Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Александра Фёдоровна, Анна Вырубова и Юлия Ден сжигали в камине бумаги, письма, документы. Им помогали великая княжна Ольга и Анна Орлова.
– Всю переписку с Вилли! Все письма надо сжечь! – командовала Александра Фёдоровна, и от волнения это получалось у неё с акцентом. – Впрочем, с Георгом тоже. И вообще всё, всё, что может навредить, всё, что они потом могут напечатать в своих грязных газетах.
Бумаги, письма, конверты, папки летели в бушевавший в камине огонь, пожиравший свидетельства имперской истории и истории венценосной семьи.
Ольга, открыв толстую тетрадь, спросила у матери:
– А дневники?
Александра Фёдоровна задумалась, всё же надежда не оставляла её.
– Дневники?.. Дневники надо оставить, только спрятать.
– Тогда я тоже не буду сжигать свой дневник. Всё равно ничего не поймут… – решила Ольга.
Вырубова, взяв в руки пачку конвертов, спросила:
– Ваши письма к Николаю Александровичу?
Александра Фёдоровна снова задумалась.
– Пусть останутся. Любовь – это не политика, тем более не преступление и, надеюсь, не повод для издевательств.
В это время в зал вошёл долгожданный генерал Николай Иудович Иванов. С порога он начал отнюдь не бравый доклад:
– Ваше Императорское Величество, мои войска не смогли войти в город.
– А поезд императора… Он мог бы прорваться? – не стала ждать продолжения царица.
– Никак нет. Они готовы даже применить артиллерию, – потупился генерал.
– Боже мой, – Александра закрыла лицо руками, которые были чёрными от золы.
– По стечению обстоятельств мой собственный поезд загнали в тупик на станции «Сусанино»… – аллегории у Николая Иудовича не получилось, оперу «Смерть за царя» в этот раз никто не напишет. – Говорят, совпадений не бывает. Мне жаль, что я не смог выполнить свой долг.
Со слезами на глазах генерал опустил голову. Александра Фёдоровна подошла к нему, перекрестила седую макушку и обняла.
– Не плачьте, генерал. Бог всем судья.
Генерал с трудом поднял глаза на эту мужественную женщину, истинную царицу.
– Идите с Богом, – сказала она.
В кабинет нерешительно вошли Гучков, Шульгин, генерал Рузский, в дверях стояли Орлов и Пилипенко.
Николай, стоя, не предложив парламентёрам революции сесть, протянул лист бумаги Рузскому.
– Ради России я готов пожертвовать даже своей жизнью. В том числе, чтобы избежать братоубийственного кровопролития. Поэтому я принял решение об отречении в пользу Михаила. Сына я на растерзание не отдам. Мы будем просто семьёй. Надеюсь, новое правительство гарантирует безопасность моей семье…
Рузский и Шульгин выпалили почти одновременно:
– Несомненно.
– Это наша обязанность.
Шульгин и Гучков быстро прочитали листы отречения. Лица их выражали удовлетворение и в то же время растерянность. Не каждый день доводится держать в руках такие документы, да ещё в числе первых. Тем более, что поворота в пользу Михаила они не ожидали. Лист был напечатан на машинке, но подписан карандашом. Это их не смутило, как не смутило и барона Фредерикса, который готовил новый акт об отречении. И только генерал Рузский обратил внимание на карандашную подпись императора, но промолчал.
– Ваше Величество, попрошу вас для придания нужной формы документу обозначить время подписания, – попросил Шульгин.
Николай взял лист и поставил на нём: «15 часов». Потом сказал:
– Если надо, чтобы я ушёл в сторону ради блага России, я готов, но я опасаюсь, что народ этого не поймёт. Мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования. Меня обвинят казаки, что я бросил фронт. Кстати, именно туда теперь надо вернуться, чтобы официально передать командование генералу Алексееву.
Сначала император попросил всех оставить его в одиночестве, но потом окликнул Орлова:
– Арсений Андреевич, выпейте со мной чаю…
Уже за столом Николай Александрович высказал свою самую главную просьбу:
– Памятуя о том, что у вас есть огромный опыт, я попрошу вас первым немедленно выехать в сторону Царского Села. Боюсь, Конвой уже ничего сделать не сможет. А вы, со стороны… В общем, я переживаю за семью… Пока я в Ставке, возможно, вам удастся собрать ещё несколько верных офицеров Конвоя или фронтовиков.
– Надо посмотреть на месте, что там происходит, – раздумчиво ответил Арсений.
– Вот и поезжайте. Это уже не приказ, это личная просьба к вам как верному другу семьи.
Орлов растрогался не на шутку, к глазам его даже подступили слёзы.
– Благодарю вас за доверие, Ваше Величество.
– Теперь, наверное, меня будут именовать «гражданин Романов», в лучшем случае – Николай Александрович, – с ироничной улыбкой поправил император.
– Ваше Величество, для меня вы остаётесь императором Российской империи, – склонил голову ротмистр.
– Мало ли что я там подписал… – тихо сказал государь, – в Ставке ещё есть верные мне войска и офицеры. Вы понимаете, о чём я, Арсений Андреевич?
Орлов с готовностью встал.
– Так точно. Разрешите идти?
– Прошу вас… – снова поправил Николай Александрович. – Я думаю, вы разберётесь во всём и сумеете быть полезным мне и семье…
В вагоне-кабинете императора состоялся ещё один разговор. Генерал Татищев и князь Долгоруков по очереди заклинали государя:
– Ваше Величество, ситуация в столице становится угрожающей. Вы ни в коем случае не должны туда возвращаться! – убеждал Татищев.
– Ваше Величество, ваша сила в армии! Горстку дезертиров можно раздавить двумя полками… И… поймите, вас там могут убить! Просто убить! – вторил Долгоруков.
– Считаю неотложным снять с фронта верные части, особенно георгиевские и казачьи полки и вести их на Петроград, – предлагал Татищев.
– Я должен ехать, там моя семья и наследник! – возражал император.
– Там нужны не вы, а надёжные войска! Уверен, такие есть, – настаивал Татищев.
– Не покидать фронт! Оставаться главнокомандующим, Ваше Величество! Это я говорю вам не только как подчинённый, но и как верный друг! – поддерживал Татищева Долгоруков.
– Но семья… Дети больны… Кто защитит их?
– Да стоит вам проявить волю и твёрдость, и все полки встанут под ваши знамёна. Категорически считаю, Ваше Величество, что вам надо оставаться с армией. Только здесь залог сохранения стабильности и безопасности. Отсюда можно сохранить Россию… Я очень сомневаюсь, что Михаил Александрович примет власть. Сейчас на него надавят, просто обманут…
– Хорошо… Я понимаю свою ответственность… Идите, господа…
Татищев и Долгоруков вышли почти с облегчением. Император нервно закурил. Затем позвал Пилипенко:
– Я немедленно выдвигаюсь в Ставку. Вахмистр, передайте мой приказ…
Примечательно, что в Могилёве никто из Ставки царский поезд не встречал. Зато генерал Алексеев, который уже знал об отречении в пользу Михаила, сообщил государю:
– Вынужден сообщить, что Временный комитет Государственной Думы приказал мне арестовать вас, Ваше Величество, а командование войсками возложили на меня…
Эти слова поставили окончательную точку в одиночестве Николая Александровича. Но его ещё не оставляла наивная надежда.
– Мы должны отправить верные войска, чтобы навести порядок в Петрограде, – сказал начальнику штаба император.
Алексеев опустил глаза.
– Туда уже двигаются части генерала Иванова… Более оголять фронт немыслимо, Ваше Величество… Родзянко сообщает, что в столице начинается гражданская война, что они едва удерживают хотя бы видимость порядка… Ваша семья в опасности… И вот… – генерал выложил на стол перед императором листы с телеграфами от командующих фронтами, которые «умоляли» царя отречься во имя спасения России. Последней лежала телеграмма дяди, бывшего главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича.
– Я их уже читал… – грустно отметил государь. – И вашу в том числе.
– Мы сделали всё, что могли… – начал было оправдываться Алексеев.
– А что вы сделали? Достаточно, генерал, я всё понял… Приглашайте всех, оформим передачу командования. Главное – избежать братоубийственной войны…
Алексеев сам пригласил штабных в кабинет.
На столе перед императором и начальником Генерального штаба лежал чистый лист бумаги, чернильница и перо. Более ничего. Вокруг с серыми лицами замерли генералы и офицеры штаба. Николай молча взял перо и неспешно вывел простую фразу: «Фронт сдал. Николай». За ним Алексеев написал так же просто: «Фронт принял. Генерал Алексеев». К листу на столе стали молча подходить офицеры штаба, бегло читали и отходили. Церемония, скорее, напоминала прощание с покойным, нежели передачу обязанностей.
Когда вереница военных завершила ознакомление с «документом», Алексеев попросил царя:
– Ваше Величество. Там в зале торжественное прощальное построение офицеров и нижних чинов, прошу вас выйти к ним.
– Да, конечно, – согласился Николай Александрович.
В довольно большом зале штаба выстроились казаки, солдаты, младшие офицеры.
Генерал Алексеев вышел в центр.
– Солдаты! Офицеры! Сообщаю вам, что государь император Николай Александрович только что снял с себя полномочия командующего армией. Из-за трагических событий в Петрограде, волнений и во избежание братоубийственного кровопролития император подписал акт об отречении от престола в пользу брата, великого князя Михаила Александровича. Прошу проводить нашего главнокомандующего троекратным ура.
Но в ответ ему в зале повисла полная тишина. Сквозь неё стали прорываться первые голоса:
– Да как же так!
– Измена!
– Его предали!
Один из офицеров вдруг вытащил саблю:
– Так, может, братцы, порубить их всех в капусту?!
Император попросил его тихо, но эти слова в общем гуле не утонули:
– Поручик, вложите оружие в ножны. Оставьте это… Каждый день я был с вами, и каждый мог поднять это оружие на меня. Оставьте…
Офицер со слезами на глазах нехотя вложил саблю в ножны. Отвернулся, чтобы другие не видели его слёз. Кто-то из казаков громко зарыдал. И вдруг один солдат упал в обморок. Ближние склонились над ним.
– Ты что, братец?
– Доктора!!!
Подскочил военврач, взялся за запястье несчастного, приложил ухо к груди.
– Сердце не выдержало! Несите срочно в лазарет.
Теперь уже у императора к глазам подступили слёзы. Он неожиданно для самого себя громко сказал:
– Простите, братцы! И… прощайте…
Все снова замолчали и опустили головы.
– С этого момента, как и обещал, я распускаю караул и предаю себя в руки новой власти.
Тут же из-за его спины появились новые солдаты с теми самыми красными бантами. Но рядом с царём продолжал стоять грозный Пилипенко. К нему подошёл унтер.
– А ты, братец, теперь свободен.
– А я не желаю увольняться! – заявил тот.
– Иди ужо, – попросил один из солдат.
На что Пилипенко ответил в рифму:
– Лети ужо! – и отбросил его на несколько метров. Другие в испуге отступили.
Унтер, которого можно было принять за их командира, согласился на компромисс:
– Да пусть он… до Царского Села сопровождает. Там разберутся.
Николай слегка поклонился провожавшим его солдатам и офицерам и вышел из зала. За ним Пилипенко и только потом новая охрана.
Акт отречения привёл Ставку в шок и ступор. Начальник службы связи Ставки генерал Сергеевский был в аппаратной, когда в Могилёве поползла телеграфная лента. Ленту принимал великий князь Сергей Михайлович. Читая её, он не сдержался и воскликнул:
– Господа офицеры, царь отказался от престола в пользу Михаила. Вот так фокус!
Генерал Алексеев тут же распорядился послать во все штабы фронтов приказ немедленно готовить армию и население в прифронтовой полосе к присяге на верность новому Всероссийскому императору Михаилу Второму. Однако его одёрнул великий князь Сергей Михайлович.
– Согласно Своду законов Российской империи основанием для принесения присяги является Манифест лица, вступающего на престол, – напомнил он.
И все стали ждать Манифеста от Михаила Александровича.
Как только Марии Фёдоровне сообщили, что в Петрограде то ли переворот, то ли какая-то революция, а её сын подписал акт об отречении, она выехала из Киева в Могилёв, в Ставку, даже не задумываясь об опасностях, которые могли подстерегать её в это неспокойное время. Присутствие рядом могучего Ящика укрепляло эту хрупкую, не поддающуюся наступающей старости женщину. С ней поехал и великий князь Александр Михайлович.
Ники она застала в его кабинете-вагоне. А в коридоре вагона встретились два гиганта – Пилипенко и Ящик. Они крепко обнялись.
– Я знаю, как тебе тяжело, – сказала просто, но прямо из сердца Мария Фёдоровна сыну. – Ты решился на такой шаг…
– На всё воля Божья…
– Что ты думаешь о Михаиле? – Мария Фёдоровна не очень-то верила, что власть легко перейдёт от брата к брату.
Николай подтвердил её опасения:
– Надеюсь, в этот раз он поступит благоразумно… Я отправил ему телеграмму поддержки…
– Я буду молиться о вас… – со слезами на глазах сказала Мария Фёдоровна.
– Как ты на это решился? – не унимался великий князь Александр Михайлович, который сопровождал её.
– А что мне оставалось делать? Вокруг никого. А как тебе такие письма, Сандро? – Николай Александрович положил на стол телеграмму от дяди, великого князя Николая Николаевича, ещё вчера главнокомандующего русской армией, в которой он поддерживал отречение… – уж если этот… Выходит, Романовы предали первыми… Армия… Я один, Сандро. У меня остались только Аликс и дети…
Александр Михайлович тяжело вздохнул – действительно, налицо было предательство самых близких…
К дому Путятиных на Миллионной в Петрограде, где проживал в эти дни великий князь Михаил Александрович, подъехали сразу несколько пролёток и моторов. Он ждал их с 6 утра, после звонка из Думы, но приехали они уже ближе к полудню.
Из нескольких машин вышли депутаты. Среди них Милюков, князь Львов, Керенский и другие. Дверь им открыл Николай Николаевич Джонсон. Чуть позже приехал и Родзянко.
Почтительные, но несколько смущённые депутаты выстроились полукругом вокруг Михаила Александровича и Джонсона.
– Господа, благодарю вас за подробный доклад о ситуации в столице и в Москве, – приветствовал их Михаил, которому только что рассказали, как тяжело сохранять порядок и покой в столицах. – Я готов рассмотреть предложение председателя Думы Михаила Владимировича об Учредительном собрании. Прошу вас немного подождать, мы посовещаемся.
– А почему не при всех?! – начал истерику Керенский.
Михаил посмотрел на него с иронией.
– Не волнуйтесь, Александр Фёдорович, моя жена в Гатчине и в совещании участия принимать не будет.
Эти слова заметно успокоили нового министра юстиции.
Михаил, князь Львов и Родзянко ушли в соседнюю комнату.
Там и состоялся их короткий разговор, в котором Львов и Родзянко, во-первых, убеждали великого князя, что не могут гарантировать безопасность его семье и семье Николая, что лучше было бы написать акт о «непринятии власти», а решение передать Учредительному собранию, то бишь народу в его лице, и уже от лица народа получить эту власть.
Керенский заметно успокоился, но тем не менее всё время их отсутствия нервно расхаживал по комнате, что-то бормоча себе под нос, словно репетировал важную речь.
Он не знал, что в соседней комнате вполголоса, почти перебивая друг друга Родзянко и Львов убеждали великого князя, что отречение в пользу Учредительного собрания это формальное отречение, и даже не отречение вовсе, а легитимная передача власти через представительство народа новому монарху, который будет служить России совместно с народным представительным органом. Напоминали даже о 1613 годе, когда народ полз на коленях к Ипатьевскому монастырю умолять Михаила Фёдоровича вступить на престол. И произошло это после Собора, а это, как-никак, тоже представительный народный орган власти. А Михаил Александрович в тот момент думал, что ему просто не на кого опереться, кроме разве что верного Джонсона… Теперь и он понял, что такое одиночество монарха…
Тройка совещавшихся вернулась через четверть часа. Михаил с ходу обратился к депутатам:
– Я посчитал необходимым поддержать мнение председателя Думы и передаю власть Временному правительству до созыва Учредительного собрания, чтобы народ мог выразить своё мнение…
Керенский вдруг воскликнул вдохновенно:
– Ваше Высочество! Вы благородный человек!
Никто подобного от Керенского не ожидал. Михаил, не обращая внимания на его восторг, продолжил:
– Нужно составить грамотный текст отречения.
– Мы привезли с собой двух юристов, если позволите, они войдут и на месте составят текст, – сообщил Львов.
– Да, конечно.
В гостиную вошли два юриста, которые до сих пор топтались в передней. Теперь они деловито уселись за стол и тут же стали писать. Складывалось впечатление, что текст они уже знали наизусть. Между тем, Михаилу умышленно не передали телеграмму Николая, отправленную ещё из Ставки:
«Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники».
– Особо благодарим вас, Ваше Высочество, что вы уговорили офицеров и солдат, верных вам, не защищать Зимний дворец и избежать кровопролития, – снова включился Керенский.
– Надеюсь, что и вам это будет удаваться… – вздохнул Михаил Александрович.
– Готово, – сообщили бойкие юристы.
Михаил взял лист и внимательно, подчёркнуто неторопливо прочитал текст. Так же неспешно подписал текст отречения под аплодисменты депутатов.
Когда депутаты победно удалились, Джонсон налил себе и несостоявшемуся монарху по рюмке водки.
– Считаю необходимым вывезти семью Николая Александровича и вашу семью к Георгу, – сказал Джонсон, поморщившись после выпитой рюмки. – Я уже переговорил с Бьюкененом. А он, в свою очередь, с Георгом.
– Ники вряд ли захочет покидать Россию, – констатировал Михаил. – Попросится в Ливадию. Он наивно верит в народную любовь, которая, несомненно, есть. Но… над народом всегда появляется коварное меньшинство, которое путём либо посулов, либо террора заставляет народ жить по своим законам и правилам. А Джорджи… Георг, скорее всего, побоится…
– Тем не менее я жду ответа от Бьюкенена…
Когда Алёша впервые после кори вышел на прогулку в парк, его сопровождали матрос Деревенько и сестра Ольга. Он браво шагал чуть впереди и на аллее столкнулся с группой солдат и матросов из караула. Они не преминули посмеяться над бледным, ещё не совсем оправившимся цесаревичем.
– Ну что – теперь царей у нас не будет, заживём! Слышь, царевич?
Захохотали.
– И как вы заживёте, братцы? – вроде бы наивно спросил Алёша.
Те растерялись. Ответа у них явно не было. Ни своего, ни распечатанного во многих агитках, потому тянули «э», «мэ», «ну, так»…
И тут Алексей, широко улыбаясь, вдруг крикнул:
– Христос воскресе, братцы!
Те чуть ли не по стойке смирно в голос машинально ответили:
– Воистину воскресе!
Алёша победно развернулся и направился в сторону дворца. Ольга схватила его за руку. Но в этот момент он услышал за спиной голос Деревенько:
– Слышь, царевич, я ухожу со своими. А царём тебе уже не быть.
– Ты чего, дядя Андрей? Что я тебе плохого сделал? – удивился Алёша.
– Да вся ваша порода – тьфу!.. – смачно сплюнул себе под ноги Андрей Еремеевич под ухмылки будущих соратников. – И ты… змеёныш… За сундуком своим позже вернусь! Приглядывай там за ним. Зря что ли сопли тебе стока лет вытирал.
У Алёши к глазам подступили слёзы, но он сдержался.
– Оля, за что он так? – спросил он сестру.
– Сейчас такое время, что бесы каждого выходят наружу. Зато теперь мы точно будем знать, сколько настоящих людей нас окружали, – спокойно ответила великая княжна.
Всю эту сцену из-за чугунного забора наблюдал Орлов, одетый, как путиловец. Только «бродившие» по щекам желваки могли выдать его отношение к омерзительной сцене предательства.
Войти с помощью соц. сетей: