Поэтому, если мы хотим им помочь… – теперь уже Орлов испытующе посмотрел на Ильина. – Нам нужны глаза. Нужен солдат, желательно даже не один, а несколько, которые вступят в новый караул.

Ильин раздосадовано кивнул на трость:

– А как с этим? Мне ещё месяц хромать… Доктора так говорят.

– А если постараться?.. Ради Анастасии? – хитро прищурился Орлов. – И вы фронтовик, это ценят.

– Я согласен, – Ильин больше не раздумывал, – я попробую… я же работал там истопником…

– Ну вот и замечательно, – вздохнул Орлов и махнул рукой половому: принеси чего-нибудь выпить…

– Я переговорю с новым начальником охраны дворца полковником Кобылинским, у нас были дружеские отношения. Он боевой офицер. Скажу, что ты служил со мной, дам хорошие характеристики, – продолжил беседу Седов, перейдя с солдатом на «ты».

– Надо встретиться с Анной Александровной… – напомнил товарищам Марков.

– Для нас важно, что она ближайшая подруга императрицы, – продолжил Орлов. – В её преданности невозможно сомневаться. Она и будет нашим связующим звеном… И, разумеется, есть ещё люди, на которых можно положиться.

Имён этих людей Орлов не назвал, даже когда ушёл Ильин. Но Седов и Марков ничего и не спрашивали.

* * *

Николай Ильин снимал небольшую каморку в цокольном этаже в Щемиловке рядом с Обуховским заводом. Одинокий хромой солдат удивлял продавцов книжной лавки Сытина, что на набережной Мойки, 32. Они видели, что он тратит последние деньги на книги. Ему делали скидки, а кое-что просто давали почитать, как в библиотеке. Ему нравился этот магазин на первом этаже дома, похожего на раскрытую книгу. И благодаря недорогим изданиям Сытина Николай осилил десяток книг Чехова, Достоевского, Гоголя, не говоря уже о Пушкине. Не давался ему почему-то Толстой. Может, было у него некое внутреннее предубеждение против этого писателя. И, конечно, ему нравились иностранные романы про любовь.

Казалось бы, война отняла у него всё: здоровье, близких, возможность вернуться на малую родину, но он не затаил обиды и зла и в ответ на революционное буйство улиц уходил в воображаемые миры, которые открыла ему Анастасия, дочь императора. Нет, он не грезил о великой княжне как о близкой девушке, но именно воображаемые картины позволяли ему быть рядом с ней. Когда он читал, ему казалось, что она рядом, а открытая книга, как разводной мост, соединяет их. Закрыл книгу, крылья моста поднялись, и между ними потекла эта грустная, а теперь ещё и страшная жизнь, как река, в которую слили отходы, и она стала выходить из берегов…

Предложение Орлова его не напугало. Он просто обрадовался, что хоть кому-то небезразлична судьба царской семьи, а значит, и Анастасии. В своё время он побаивался Александры Фёдоровны, которая виделась ему чрезмерно строгой, но в последние два дня во дворце, пока он ещё работал истопником, он видел её, хотя и мельком, по-прежнему твёрдой и благородной царицей, которая всё же вызывала жалость. Может, именно потому, что она держалась лучше, чем многие мужчины. А император постарел буквально на его глазах, в считанные дни. Николай видел императора во время прогулок и не мог не заметить, что тот сильно сдал. Но Ильина прогнали, потому как у новых начальников нашлись свои люди на тёплые места. Истопник – место очень даже тёплое. Ильин тогда тихо ушёл, чтобы через несколько дней вернуться, но уже солдатом караула.

А вот новый начальник караула полковник Кобылинский Коле сразу понравился. Чувствовалось в нём внутреннее благородство, отвага и уважение к младшим чинам, что вызывало у них взаимность. Теперь он даже радовался, что ушёл неприметным, потому что именно это позволило ему так же незаметно вернуться. Ильин не мог знать, что Кобылинский, с одной стороны, симпатизирует семье императора, а с другой – обрывает все её связи с внешним миром, удаляя тех, кто эту связь обеспечивает, передавая им, не вскрывая, письма, записки, пакеты. И, разумеется, он и знать не знал, что все эти связи замыкаются на Анне Александровне Вырубовой, революционные тучи над которой сгущались день ото дня. А к Ильину присматривался капитан Фёдор Алексеевич Аксюта.

Николай понятия не имел о том, что дворцовые интриги возможны даже тогда, когда венценосная семья находится под арестом. Для него главным было другое: он хоть издали мог видеть Анастасию. По договорённости, несмотря на хромоту, его в караул взяли, а вот Аннушку Орлову к арестованным не пустили…

В это самое время её начальница Анна Вырубова лежала с корью в отдельной комнате. Кроме того, у неё обострились и давние болезни, вызванные страшной железнодорожной катастрофой в начале 1915 года. Она тоже заметно сдала…

* * *

Александровский дворец в Царском Селе чем дальше, тем больше из резиденции превращался в пусть и комфортную, но тюрьму. Золотая клетка – кажется, так назвал дворец сам Керенский. Семье запрещали даже посещать церковные службы, это было возможно только по особому разрешению комиссара Панкратова.

Приходится упомянуть в этом ряду похабщину, которую рисовали солдаты караула на стенах, похотливое подглядывание за великими княжнами, буквальное наступание на пятки императору во время прогулок и возможность сесть, развалившись, с папиросой или цигаркой во рту на скамью в парке рядом с Александрой Фёдоровной. Не говоря уже о том, что и слов для общения с арестованными особенно не выбирали.

Но случались и другие разговоры между самими караульными. Следует отметить, что в свой отряд Кобылинский брал только проверенных фронтовиков. Дезертиров и запасников среди них не было.

Как-то на прогулке в парке император вдруг оглянулся и пристально посмотрел на сопровождавших его двух солдат. Особенно на одного.

– Чего это он? – спросил второй.

– Неужто помнит?! – побледнел первый, которому достался этот печальный взгляд бывшего царя.

– Что помнит? – допытывался второй.

– Ну… теперя уже можно и сказать… – его собеседник страдальчески наморщил лоб. – В первую ещё осень войны я под Ровно в лазарет попал. Помереть должен был. Осколками меня похлестало… А если бы не помер, то всё равно бы в расход.

– За что?! – вскинул брови в изумлении второй, глядя на георгиевские кресты на шинели товарища.

– За трусость. Я с поля боя бежал. Австрияки из-за меня нашу батарею взяли… Так что ждали меня трибунал и расстрел. Убежал я, правда, недалеко. Австрияки наши же пушки развернули и по подлеску, куда мы бежали, стрелять начали. Только я в живых и остался… Всех закопали в могилу братскую – и тех, кто бился, и тех, кто бежал, а меня в госпиталь отправили… Мне тогда лишь восемнадцать стукнуло.

– Ну а царь-то тут причём? – нетерпеливо тормошил его второй.

– Ну лежу я, умираю… весь в бинтах… И знаю, если и выживу, всё равно расстреляют. За мной сестра евонная ухаживала, Ольга Александровна. Ага, младшая… Как за родным. А мне жить не хотелось, ведь всё равно к стенке. Я цельными днями плакал – от стыда и страха. А она всё причитала, что надо жить и верить. Ну вот… А однажды утром пришёл император. Она за его спиной маячит, стало быть. А я лежу, реву себе… Царь спросил, как всё было, я реву и рассказываю… Смотрю, он тоже плачет. А потом он говорит: «Ты прощён», повернулся и пошёл. Так у меня от сердца тогда отлегло, что я и выжил, и потом как никто другой за веру, царя и отечество воевал. За всех в тот день погибших… Такая вот история…

Второй караульный даже присвистнул:

– И ты думаешь, он тебя припомнил?

– Не думаю, вижу…

* * *

19 марта неожиданно вернулся Деревенько. Он даже попытался приступить к исполнению прежних обязанностей. Видно, революция не дала Андрею Еремеевичу того, на что он рассчитывал. За поддакивание не кормили и орденов не давали. Деревенько вернулся на хлебное место, но полковник Кобылинский выступил категорически против. Поэтому Деревенько решил отыграться на самых слабых. Используя повод забрать свои вещи, он прошёл в детскую, где стал нагло рыться в вещах и игрушках Алексея, бросая в свой мешок то, что ему понравилось.

– А подай-ка мне ещё свою копилку! Давай-давай! Мне за последний месяц жалованья не платили, – скомандовал он оцепеневшему от происходившего цесаревичу.

Алексей молча, сдерживая чувства, отдал ему жестяную банку с мелочью. Деревенько открыл её и неудовлетворённо хмыкнул:

– Шо так не густо? Батя-то жмот?

– Попрошу об императоре так не говорить! – вскричал Алексей.

– Нету более императоров! И царевичей нет! Есть гражданин Романов, арестованный революционным правительством, – с едкой ухмылкой сказал Деревенько.

– Не знал, дядя, что ты такой неблагодарный гад, – вдруг резанул от сердца мальчик.

Деревенько приподнялся и даже замахнулся:

– Да ты, щень, будешь меня учить!

В это время в комнату вошёл матрос-камердинер Седнёв:

– А ну, вон отсюда, иуда! Забирай свой сундук и проваливай, пока в рожу свою оплывшую не получил!

Деревенько затягивал мешок, предварительно положив туда копилку цесаревича.

– А ты кто тут такой? Лакей по-прежнему? Могу ведь и не посмотреть на твоё народное происхождение, – грубо ответил он.

Седнёв еле сдержался, чтобы не ударить.

– А я могу пойти и позвать Пилипенко, хочешь с ним повидаться? Или Нагорного позвать, который тебя, иуду, заменил?

Этими угрозами Деревенько был явно напуган, силу Пилипенко и Нагорного он знал не понаслышке.

– Ничего, я скажу, где надо, чтобы Пилипенко вашего отправили куда Макар телят не гонял! – пообещал он уже с порога. – И Нагорного!

Когда он всё же удалился, Алёша дал волю чувствам и бросился к Седнёву. Заплакал.

– Ничего, Алексей Николаевич, Бог всё видит… Ничего… Милый ты мой. Я тебя никогда не предам, – гладил его по голове Иван Дмитриевич, и ему самому очень хотелось заплакать.

Ивану Дмитриевичу на тот момент было 32 года, шесть из них он отдал царской семье, прежде всего детям… Нагорный был на два года младше, однако младшим среди них из-за некоторой нерешительности и даже романтичности казался именно Седнёв, несмотря на лихо закрученные усы. Ведь некогда именно протежирование Нагорного помогло скромному Седнёву оказаться на яхте «Штандарт», а затем и в семье…

* * *

21 марта к Александровскому дворцу подкатил автомобиль Керенского. Министр не шёл, а летел по залам дворца к своему триумфу. По дороге он размахивал руками, рискуя задеть на ходу лампы и опрокинуть вазоны на подставках и столиках. Он репетировал свой разговор с Николаем Вторым.

– Здравствуйте, гражданин Романов! Нет! Господин полковник! Нет – просто полковник!

Он представлял себе, что он будет высокомерно милосерден, снизойдёт до пощады и будет стоять над поверженным монархом как благородный победитель.

– Суд… Надо обязательно сказать про суд, – бормотал Керенский.

В большой гостиной, двери которой открылись для Керенского совершенно неожиданно – лакеями в золочёных ливреях, он застал Николая Александровича, Александру Фёдоровну и всех детей. На шум пришёл доктор Боткин, а за ним и Жильяр. За Керенским следовал полковник Кобылинский.

– Здравствуйте, господин Керенский, – будто откуда-то с неба услышал он голос. Дети глядели на него с любопытством, Александра Фёдоровна – чуть отстранённо, как на предмет интерьера.

Керенский буквально врезался в задумчивый и спокойный взгляд императора, в котором не было ни страха, ни надменности, а только природное благородство. Взгляд этот был полон решимости и доброжелательности одновременно. В нём читалась какая-то глубинная сила и такое внутреннее духовное превосходство, что все отрепетированные слова вылетели у Керенского из головы.

– Здравствуйте… Ваше Величество… – сказал он вежливо, не протягивая руки. И заговорил о родственниках царя за границей, которые выражают беспокойство о семье бывшего императора, спросил о просьбах и жалобах, если таковые есть у арестованных.

Императрицу министр юстиции Временного правительства, однако, не видел в упор. Впрочем, и она его тоже.

Всё же из последних сил Александр Фёдорович собрался.

– Начато расследование о попытке заключения вами сепаратного мира с Германией, – объявил он тоном, не терпящим возражений и даже не допускающим уточняющих вопросов.

Но Николай Александрович всё же решился:

– Вы сами в это верите?

Керенский поморщился.

– Сегодня во дворце будет произведён подробный обыск. Разберёмся, – деловито сообщил он. – Вы же находитесь под арестом со всеми вытекающими последствиями. С этого дня вам запрещается спать в одной комнате, общаться будете только на обеде.

Теперь Александр Фёдорович удостоил взглядом и царицу, наблюдая за её реакцией.

После этих слов даже Кобылинский поморщился.

– Где гражданка Вырубова? Она будет арестована! – Керенский говорил, будто вбивал гвозди.

– За что её арестовывать? – удивилась Александра Фёдоровна. – Она больна, лежит в соседней комнате.

– Она ни в чём не виновата! – попыталась вступиться за подругу Юлия Ден.

– Господин Керенский, это по меньшей мере бесчеловечно… – начал было Евгений Сергеевич Боткин.

– Я тут объяснений никому давать не обязан, – отрубил Керенский. – У нас есть основания и есть вопросы к Вырубовой.

Арестовать! – скомандовал он солдатам, которые его сопровождали.

Два солдата вывели Анну Александровну из комнаты. Керенский бросил нервный взгляд на Николая Александровича и вышел следом. Тут же в зал вошли сыщики для проведения обыска. Вырубову вместе с костылями солдаты протащили под руки до машины, где уже сидела заплаканная Лили Ден.

– А он не такой уж тупица… – буркнул себе под нос Керенский, возвращаясь к своему автомобилю.

– Простите, Николай Александрович, такого даже я не ожидал, – смутился Кобылинский. – Мои солдаты – фронтовики. Они уважительно относятся к вашей семье. А те, кто из Петросовета, мне не особо подчиняются… тем более после приказа номер один по армии. Боюсь, что и армии после такого приказа уже нет… Но я буду выполнять свой долг по вашей охране до последней возможности…

– Благодарю вас, Евгений Степанович, – склонил голову государь.

Александра Фёдоровна буквально взмолилась:

– Если у вас получится, узнайте об участи Анны Александровны…

– Постараюсь, – по-военному кивнул полковник.

Действительно, в столице складывалась странная система власти, которую историки назовут потом «двоевластием». С одной стороны, Временное правительство, с другой – Петросовет, где заправляли эсеры и меньшевики. И оба органа власти старательно, а порой и доходя до открытого, даже вооружённого противостояния, не выполняли приказов и распоряжений другой стороны и редко находили между собой общий язык…

* * *

Думала ли когда-нибудь Анна Александровна Танеева-Вырубова, что окажется в подвалах Петропавловской крепости? Казематы, где помимо неё оказались царские министры, были сырыми и тёмными, а условия содержания – куда как хуже тех, что полагались врагам империи при этих же министрах.

Два солдата втолкнули Вырубову в маленькую камеру с узким окном-бойницей под потолком. Один бросил ей мешок с соломой вместо подушки. Второй – такой же мешок вместо матраса на железную кровать.

Увидев перстень на её руке, один из солдат бесцеремонно схватил Анну Александровну за руку, стянул его и положил в карман. Потом так же бесцеремонно сорвал с её груди золотой крест на цепочке и протянул товарищу, дабы справедливо поделить обретённое. И под конец, заметив в ушах пленницы скромные серёжки, буквально вырвал их из мочек ушей. По шее Анны потекла кровь, но её вид и достоинство, с которым она держалась, только разозлили конвоиров. Теперь уже второй, посмотрев на неё молча, ударил кулаком в лицо, а первый – прикладом винтовки в лоб, когда она уже упала на кровать.

«Подстилка распутинская…» – оправдал свои действия первый, плюнул в закрытое ладонями лицо Вырубовой, и только после этого дверь в камеру закрылась.

* * *

Вряд ли донос Деревенько мог повлиять на судьбу личника, камер-казака Пилипенко. Его опасался весь караул. Своей преданностью и богатырским сложением он не вписывался ни в арестантский режим, ни в планы новой власти, ни в её представления о физических возможностях. Арестовать его не решились, а вот выгнать из дворца… Почему нет?

Когда командир и солдаты вошли, он спал лицом к стене, полуодетый. Галифе с лампасами, сорочка. У кровати сапоги огромного размера и любимый палаш. Спал готовый по первому зову государя или наследника вскочить и кинуться в бой с любым количеством врагов. Но никак в его огромной голове с высоким лбом не укладывалось понятие о соотечественниках, которые теперь стали врагами. И никак он не мог понять, почему государь не даёт приказа порубить всех изменников, загнать их в казематы Петропавловки? Потому в последние дни он выглядел немного растерянным. Оттого, что тех, кому он столько лет верно служил, бесцеремонно притесняют, оттого, что понятный ему мир рушился на глазах, и самому Алексею Петровичу не за что было зацепиться на этих развалинах…

В комнатку его ввалились четыре солдата с винтовками и командир в кожаной куртке и такой же фуражке. Это были люди, посланные Петросоветом. Дворцовые на такую наглость бы не решились. Только некоторые из них следили за происходившим из коридора.

– Встать! – прокричал командир, вытянув руку с наганом в сторону казака, рискуя остаться и без нагана, и без руки одновременно.

Пилипенко ухнул со сна, точно филин, неспешно повернулся лицом к непрошеным гостям, неспешно сел на кровати.

– Вам чего, милые? – провёл ладонью по пышной бороде.

– Встать, я сказал! – повторил командир, который на фоне даже сидящего Алексея Петровича выглядел тщедушным мальчиком.

Пилипенко сонно осмотрелся. Ему ничего не стоило расшвырять этих бойцов по углам, но командир рассудительно предупредил его:

– У тебя казак два пути: либо ты сейчас уходишь из дворца домой – всё, отслужил, – поставил он первую точку. – Либо мы тебя ведём в Петропавловскую крепость. Будешь там вместе с министрами и князьями ждать места у стенки.

Пилипенко тяжело вздохнул:

– Мне государь разрешил здесь быть…

– Какой государь? Нет царей больше и не будет. Романов сам арестован и никому ничего разрешать не может. Дворец принадлежит народу. Понял? Или ещё раз втолковать?

– Дозвольте одеться по форме и попрощаться, – вдруг покорно попросил лейб-казак.

– Одевайся, только вот наган мне отдай и сабельку. Попрощаться можно. Они уже ждут. Все знают, как ты верно служил. И только твоё крестьянское происхождение тебя спасает. Ещё дорастёшь умом до великого смысла революции.

– Куда мне расти? – резонно возразил Пилипенко, возвышаясь над командиром. – А вот кинжал не отдам. Это прадеда. Только вместе с руками заберёте.

Командир промолчал. Понял, что лучше не связываться. Пилипенко оделся.

Вся семья ожидала Алексея Петровича в зале, кроме них там собрались доктор Боткин, Жильяр, Нагорный и Седнёв. Пришли и служанка царицы Анна Демидова, и лакей Алексей Петрович Трупп и няня детей Александра Теглева. Последним появился старик Чемодуров. Вышедший к ним Пилипенко с ходу упал на колени перед Николаем Александровичем:

– Прости меня, государь.

Алексей не выдержал и бросился к вахмистру, обнял его и заплакал.

Казак, стоя на коленях, обнял и крепко прижал к груди цесаревича, у обоих в глазах стояли слёзы.

– Благодарю за службу… За Алёшу, которого ты берёг… – сказал император.

Потом Алёша и Пилипенко поднялись, будто просто посидели на дорожку. Пилипенко подошёл с поклоном к Александре Фёдоровне, та его благословила крестным знамением. Поклонился великим княжнам, облапил слуг и даже чмокнул в щёку Анну Демидову. Императрица сняла с пальца перстень – на память…

Он молча взял подарок и поцеловал руку, с которой он был снят.

Командир из Петросовета начал нервничать: «Ну всё! Пошли!».

Пилипенко глубоко вздохнул и направился к выходу. Полковник Кобылинский вскинул руку, отдавая честь вахмистру. Солдаты охраны, когда он проходил мимо них, брали на караул…

Алексей Петрович был одним из немногих, кто за многолетнюю верную службу ничего особенного не заработал, и «выходным пособием» для него стал только перстень, подаренный государыней.

* * *

Орлов, Ильин, Седов и Марков встречались всё в том же трактире. Это было безопаснее. Там никто не обращал внимания на выпивавших вопреки всем сухим законам «коллег», и единственное, чего следовало опасаться, это привычного в русском кабаке пьяного мордобоя. Но этого они боялись меньше, чем быть узнанными на улицах столицы. И хотя формально арестовывать их было не за что, но любые дознания и аресты могли бы повлечь за собой обстоятельства, могущие помешать их делу.

– Анну Александровну арестовали, – сообщил Марков уже не новость, во всяком случае для Орлова. – Посадили в казематы Петропавловки… Там и Протопопов, и Штрюмер, и многие другие. Но она успела мне до ареста передать, что у неё спрятаны золотые червонцы на нашу операцию, а ещё адреса офицеров, на которых можно положиться…

– Печально. Стыдно… – горько сказал Орлов. – Но… чем меньше людей знают о наших целях, тем больше надежды на успех. И я почему-то не верю в десятки адресов офицеров, которые смогла собрать Анна Александровна. Я вижу общую растерянность и недоумение.

– Кобылинский обещал взять меня на следующей неделе на полное довольствие, – поделился своими новостями Ильин. – Проверку я прошёл.

– Вот это добрая весть, мы теперь наладим связь, – наивно обрадовался Седов.

– Это маловероятно. Коля может быть только нашими глазами, – заметил Арсений.

– А что Михаил Александрович? – вспомнил вдруг Сергей Марков.

– Говорят, его секретарь ведёт переговоры с английским правительством, – пожал плечами Седов.

– Он никуда не поедет, – твёрдо заявил Орлов. – Вот увидите… Что ж, не будем тут маячить, встретимся, когда Николая возьмут на службу в караул.

* * *

Сообщить родителям Анны Александровны – Александру Сергеевичу и Надежде Илларионовне Танеевым об аресте дочери пришлось Анне Орловой. Уже позже об этом сообщили газеты. Композитор и главноуправляющий делами Его Императорского Величества Александр Танеев, услышав печальную новость, схватился за грудь. Разговора как такового не получилось. Надежда Илларионовна и сама Анна суетились вокруг шестидесятисемилетнего камергера, а он причитал о бедной дочери.

С этого дня родители прапраправнучки фельдмаршала М. И. Кутузова и внучки героя русско-турецкой войны генерала Иллариона Толстого обивали пороги сильных мира того, добиваясь не то что освобождения дочери, но хотя бы свидания с нею.

Однако Временное правительство им в этом отказывало. Свобода и равенство оказались не для всех. Здоровье Александра Сергеевича день ото дня становилось хуже, и несчастная Надежда Илларионовна буквально разрывалась между уходом за ним и попытками что-то сделать для дочери.

Вчерашние царские тюремщики Петропавловки нагло требовали у неё мзду за возможность передать письмо дочери и тем более получить весточку о ней. Ссылались на солдат караула, которым якобы надо было платить. И Надежда Илларионовна не могла знать, что её скудные посылки дочь не получает. Солдаты, в отличие от офицеров, не гнушались даже женским бельём. А что? В хозяйстве всё сгодится, не всё барам кружевное носить.

И всё же, не найдя за Вырубовой никакой вины, то есть «за отсутствием состава преступления», в конце августа 1917 года Временное правительство постановило выслать фрейлину в Финляндию. Но в Финляндии на станции Риихимяки толпа солдат сняла её с поезда. Удивительно было, что не забили до смерти, а отправили в Гельсингфорс, где она снова оказалась под арестом. Анна Орлова с ней уже больше никогда не увиделась…

* * *

22 марта 1917 года кабинетом министров Великобритании было принято решение о «предоставлении императору и императрице приюта в Англии на время, пока идёт война». Спустя неделю Георг V стал себя вести совсем не так, как писал «старине Ники». Он усомнился в целесообразности прибытия Романовых в Англию, да и путь слишком опасный…

2 апреля 1917 года министр иностранных дел Англии лорд Артур Бальфур высказал королю своё удивление, напомнив, что монарху не следует идти на попятную, потому как министры уже приняли решение о приглашении Романовых.

Король Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии Георг V был настолько похож на императора Российской империи Николая Александровича Романова, что посторонний человек мог бы их и перепутать. Но это было только внешнее сходство…

Несколько дней назад Георг сделал запрос в парламент о приёме на территории Соединённого Королевства, а именно в Лондоне, семей императора России и его младшего брата Михаила. Как докладывали Георгу, уже завтра парламент готов был чуть ли не единогласно проголосовать за это на основании того, что Россия оставалась верным союзником на протяжении всей войны, а также из гуманных соображений. Это и случилось бы завтра, если бы сегодня к Георгу не явился некто… «Милый Джорджи», как звал его двоюродный брат Ники, после этого визита отозвал свой запрос из парламента. Предшествовал этому решению такой разговор.

– Мне кажется, вы несколько поторопились, Ваше Величество, сделав запрос в правительство о принятии семьи Романовых. Это может привести к непредсказуемым последствиям, похожим на петроградские, – мистер Х скорее предупреждал, нежели советовал.

– Парламент на днях уже готов дать положительный ответ… – начал было Георг, но гость его бесцеремонно перебил.

– А вы отзовите ваш запрос. Отзовите. Знаете ли, тень Кромвеля, она всегда рядом.

Георг при упоминании Кромвеля вздрогнул, в отличие от своего российского кузена он не всегда мог сохранять равновесие и спокойствие, присущее королю. Во всяком случае не со всеми.

– И что будет с Романовыми? – в этот момент «милый Джоржи» уже принял решение, нужное мистеру Х.

– Будет то, что будет. Пусть русские сами решают свои проблемы. У вас и у вашей семьи всё будет хорошо. Вы же выполняете долг перед своим народом. Вам важно, чтобы Британия избежала подобных социальных потрясений. За это вам почёт, уважение, вы же символ нации. Вскоре, похоже, мы потеряем ещё три империи… Но в наших планах и близко нет свержения монархии в доброй старой Англии, где все мы живём, хотя мы едва сдерживаем левые силы…

– Во время тяжёлой войны мы не должны давать нашим врагам никаких возможностей нарушить внутреннее равновесие империи, – сказал Георг после недолгого раздумья.

– И пусть совесть вас не мучает, – как можно дружелюбнее улыбнулся мистер Х. – Император огромной империи не смог удержать власть при его-то возможностях! И заметьте, в Германии и Австро-Венгрии начинается нечто подобное случившемуся в России. Уверен, победный мир вам придётся заключать уже не с Вильгельмом…

Мистер Х сделал акцент на последних словах, намекая на то, что Британия останется последней монархией в мире. Затем он попрощался:

– Благодарю вас за уделённое мне время. Прощайте, Ваше Величество.

Титулование из уст мистера Х прозвучало неубедительно. Он дежурно отвесил лёгкий поклон и удалился, не дожидаясь ответа. Георг же долго с печалью смотрел в окно, как делал император России в такие моменты. Вот сейчас они были похожи, более всего своей беспомощностью…

Но мистер Х заметил на столе фотографию юных Ники и Джорджи и ему показалось, что лицо Георга изменилось не только под воздействием времени… как будто предательство оставило на нём свой след…

* * *

День ото дня Александровский дворец – «золотая клетка», всё более превращался в место заключения и унижения царственных узников. Александре Фёдоровне всё сложнее было уберечь Алексея от солдатской похабщины на стенах. Однажды она едва успела отвернуть его голову от неприличного рисунка, на котором некто, похожий на Распутина, задрал платье женщине, похожей на Александру. Но и на прогулках случались мерзости.

– А она, эта Мария, ни хрена не боится, – жаловался напарнику один из конвоиров.

– Так ты бы её поприжал, – посоветовал другой.

– Что за мерзость вы несёте? – возмутилась Александра Фёдоровна и с надеждой посмотрела на офицера, который смущённо и нерешительно сделал солдатам замечание.

– Это неприлично, товарищи.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – отозвался тот, что жаловался на Марию. – Я тут не приличия соблюдаю, а выполняю приказ солдатского комитета. Жалуйся туда.

– Да, я сообщу в комитет о вашем поведении, – окончательно растерялся поручик.

– Давай-давай, – съязвил караульный, – гражданин поручик.

Александра и грустный Алексей двинулись дальше по аллее парка. Униженному поручику русской армии ничего не оставалось, как сопровождать их.

* * *

Но терпеть подобное не собирался полковник Кобылинский. На плацу он построил весь отряд особого назначения – свыше трёхсот человек. Все до одного фронтовики. И перед ними стоял офицер-фронтовик.

– Солдаты! Офицеры! Товарищи! – обратился он к подчинённым. – В последнее время участились случаи оскорблений и неприличных высказываний в адрес охраняемой нами семьи. Я воевал вместе с вами. За вашими спинами не прятался, у меня два ранения. И мне непонятно поведение некоторых из вас. Когда это у русских людей стало правилом издеваться над пленниками и арестантами?! Для тех, кто не знает, скажу, что мальчик, над которым вы смеётесь, не раз бывал на фронте и даже под обстрелом! Имеет Георгия! Все княжны выхаживали ваших братьев в госпитале и молились за них. И Александра Фёдоровна тоже. Она сама ассистировала при сложнейших операциях. Как же вы можете? Русские ли вы люди после этого?!

Некоторые из солдат опустили головы. Офицеры тоже пытались сдерживать чувства. Кобылинский говорил с людьми лучше революционных ораторов, потому что и знал их глубже.

– Я не приказываю, я просто прошу… Прошу вас снова стать русскими людьми и не терять этого высокого имени и своего достоинства по отношению к нашим охраняемым. Может, кому-то из вас лично они сделали что-то плохое?

– Девятого января пятого года моего брата-путиловца застрелили! Романов – мой личный враг! – бросил кто-то из строя.

Кобылинский даже не стал выискивать его взглядом.

– Императора тогда не было в Зимнем. Он не давал команды стрелять. Её дали великий князь Владимир Михайлович и жандармский ротмистр Трещенков. Но если у вас есть личная обида, вы можете сменить место службы. Мы их тут не просто держим под арестом, но и охраняем. И я очень надеюсь на вас, фронтовиков, как… на русских людей, у которых есть душа и сердце. Просто прошу…

– Я воевал с вами, полковник, я знаю, что вы наш человек. С нами в атаку поднимались, – это был уже другой солдатский голос, но так сейчас нужный Евгению Степановичу.

– Благодарю за доверие, – растрогался Кобылинский. – Прошу всех оставаться людьми. Русскими людьми. Нам ещё многое предстоит. А теперь… можете расходиться к местам службы…

Полковник развернулся и твёрдым шагом направился в сторону дворца. Ряды в ответ не шелохнулись. Никто не двигался с места, словно сначала надо было пропустить через сердце, переосмыслить слова полковника Кобылинского.