Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
В конце декабря 1916 года в квартире князя Львова собрались политики и думцы разных масштабов и сословий. Главными среди них были Гучков, князь Львов, председатель Думы Родзянко, кадет Милюков, депутаты Терещенко и Некрасов, тифлисский городской голова Хатисов.
– Я полагаю, наступило решающее время, – твёрдо отбъявил Гучков. – Нам надо срочно ставить вопрос об отречении Николая, возможном регентстве Николая Николаевича, переговоры с которым будет вести Александр Иванович Хатисов.
Хатисов встал и картинно всем поклонился.
– При этом, – продолжал Александр Иванович, – мы потребуем создания ответственного министерства. Временное правительство возглавит Георгий Евгеньевич, – Гучков кивнул на князя Львова.
Львов, в отличие от Хатисова, лишь чуть приподнялся.
– Мы слышали, Александр Иванович, что вы готовы и к более крайним мерам? – спросил Терещенко выступавшего.
– Да… Но надо обойтись без кровопролития, – добавил Некрасов. – Нам нужно просто загнать царский поезд на одну из глухих станций, изолировать его и… принудить подписать акт об отречении.
Гучков, который хотел было поморщиться от слов размазни Некрасова, вдруг резко изменился в лице:
– Замечательная мысль!
Львов только крякнул.
– Предлагаю проголосовать за оба варианта! – скомандовал-предложил Гучков.
Все опасливо переглянулись, но стали поднимать руки. Львов поднял последним.
– Ну что, Александр Иванович, теперь дело за вами, – обратился напоследок Гучков к Хатисову.
Уже спустя несколько дней в штабе Кавказского фронта тифлисский городской голова Александр Иванович Хатисов несмело убеждал и уговаривал великого князя Николая Николаевича, предлагая ему возможное регентство.
– Ваше Императорское Высочество – это решение вынесено высочайшим собранием ведущих политиков России!
– И куда они хотят её завести? На Голгофу? – иронично вскинул брови генерал.
– Кроме того, это нижайшая просьба к вам выступить спасителем отечества, – Хатисов не чувствовал прохладного, даже пренебрежительного отношения дяди царя к их затее.
– Иудой? И это во время войны? И, кстати, во время наших побед на Кавказе, – прищурился великий князь. – Вообще-то по всем правилам мне надо арестовать вас и всех заговорщиков!
– Ваше Императорское Высочество, речь идёт о переходном периоде, будет создано ответственное министерство, временное правительство… Вы же понимаете необходимость перемен! – чуть не плакал, умоляя, Хатисов.
– Необходимость понимаю, но в предательстве не участвую! – твёрдо отрубил Николай Николаевич. – Это моё последнее слово. Львову так и передайте… Да… – он снисходительно посмотрел на провалившего свою миссию тифлисского главу. – Доносить не побегу. Но попомните мои слова, Александр Иванович, добром это не кончится… Таким, как Гучков, этого не понять до тех пор, пока их самих не смоет грязная волна революции.
До сих пор непонятно, почему Николай Николаевич не арестовал Хатисова здесь же и не доложил племяннику о готовящемся заговоре. Возможно, бывший главнокомандующий русской армией всё же видел себя во главе армии и не только – его тщеславие могло подсказать ему мысли и о престоле, пусть даже регентом. И он смутно надеялся, что власть сама упадёт ему в руки…
Высокий, сухопарый великий князь Николай Николаевич встал, завис над Хатисовым, вперив в него свой привычный, слегка презрительный взгляд, давая понять, что тому лучше уйти. Николай Николаевич не был великим стратегом, не очень-то любил царственного племянника, но играть в заговор ещё попросту и опасался. Есть в России места и подальше, и похолоднее Кавказа. Для него же было достаточно быть победителем в этой войне. Поэтому те, кто рассчитывал на его болезненное честолюбие, обманулись.
Ополченцы и новые мобилизованные прибывали в армию уже распропагандированными. Вояки они были никудышные. И только в армиях Брусилова их быстро приводили в разум. Возможно, уважение к генералу располагало к этому или то, что он не придавал никакого значения политике и умел говорить с нижними чинами. А главное, умел поставить службу во вверенных ему частях. Хуже ситуация складывалась на Западном фронте и ещё хуже – на Северном, который был близок к столице. Там уже среди офицеров открыто ходили слухи о заговоре в Доме Романовых. Хотя могли ли считаться офицерами прошедшие ускоренные курсы мещане, землемеры, учителя, студенты, которые ещё вчера бегали с лозунгами «Долой войну», «Долой самодержавие»? А тут ещё семимиллионным тиражом на фронт прислали речь Милюкова в Думе, и она не только шла на самокрутки, её читали. Армия стала на глазах разлагаться… Страна держалась на триедином «за веру, царя и отечество», но от веры отходила всем народом всё дальше, царя не ругал только ленивый, а за отечество воевать уже никто не хотел. Большевики обещали мир и землю, и два эти слова затмевали всё остальное.
В феврале 1917 года царь был в Ставке, поэтому доклад министра внутренних дел Александра Дмитриевича Протопопова, который во всём старался угождать царице, она принимала у себя в кабинете. С ней были Вырубова и Ден.
– Ваше Величество, слухи о беспорядках в городе преувеличены, – убеждал Протопопов.
– Александр Дмитриевич, но я сама ехала в Царское из Петрограда… В городе толпы… Причём они требуют хлеба! – не выдержала Юлия Ден. – Почему? Неужели в России есть проблемы с хлебом?
– Нет! Что вы?! Запасов достаточно на несколько лет. Но железнодорожные составы почему-то задерживаются на сортировочных станциях, а газеты сеют панику.
– Почему задерживаются? – резонно спросила Ден.
– Говорят, среди солдат петроградского гарнизона ведётся политическая агитация, – вставила Вырубова.
– Да, такие случаи были, но мы их пресекли, – не моргнув глазом, соврал министр.
– Александр Дмитриевич, вы должны понимать, что всё это до первого выстрела, после которого начнётся хаос, – задумчиво напомнила императрица.
– Уверяю вас, Ваше Величество, всё под контролем. В ближайшие дни мы окончательно наведём порядок, обеспечим доставку муки, ликвидируем очереди, арестуем провокаторов.
– Хорошо… Я верю вам, Александр Дмитриевич. Продолжайте вашу работу… – как-то доверчиво, в отличие от своих подруг, сразу успокоилась Александра Фёдоровна.
Протопопов торопливо откланялся.
На улицах Петрограда, мягко говоря, было неспокойно. Это сразу увидели Павел Воронов и Ольга Клейнмихель, приехавшие в город к столичным медицинским светилам после вердикта военно-врачебной комиссии, шагая мимо длинной очереди в хлебную лавку, откуда раздавались недовольные возгласы:
– Когда хлеб будет?!
– Пусть открывают, а то двери разнесём!
– Бабоньки, чем деток кормить? Что же это такое?!
Воронов и Клейнмихель смотрели на всё это с изумлением. На черноморском побережье хлеба было достаточно, как и других продуктов. В поезде и на станциях ничего подобного они не встречали, не ощущали.
У входа в булочную, беспомощно озираясь по сторонам, топтался одинокий околоточный. В толпе, как чёрт из табакерки, появился Альтшиллер. Он негромко, но внятно сообщил недовольным:
– В Германии хлеб по карточкам, вот в Германию ваш хлеб и продают.
Его тут же схватил за грудки огромный матрос:
– Как это в Германию? Мы же с ней воюем?
Альтшиллер спокойно, не растерявшись, пояснил ему:
– Это вы воюете, а они – родственники, забыл?
Матрос неспешно отпустил Альтшиллера и повторил:
– А ведь и то правда – родственники…
– Хлеб-то, небось, точно в Германию везут! – сказал он уже громче.
Толпа мгновенно подхватила:
– Хлеб – немцам, а нам – шиш с маслом!
– Без масла!!!
– Царица-то немецкая!..
И тут женщины вдруг бросились на несчастного околоточного, который не знал, как отбиваться, а мужчины стали ломать дверь лавки. Клейнмихель подхватила Воронова под руку:
– Всё! На вокзал!
– Зачем на вокзал? – удивился офицер.
– Назад, в Крым! – приказным тоном объявила Ольга.
– Я не могу, я давал присягу! – вспомнил Воронов.
– С твоим больным сердцем ты ничем не поможешь. Ты прошёл комиссию. Здесь начинается настоящий бунт! На вокзал… – и буквально потащила его под руку по улице.
Позади уже бушевала толпа. Околоточного уронили на стылую мостовую, пинали и плевали на него. Рассыпалась на мелкие осколки витрина булочной, а вслед за ней были выбиты двери. Где-то в конце улицы наконец-то показался казачий разъезд и раздался первый выстрел. Пока – в воздух.
Наверное, это нужно считать совпадением, но 22 февраля 1917 года гостиницу «Франция» на Большой Морской в Петрограде как по команде покинули миссии союзников во главе с лордом Мильнером. Примечательно, что незадолго до этого Мильнер поставил задачу послу Британии Бьюкенену выяснить количество войск Петроградского гарнизона и их качественное состояние. И Бьюкенен доложил ему: «250 тысяч запасников, которые не хотят на фронт». Четверть миллиона вооружённых недисциплинированных людей в столице! Тоже совпадение… И, наверное, совпадение, что миссии уехали 22 февраля, а 23-го в столице начались беспорядки, в которых свою печальную миссию сыграл тот самый гарнизон. К совпадениям можно также отнести и тот факт, что в этой же гостинице жил и вёл свои дела шеф немецкой разведки в России Зигфрид Гей…
Из тех, кто был в те дни с императором, реальную картину ему доносил только Орлов. Были вести от Спиридовича из Ялты, которому докладывали его старые агенты, он и написал Орлову, чтобы тот довёл до императора реальное положение дел, от которого последний был далёк.
Вот и сейчас Орлов, вызывая явное недовольство царя, докладывал:
– Ваше Величество, ситуация в столице становится угрожающей. После того как солдаты запасного полка застрелили поручика, пути назад у них нет. Перестрелки становятся обычным делом. Это даже не 1905 год, это куда хуже! Они не просто его застрелили, теперь они подначивают соседние части.
Николай Александрович нервно расхаживал по кабинету, но говорил, как всегда негромко, сдержанно:
– Но Протопопов и Александра Фёдоровна сообщили, что всё под контролем и скоро всё уляжется.
– Я больше верю Спиридовичу и его проверенной агентуре…
Государь остановился, пронзительно посмотрел на ротмистра и вдруг спросил:
– А как бы вы поступили, Арсений Андреевич?
Орлов сначала оторопел, не царю было у него спрашивать, но быстро пришёл в себя и ответил:
– Считаю неотложным снять с фронта верные части, особенно георгиевские и казачьи полки, и вести их на Петроград…
– Сейчас? Когда они так нужны здесь? – вскинул брови император.
– Там они нужнее, государь, – уверенно ответил Арсений. – Боюсь, потом им просто не дадут войти в город. Там уже создали какой-то Временный комитет Государственной Думы, а социалисты – Петроградский совет. Делят власть. Но более всего я переживаю за Александру Фёдоровну и детей.
– Мне самому надо ехать туда… – пока ещё нерешительно сказал Николай Александрович. – Дети больны. Корь… Бог только Марию миловал…
– Только с верными полками, – напомнил Орлов.
– Пусть Воейков и Граббе готовят литерные, – приказал государь.
– Только с верными полками! – это вошёл Татищев. – Только с войсками, Ваше Величество!
– Поддерживаю… – присоединился князь Долгоруков.
– Готовьте литерные! – повторил команду император.
– Слушаюсь! – покорно козырнул Орлов.
Что бы ни говорил Протопопов, но 27 февраля разъярённые солдаты и матросы попытались через ворота ворваться в дворцовый парк в Царском Селе. Их едва сдерживала небольшая команда Конвоя, которая уже была готова открыть огонь. На аллеи выкатились пулемётные команды. Из-за литой вязи забора раздавались крики:
– По своим палить будете?!
– Что, не слышали? Весь Питер уже восстал!
– Нас Петросовет прислал!
– Вынужден буду отдать приказ, – твёрдо сообщил бунтовщикам прапорщик, стоявший во главе команды.
Императрица, увидев в окно противостояние, спешно набросила на себя пальто и, глянув на остриженных больных детей, кинулась на улицу со словами: «Надо не допустить кровопролития!».
– Я с тобой, мама! Я их остановлю! – решимость Марии была такова, что мать с ней спорить не стала.
Обе устремились вниз.
Бледная и похудевшая Татьяна подошла к окну, чтобы видеть, как будут развиваться события. Ольга сидела у постели Алёши, держа его за руку.
– Если будут убивать, главное, чтобы недолго… – тихо сказал вдруг Алёша. Ольге в этот раз не показалось странным, что он уже не в первый раз высказывает такую печальную мысль.
– Ну что ты, Алёшенька, всё будет хорошо, – как-то неуверенно попыталась успокоить брата Ольга. – У нас замечательная охрана.
В комнату вошёл матрос Седнёв:
– Можно я побуду с вами?
– Мы будем вам благодарны, Иван Дмитриевич, – кивнула Татьяна.
– Нагорный пока на входе остался… – сообщил Седнёв.
– А где дядя? Где Деревенько? – спросил Алёша.
Седнёв опустил глаза:
– Он тоже пошёл разговаривать с этими бунтовщиками…
В это время к воротам уже подоспели императрица и Мария.
– Остановитесь! – задыхаясь от быстрого шага, крикнула императрица. – Русские не должны стрелять в русских! Что происходит?
– Происходит революция, госпожа Романова! – нагло ответил Александре Фёдоровне командир в кожаной куртке и без воинских знаков различия. – И нам приказано арестовать вас и содержать во дворце до особого распоряжения.
– Как же так, братцы? Как же вы можете? С женщинами и девицами воевать пришли? – обратилась, минуя его, к солдатам и матросам Мария.
И те, как уже случалось не раз, вдруг почувствовали в ней свою.
– Сама кто будешь? – спросил у Марии пожилой солдат.
– Мария я.
– Маша, стало быть? Во дворце служишь?
– Я России служу, а вот вы, братцы, кому теперь служите?
Бунтовщики растерялись, замялись. Их командир понял, что нахрапом ворота не взять, тем более что в парк уже подтянулись ещё несколько отделений Конвоя.
Комиссар и прапорщик отошли в сторону и, оставаясь по разные стороны чугунной решётки, довольно долго пытались о чём-то столковаться. Затем прапорщик вернулся к императрице.
– Ваше Величество, решили, что они будут нести охрану по внешнему периметру, а мы внутри. Но… их караулы будут вместе с нашими совершать обходы и в парке. Во дворец они не войдут, – пообещал он.
Императрица перекрестилась, перекрестила тех и других солдат:
– Храни вас Бог.
Повернулась и под руку с Марией пошла во дворец.
От толпы солдат-бунтовщиков отделился Деревенько, шагнул в калитку забора, сказал, обернувшись:
– Я скоро…
Александра Фёдоровна его слов не слышала, она хвалила Марию:
– Какая ты у меня смелая, Маша. И ведь нашла правильные слова.
Мария на это только пожала плечами: привычное дело.
В своём кабинете в поезде император нервно мял в пальцах папиросу. Ему докладывал Воейков:
– Дорога перекрыта бунтовщиками, Ваше Величество.
– Конвой не может разогнать бандитов? – искренне удивился Николай Александрович.
– Там более полка, – сообщил из-за спины Воейкова дежурный офицер. – Хоть и не фронтовые, но при артиллерии. А командует ими кадровый офицер, – со стыдом за коллегу он опустил глаза.
– Обратно! В Ставку! Снимем с фронта войска! – император пожалел, что сразу не послушал Орлова.
– Там… – Воейков даже сжался, – тоже перекрыли.
– Есть сведения от генерала Иванова? – с надеждой спросил император.
– Он достиг Царского Села, – доложил Воейков, – но многие части, вверенные ему, не дошли до города, некоторые были даже разоружены революционными комитетами. Все… все только и говорят о необходимости переговоров с Временным правительством.
Царь, сломав папиросу, вынужден был признать:
– Я готов к этим переговорам.
– Генерал Иванов провёл зачистку станции «Дно» от сомнительных элементов. Там два верных батальона. Туда прибудут три каких-то депутата от какого-то Родзянко… – Воейков, разумеется, знал, кто такой Родзянко, но сказал именно так, подчёркивая его ничтожность.
Николай как во сне повторил:
– От какого-то Родзянко.
За спиной Воейкова появился Орлов.
– Ваше Величество, неудача генерал-адъютанта Иванова связана и с тем, что генерал Алексеев разослал по штабам телеграммы, суть которых сводится к необходимости охранения порядка и сотрудничества с Временным правительством.
Император посмотрел на ротмистра затуманенным взглядом:
– Кругом предательство, трусость и обман…
– И вот… – Орлов протянул в купе руку с лентой, – телеграф от великого князя Михаила Александровича.
Николай Александрович развернул ленту и прочитал вслух: «В столице большие беспорядки, убит своими солдатами полковник Экстен, перестрелки между войсками и полицией, лейб-гвардия стреляла по городовым. Нужно снять всех министров и начать работу с Думой. Львов и Родзянко пытаются поддержать порядок. Михаил».
Он достал новую папиросу, закурил и, лишь выпустив клуб дыма, сказал:
– И Михаил… Какое-то Временное правительство. За что оно может отвечать? За время? А кто будет отвечать за Россию?
По привычке, чтобы сохранить самообладание, стал смотреть в вагонное окно. Поезд еле двигался. За окном расплывались серость и безвестность… В этот момент он вспомнил неоднократные предупреждения Спиридовича и других о заговоре, а уж Аликс не раз говорила ему, что и его «верный Николаша», когда припечёт, если и не станет открытым изменником, то соглашателем – несомненно.
А за окном проплывала подмороженная и, казалось, спящая Российская империя в её последние часы…
Генерал Рузский стоял за спиной телеграфиста и диктовал ему: «Да, у них дорога только на Псков». Он вёл переговоры с председателем Государственной Думы Родзянко уже не первый час. За спиной у Родзянко стояли князь Львов и Гучков, которые контролировали каждое его слово. Родзянко подробно, не жалея рук телеграфиста, описывал хаос в Петрограде. Объяснял, почему не может приехать к государю, как тот желает. В конце концов под давлением Гучкова он заговорил о главном: создания ответственного министерства будет уже недостаточно, речь идёт о ненависти лично к императору, поэтому необходимо требовать его отречения в пользу Алексея при регентстве Михаила Александровича. На что Рузский продиктовал уже составленный им текст отречения Николая Александровича.
Ещё 24 февраля царь распустил Думу и Совет министров во главе с Голицыным, но теперь это не имело никакого значения. Напротив, мятежники кричали о том, что подчиняются Думе. А Дума не самораспустилась, а создала Временный комитет Государственный Думы в качестве руководящего революционного органа. «Дозревал» и Петросовет, который тоже претендовал на власть. Впрочем, император мог назначить новое правительство в любом другом городе – в той же Москве, но почему-то этого не сделал… Может быть, потому что семья, больные корью дети были рядом с Петроградом, в Царском Селе и в любой момент могли стать заложниками или даже быть убиты. Если сложить вместе воспоминания участников и свидетелей тех событий, то единой картины, даже калейдоскопической, не получится. Каждый из них либо придавал своим действиям судьбоносное значение, либо старался оправдать свои трусость и предательство.
Тому же Рузскому приписывали диаметрально противоположное: от вежливого разговора с императором до выкручивания государю рук с требованием подписать отречение. Но, скорее всего, именно положение семьи, находившейся в реальной опасности, повлияло на его решение. Он взял у Рузского сутки на обдумывание манифеста, а генерал, в свою очередь, ждал себе в помощь депутатов Гучкова и Шульгина. Последний числился ярым монархистом, но вот и ему показалось, что революцию может остановить только отречение.
Генерал Рузский, который не слыл стратегом, а в самые сложные моменты на фронте вдруг заболевал и покидал сложные участки, передавая их другим, в этот день, возможно, почувствовал себя спасителем России. Впрочем, до него себя таковыми считали убийцы Григория Ефимовича Распутина. Несмотря на то, что император не раз сам возвращал его на ведущие должности и награждал, Рузский испытывал к нему чуть ли не пренебрежение, а после разговора с Родзянко ещё больше распалился. По мнению генерала, он участвовал не в измене, а отстранял от власти слабого и никудышного главнокомандующего, спасал родину. Именно с такими мыслями Николай Владимирович Рузский, позабыв о присяге, направлялся на станцию встречать царский поезд. В кармане у него лежал написанный карандашом от руки манифест отречения… Понимал ли он незаконность такого отречения? Император понимал… Вероятно, он согласился подписать его сначала в пользу Алексея, а потом Михаила, но позже надеялся вернуться в Ставку и обратиться к верным войскам. О заговоре генералов ему было ещё не известно…
– Во всём виноваты такие, как вы, окружившие государя, отгородившие его от реальных событий, от правды, – сказал генерал Рузский встречавшему его Воейкову, но, скорее всего, это было сказано для самооправдания…
Сказать, что в эти дни Анна Орлова волновалась, значит ничего не сказать. Она места себе не находила. От Арсения не было никаких вестей. Из отрывочных сведений, получаемых из Зимнего в Петрограде и Александровского в Царском Селе, она знала, что и от государя тоже нет никаких сведений. А поскольку дворец в Царском Селе был окружён странными, точнее говоря, весьма агрессивными военными, попасть она туда не могла и не имела связи и с Анной Александровной.
Утром 27 февраля она увидела, как у их дома остановился мотор, и обрадовалась, подумав, что приехал Арсений, но из машины вышли люди в кожаных куртках и военной форме без знаков различия. Ей даже показалось, что среди них она заметила девушку из кондитерского магазина, но Анна не была в этом уверена. Ещё и потому, что немногие девицы переодевались тогда в мужскую одежду.
Беспокойство её нарастало, и тревога повела её в тот день к Зимнему дворцу. Однако даже подойти к нему не получилось. Анна перехватила пару газет у мальчишек-разносчиков, но только ещё больше взволновалась от тревожной, прерывистой хроники с улиц столицы.
Полиция не давала толпе пробиться к Зимнему дворцу. В полицейских бросали камни и обидные слова. Один из городовых в ответ на попавший в него булыжник выстрелил в толпу из револьвера. Тогда подхорунжий из приставленных к ним казаков, полный георгиевский кавалер, выехал из общего строя и со словами: «Что ж ты по народу!» зарубил полицейского шашкой. Началась общая сумятица. Толпа отступила, откатилась, потому что полицейские и казаки стали стрелять друг в друга.
Странные действия предпринял командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов – он стянул верные войска к центру города, вместо того чтобы вывести их на окраины, сконцентрировать в нужных точках и сдавить мятежников. Как могло прийти на ум собрать в городе 150 000 запасников, которые даже близко не представляли собой регулярной армии, не желали ехать на фронт, а потому быстро переходили на сторону восставших и убивали своих офицеров, тем более что офицеров там было по одному на тысячу солдат! Полиции и жандармам унять эту огромную армию было уже не по силам. И женские вопли «Хлеба!» на улицах вдруг сменили крики тридцати тысяч уволенных Путиловым рабочих «Долой войну!» и «Долой самодержавие!». Так неожиданно для заговорщиков побеждала так называемая февральская революция… Пролилась первая кровь. Сначала убили полицейского, потом одного за другим стали убивать офицеров…
Преподаватель Николаевского кавалерийского училища полковник Георгий Левенец был заколот штыками в своей квартире. Генералу от инфантерии Александру Чарторыйскому восставшие солдаты отрезали голову.
Ко всему этому следует добавить заговор самих генералов – от начальника Генерального штаба Алексеева до командующих фронтами и армиями. Алексеев был на постоянной связи с Родзянко, который слал ему телеграммы, кратко описывая хаос, творившийся в столице. А над Родзянко нависал Гучков, который и диктовал ему тексты. Те, кто готовили заговор, сами были не готовы к такому резкому развороту событий… Более того, они даже полного отречения императора не ожидали… И трудно было поверить, что Алексеев, который ещё два дня назад убеждал государя остаться в Ставке с войсками и ожидать приезда семьи, теперь держит в своих руках нити заговора и ведёт переговоры с думцами.
Между тем улицами завладели обезумевшие толпы одержимых…
Разгорячённая толпа ворвалась в проходной двор вслед за убегавшим полицейским. Настигли его, сбили с ног и стали бить так, будто это их самый главный враг. Даже женщины били и пинали его, а одна приложила по голове кочергой…
На улицу из подъезда выбежала жена полицейского.
– Что вы делаете?! Остановитесь! – она упала на колени над уже бездыханным полицейским. – Паша, Павел, – приложила ухо к его груди, но в это время женщина с кочергой ударила и её по голове, и жена околоточного так и осталась лежать у него на груди, заливая её своей кровью. Мало кто в этой толпе вспомнил, что ещё вчера они приходили к этому Паше, Павлу за помощью…
Из подъезда выбежал мальчик лет тринадцати.
– Мама! Папа!
Из толпы сделал шаг другой юнец лет пятнадцати, достал из кобуры лежавшего околоточного револьвер, направил на его сына полицейского и хладнокровно выстрелил. Тот упал как подкошенный. Стрелявший же предусмотрительно предложил:
– Надо у него ещё дома посмотреть! Может, там оружие или ещё кто есть?
И его слова возымели действие, несколько мужчин бросились в подъезд, а юнец-убийца с вожделением рассматривал револьвер. К нему подошёл другой подросток.
– Это ещё что, я сегодня видел, как жандарма двумя машинами на куски разорвали!
– Так и мы на Фонтанке двух околоточных в проруби утопили… – похвалился стрелявший.
Одна из нападавших женщин наклонилась, увидела на шее убитой жены околоточного цепочку с крестиком, вероятно, золотую. Небрежно рванула её и положила в карман.
Революция…
Теперь Михаил Васильевич Родзянко шёл по коридору Государственной Думы так, как не ходил и император. Он буквально нёс себя. За ним семенили служащие и просители. Проходя мимо большого портрета царя на лестнице между первым и вторым этажом, Родзянко небрежно указал сопровождавшим: «Снимите немедленно!».
Служащие тут же бросились выполнять его распоряжение. Керенскому, что шёл рядом, Родзянко тоже дал указание: «Да… и начинайте аресты министров».
В это время во дворец торопливым шагом вошёл великий князь Кирилл Владимирович с нелепо смотревшимся красным бантом на лацкане парадного мундира морского офицера с золотыми погонами. Он козырнул – отдал Родзянко честь (видимо, и в буквальном и в переносном смысле) и браво доложил:
– Я и вверенный мне Морской корпус переходим в полное подчинение Государственной Думе и приветствуем революцию.
Родзянко и Керенский слегка опешили.
– Мы рады, что можем опираться на вашу воинскую часть. Кстати, охрана Думы, с нашей точки зрения, недостаточна, – видимо, эта мысль пришла им в головы именно по случаю появления в Думе представителя Дома Романовых. – Вы готовы привести сюда ваших матросов?
– Несомненно, – ответил Кирилл. – Они уже со мной. Разрешите приступить немедленно?
– Да, конечно… – Керенский всё не мог прийти в себя – представителей Дома Романовых на стороне революции он увидеть в первый же день не ожидал.
Кирилл по-деловому устремился к выходу, словно мичман, получивший приказ от адмирала. Его сопровождали удивлённые взгляды Родзянко и Керенского. В это время за их спинами уже снимали портрет императора.
Александр Фёдорович Керенский оглянулся на образовавшуюся пустоту на стене, возможно, представил себе на этом месте свой портрет, но Родзянко упредил его грёзы.
– Что сюда повесим? – спросил он.
Находчивый Керенский сразу выпалил нужный ответ:
– Зеркало, революция должна видеть себя в лицо!
Он посмотрел на Родзянко, которому такое решение понравилось.
В кабинете кайзера Вильгельма навытяжку стояли полковник Николаи и Фридрих Гемпп.
Вильгельм, глядя на стопку газет с сообщениями о событиях в России, констатировал:
– Ну что ж, господа, я вынужден признать: что не ожидал, что ваша работа окажется столь результативной. Боюсь, моего кузена теперь могут даже арестовать…
– Ваше Величество, должен вам сообщить, что здесь потрудились и наши английские коллеги, – позволил себе ехидную улыбку Николаи.
– Англичане? А им это зачем? Они же союзники? – притворно удивился кайзер.
– Англичанам нужны союзники, а не победители, которые потом будут диктовать условия и с которыми ещё и делиться придётся.
Вильгельм с хитрой ухмылкой согласился:
– Да, это старая английская политика. Ну что ж, зато нам это позволяет готовить большое наступление на Востоке.
Николаи несколько напрягся:
– Полагаю, Ваше Величество, нам следует немного подождать, когда русская армия начнёт окончательно разлагаться и разваливаться. Тогда мы сбережём тысячи жизней немецких солдат.
– Совершенно замечательное предложение, – вроде бы и согласился Вильгельм, – но планы операций разрабатывать мы уже начали. Особенно в направлении Украины и Петрограда. Благодарю вас за доклад, господа, вы будете представлены к высоким наградам.
Офицеры откланялись.
В царский вагон поднялся озабоченный генерал Рузский. Небрежно отодвинул Пилипенко, который стоял на карауле рядом со входом в вагон-кабинет императора, вошёл туда без разрешения, не представившись, и нагло уселся напротив императора.
Николай Александрович, который в это время пил чай, с ироничной грустью спросил:
– Вы с докладом, генерал?
Рузский едва сдержался, потому что чувствовал себя хозяином положения.
– Ваше Величество, если в Пскове мне ещё как-то удаётся сохранять порядок, хотя повсюду создаются революционные комитеты, то в столице полный швах. Родзянко сообщил. Надвигается хаос! – напыщенно возвестил он.
Николай пододвинул к нему лист бумаги.
– Я подписал указ о создании ответственного министерства, о котором просила Дума. За собой оставляю командование армией и министерством внутренних дел.
Рузский даже не взглянул на этот документ.
– Я думаю, Ваше Величество, этот указ опоздал как минимум месяца на два. Я, конечно, немедленно перешлю его Родзянко, но боюсь, что даже гарантию безопасности литерных поездов «А» и «Б» я обеспечить не в силах, – и тут же достал из второй папки ещё один лист.
Дело в том, что ночью на генерала уже кричал Родзянко, требуя манифеста об отречении в пользу Алексея. Разумеется, больной подросток, лишённый реальной власти, всех заговорщиков устраивал.
Николай быстро пробежал его глазами.
– В пользу Алексея при регентстве Михаила, Временное правительство, премьер – князь Львов… Скажите, генерал, за что могут отвечать временные люди?
– Мы постараемся, чтобы в правительство вошли лучшие люди России, – пояснил генерал.
– И вы полагаете, этим всё кончится? – государь закурил, вопросительно глядя на генерала, который и сам понимал, что анархию одним указом не свернуть.
Теперь Рузский не посчитал нужным сдерживать себя:
– Неужели вы не понимаете, что сейчас вы находитесь в очень опасном положении? Царскосельский дворец окружён солдатнёй и матросами. Что у вас есть, кроме Конвоя? Даже Граббе уже бежал…
В это время стали приходить первые телеграммы. Командующие фронтами «умоляли» императора отречься в пользу Алексея при регентстве Михаила «ради блага России». Сначала от генерала Эверта, затем от Сахарова, потом от Брусилова, отчего Николай Александрович заметно погрустнел, но окончательно сломили его две – от генерала Алексеева и бывшего главкома великого князя Николая Николаевича. Последнюю телеграмму он перечитывал три раза. Такой измены он не ожидал. Наконец император поднял глаза на генерала Рузского.
– А ваши войска? – чуть прищурился царь, напоминая своему генералу о долге.
– Если мы выдвинемся в сторону Петрограда, то уже через несколько вёрст половина полков будет распропагандирована, остальные просто не станут стрелять по своим, – холодно ответил Рузский и повысил голос: – Вы должны подписать акт, пока ещё и это не поздно!
Генерал резко пододвинул текст отречения к Николаю Александровичу. Даже нагло взял его за руку, пытаясь положить её на этот лист. Не вышло…
Николай, снова глянув на него, горько усмехнулся:
– У вас в штабе не нашлось чернил, что вы написали текст моего отречения карандашом? И вы полагаете, этот документ будет законным?
Рузский был холоден.
– Полагаю, завтра это не будет иметь никакого значения.
– Хорошо, я подумаю до завтра.
– Да уж, подумайте, Ваше Величество. А пока к вам приехали депутаты Гучков и Шульгин. Для переговоров.
– Даже Шульгин? – удивился император.
– Вы их примете? – вопросом ответил Рузский.
– Да, конечно.
– Тогда я пойду приглашу их.
Гучков и Шульгин выглядели, как три дня не спавшие и не евшие студенты, а не как депутаты Государственной Думы. Небритые и неумытые, они сидели в купе императора напротив него, глотая чай и старательно сдерживая себя, чтобы не схватить с тарелки приготовленные для них бутерброды.
– Василий Витальевич, вас все знают как убеждённого монархиста. Как же вы тут, в одной компании с господином Гучковым? – не стесняясь последнего, спросил царь Шульгина.
Шульгин немного смутился.
– Ваше Величество, именно сохранение идеи монархии вынудило меня ехать к вам с этим обращением.
– Вы считаете, что дело только во мне? Уйди я в сторону, и всё наладится? Неужели вы так наивны?
– Просто иного пути я сейчас не вижу, – Василий Витальевич пытался сохранить лицо и нервно схватил бутерброд.
Николай Александрович посмотрел в окно и задумчиво резюмировал их короткий диалог:
– Я уже сказал генералу Рузскому, что решение будет завтра. Приходите завтра, к двум часам… И если бы Россия обошлась только этой жертвой, я, не раздумывая, пожертвовал бы собой… Завтра, к двум часам, – глухо повторил император.
Депутаты встали и откланялись.
В ночь с 1 на 2 марта 1917 года император долго сидел в задумчивости над листом бумаги с пером в руке. Потом заметил на столе карандаш, с усмешкой взял его в руки и стал писать акт об отречении. Устало откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.
Российская империя умирала в этом вагоне, как во сне… В страшном сне. Николая в его гулком одиночестве посещали странные видения…
Он посмотрел в мутную мартовскую ночь за окном и вдруг увидел отражение Авеля в вагонном стекле. Император стал всматриваться, и окно точно раздвинулось, превращаясь в келью Авеля. Рядом с Авелем сидел прадед Николай, тогда ещё великий князь Николай Павлович, будущий император Николай Первый. Слышны были их голоса.
– С бунта безбожников начнётся царствование твоё. Враги человеку домашние его… Как отцу твоему говорил, так и тебе повторю. И сыну, и внукам передай. Внук и правнук твои искупителями станут, – вещал Авель.
– Неужто падёт Россия? – вопрошал Николай Первый.
– Пока остаётся Домом Пресвятой Владычицы нашей Богородицы, не падёт. Будет падать и подниматься. Но за предательство Божия Помазанника попустит Господь пришествие на Русь нового Батыя, на этот раз с Запада. Только не будет победы ему…
– Как имя последнего императора, отче?
– Два имени вижу – Алексий и Михаил… – отвечал Авель.
В это время раздался стук в дверь кабинета императора. Видение исчезло. На пороге стоял лейб-хирург Сергей Петрович Фёдоров.
– Вы просили зайти, Ваше Величество…
– Да, Сергей Петрович, мне сейчас, как никогда, необходим ваш совет. Я думаю, вы поймёте, почему я спрашиваю. Насколько неизлечима болезнь наследника? – император даже не заметил, что лейб-медик уже снял с себя золотые погоны с царскими вензелями.
Фёдоров опустил глаза, на которых выступили слёзы.
– Она неизлечима, Ваше Величество, но при должном уходе и заботе Алексей Николаевич может прожить весьма долго. Хотя это зависит от разного рода случайностей…
– Александра Фёдоровна рассказывала мне об этой болезни в их Доме. Знаете, Сергей Петрович, более всего я хотел бы сейчас быть обычным гражданином России. Лишь бы страна добилась победы… Я буду благодарить Бога, если Россия станет без меня счастливой. Поверьте, я бы чуждался политической жизни и отдавал все свои дни семье.
– Я верю, Ваше Величество, но… – задумался доктор, – они уже начали арестовывать верных вам министров, а тех, кто заискивает перед Думой, не трогают. И они не поверят, что вы отошли в сторону ради блага страны, потому как им благородство не свойственно.
У Фёдорова буквально текли слёзы.
– Ради Алексея… у меня не остаётся выбора… – сказал император.
Взял со стола акт об отречении, который завершался словами: «…в пользу наследника Алексея», подумал секунду, зачеркнул их и написал: «…в пользу брата, великого князя Михаила». Снова устало откинулся на спинку сидения. Закрыл глаза.
– Но вы же понимаете, Ваше Величество, что ваше отречение незаконно… – осмелился сказать Фёдоров.
Император, не открывая глаз, ответил:
– Что теперь законно? Понимают ли они?
Фёдоров склонил голову и удручённый, вышел из купе-кабинета. В коридоре на него с тревогой посмотрели Пилипенко и Орлов.
Генерал Корнилов и военный министр Временного правительства Гучков пришли арестовывать государыню. Маленький, чуть сутулый Корнилов браво шагал впереди, Гучков позади. На груди у обоих были огромные красные банты.
– Где бывшая царица?! – гаркнул Корнилов караулу.
Гучков в затемнённых очках мялся за его спиной. Похоже, он, хоть и стал военным министром, боялся своих солдат.
– В столь поздний час Её Величество, скорее всего, почивает, – ответил один из лакеев.
– Не время спать! Разбудите её! – истерично и требовательно прокричал генерал.
Один из лакеев убежал за императрицей.
Через какое-то время она появилась в пеньюаре, исполненная достоинства и спокойствия. Корнилов и Гучков посмотрели на неё сначала с удивлением, а потом с и почтением. Корнилов теперь уже смутился. Она подошла к нему вплотную. Посмотрела сверху вниз.
– Что вам угодно, генерал?
– Ваше Императорское Величество… Вам неизвестно, что происходит в Петрограде и в Царском Селе… Мне весьма неприятно и… очень тяжело вам докладывать, что для вашей же безопасности я принуждён Вас…
– Мне всё прекрасно известно. Вы пришли меня арестовать?
Корнилов заметно сжался. Опустил голову. Он выглядел, как нашкодивший школьник перед мамой. Императрица с иронией посмотрела на его красный бант.
– Так точно.
– Больше ничего? – осведомилась Александра Фёдоровна.
– Никак нет. Ничего.
Александра Фёдоровна с достоинством развернулась и направилась в свои покои. Корнилов немного опомнился. Взглянул на офицеров и солдат караула, понял, что они смотрят на него с усмешкой и даже с презрением. Резко развернулся и чуть не сшиб Гучкова по пути к дверям. Тот тоже спохватился и ринулся следом.
Войти с помощью соц. сетей: