5

Фридрих Гемпп прибыл к Вальтеру Николаи с тревожным докладом:

– Агентура докладывает, что английская разведка и русские князья готовят убийство Григория Распутина. Нам необходимо предупредить его, господин полковник.

Николаи какое-то время молчал, прохаживаясь по кабинету, на лице его отражалась целая гамма чувств. В какой-то момент Гемппу и самому показалось, что они вдвоём держат в руках судьбы мира, и Николаи укрепил его в этом убеждении:

– Нет, Фридрих, теперь, чем хуже, тем лучше. После мы просто известим императорский дом об участии англичан, чем обеспечим их недоверие к ним. Этого, впрочем, у некоторых русских и так хватает. Продолжайте акции по нашему плану. Кстати, деньги для русских социалистов готовы.

– Я понял, господин полковник, и подготовлю все нужные встречи для передачи средств, – Гемпп мгновенно включился в новую шахматную партию, а жертвовать фигурами было для обоих обычным делом. Но его мучил другой вопрос. – Хотя… среди них есть очень мутные люди, от них за версту несёт аферой.

Николаи, улыбаясь, опять же развеял его сомнения:

– Вы же не наивный юноша, Фридрих. Какая революция бывает без дельцов и аферистов? Пусть между собой разбираются сами, а мы будем выполнять свою часть договора. По-немецки, педантично. Главное, принимайте вовремя отчёты о расходах.

Мы должны докладывать об этом кайзеру и главнокомандующему.

– Есть, господин полковник, – козырнул Фридрих.

* * *

В салоне Натальи Сергеевны Брасовой чаще, чем прежде, собирались великие князья, Райнер, а также близкие к ним люди. Темы разговоров почти не менялись. Говорили об одном и том же: как неправильно управляет страной и армией Николай, как они сделали бы это лучше, и просто хвалили европейские модели политического устройства. Это было для них, словно правило хорошего тона.

В этот раз Наталья Сергеевна пришла не одна, а с находившимся в отпуске великим князем Михаилом Александровичем, который, в свою очередь, привёл с собой верного друга и помощника Николая Николаевича Джонсона.

Кирилл Владимирович, пока они ещё не подошли так близко, чтобы слышать его слова, кривенько усмехнулся.

– Ну чем, скажите, не регент? – спросил он, глядя на Михаила. – Говорят, снова отличился в бою. Братец новый орден ему за это даст.

Все слегка кивнули. Райнер же с интересом присматривался к реакции каждого.

– Я думаю, Россия приняла бы его с радостью. Этот не в церкви поклоны бьёт… – дополнил Борис Владимирович.

Но когда Михаил и Наталья подошли, все встали с должным почтением, подскочил и Райнер, сияя дежурной улыбкой.

– Мишель, поздравляю тебя с новой победой. Мы все наслышаны, – приветствовал Кирилл.

– Благодарю, но это заслуга моих джигитов, – ответил брат царя.

– Не скромничай, от командира многое зависит, – подольстился Михаилу Борис.

– Это точно, Ваше Императорское Высочество! – помог братьям младший, Андрей Владимирович, хотя мог назвать его и попросту Мики…

Он специально подчеркнул особым тоном слово «императорское», отчего по лицу Натальи проскользнули удовольствие и благодарность.

– В стране тревожно. Мы полагаем поддержать требование Думы о создании специального Комитета с особыми полномочиями, – включился уже по делу Дмитрий Павлович. – Его мог бы возглавить кто-то из думских лидеров, а от нас… ты, Мишель.

Все вопросительно посмотрели на Михаила. Джонсон же из-за его плеча смотрел на всех с нескрываемой иронией. Михаил ответил прохладно, беззлобно, но твёрдо:

– Считаю невозможным вести подобные разговоры. Вопросы о создании всяких там министерств и представительств во власти государя. Мне нет никакого дела до этого. Моё дело сейчас – защищать родину. Как и ваше, кстати…

В это время в зал вошёл вестовой с пакетом для Михаила.

– Простите, господа, я вынужден вас на время покинуть, – кивнул собеседникам Михаил и направился в сторону вестового, за ним последовал Джонсон.

Кирилл с наигранной грустью посмотрел на Наталью Сергеевну:

– Натали, ну повлияйте на него. России нужен настоящий император. Мы полагаем, что нам необходима монархия по британскому типу, иначе страна взорвётся и наступит хаос. Чем вешать после кровавой бури мёртвого Кромвеля, лучше упредить все эти страшные события.

– Я говорю с ним об этом постоянно, – так же наигранно вздохнула Наталья, – но пока он непреклонен, хотя и понимает, что реформы нужны. Честь у него преобладает над разумом…

Райнер привстал, увидев, как в это время в зале появился князь Феликс Юсупов. Он подошёл к своим друзьям.

– Господа, тогда мы должны придерживаться нашего плана, – Райнер уже давно понял бессмысленность и бесперспективность попыток увлечь великого князя Михаила республиканскими идеями, тем более сыграть на его отсутствующем тщеславии. – Феликс, когда вы намерены пригласить Распутина? Я тоже приду…

Юсупов, чуть подумав, ответил:

– Завтра, к ужину.

– Бессмысленно сейчас говорить с Михаилом, – резюмировал Кирилл Владимирович, – мы делаем своё дело.

Он пристально посмотрел на Наталью Сергеевну, та не отвела глаз, и он продолжил:

– Когда корона сама упадёт на его голову, волей-неволей ему придётся принять это. Стать регентом… – он сделал многозначительную паузу, глянув на Райнера. – Или монархом при представительном специальном комитете…

Когда Михаил вернулся к столу, все умолкли. А он, обведя взглядом всю компанию, поднял бокал:

– За победу! За взятие Берлина и Вены!

Первым на этот тост поднялся Райнер.

Затем Михаил покинул салон. Он не любил тут бывать, но не мог и слова сказать жене, которая способна была прямо здесь устроить ему скандал.

А Кирилл Владимирович, неторопливо усаживаясь после тоста, вдруг вспомнил маменькины слова. Мария Павловна подвела итог их рассказам о том, что Михаил не желает участвовать в любых выступлениях против брата, процедив сквозь губу:

– Что вы носитесь с этим Михаилом? Честный солдафон, не более. Солдафоном и помрёт…

Кирилл снова обратился к Наталье:

– Надо говорить с ним, надо, чтобы он говорил с Ники, только он это и может сделать – убедить его очнуться, осмотреться, понять, что нужны реформы…

Наталья промолчала, глядя в спину уходившему мужу.

* * *

Последнее время Григорий Ефимович ощущал, как смерть буквально идёт за ним по пятам. При этом он не испытывал беспокойства, скорее, переживал о том, что она застанет его врасплох и он не успеет чего-то важного. Об этом он говорил только с близкими людьми, а ближе дочери и Анны Вырубовой у него никого не было. Вторая подруга императрицы Юлия Ден доверия у него не вызывала, впрочем, как и он у неё. Ден приняла правила поведения великой княгини Елизаветы Фёдоровны, душой и разумом она тобольского мужика не принимала, но раз императрице он был люб и дорог, молча его терпела. Григорий же относился к ней с подчёркнутым уважением, несмотря ни на что, хотя подобного отношения Распутина удостаивались немногие.

Но когда вместе с Аннушкой (как он называл Вырубову), которая устроила ему встречу с Александрой Фёдоровной, он застал тут и Юлию Ден, он заметно смешался. Разговор, который предполагался, был явно не для ушей Юлии. Но делать было нечего.

Отпивая чай, он просто сказал императрице, не называя имён:

– Мне бы с ним наедине поговорить.

– Ты же знаешь, после этой травли он перестал с тобой встречаться лично… Уж прости, – ответила Александра Фёдоровна.

– Понимаю… Просто чую смерть совсем рядом, – не стал ходить вокруг да около Григорий Ефимович. – Убьют меня ваши сродники. Убьют…

– Да как такое может быть?! Ты говоришь о великих князьях, князьях крови! – царица нечасто возмущалась предсказаниями друга, но в этот раз в голосе её звучало явное недовольство и неприятие.

Григорий бросил взгляд-молнию сначала на Ден, которая изо всех сил старалась казаться безучастной, потом на Вырубову, сжавшуюся и от его слов, и от реакции государыни, а императрицу одарил уже печальным взором.

– Голубая кровь у них, Мама. В том-то и беда… Крутят бесы, крутят, – попытался объяснить Распутин. – Но я не о себе жалею, уже давно готов. Они потом за вас примутся. Вы им поперёк горла. Вот хотел ему сказать. Убьют меня – ждите скорой беды. Смута большая будет, трон пошатнётся, Россия с ума сдвинется. Народ Бога потеряет, а Бог попустит.

– Что ты такое говоришь, милый друг?! – закричала Вырубова с испугом.

– Правду! Правду, милая, говорю! – повернулся к ней Григорий. – Видение мне было, кровавыми слезами от такого плакал. Дом мой повидаете, дали сибирские, но… Алёшеньку берегите… Хотя рази дьявол кого из вас выпустит? Ой, душно мне, – он вовсе не театрально закрыл ладонями лицо.

По всему было понятно, что он пришёл поделиться самым наболевшим, самым сокровенным и не пытался строить из себя пророка. Женщины смотрели на него с испугом и жалостью.

Распутин из-под ладоней продолжал:

– Матушка, ежели начнётся, ты в первую голову детей от болезни береги. Поветрие по всему Петрограду будет. Береги…

Александра Фёдоровна испуганно осенила себя крестным знамением, за ней перекрестились Вырубова и Ден. Но Распутин нуждался сейчас не в сочувствии, а в понимании, в реальной помощи, чего в данный момент они дать ему не могли. Не потому, что не хотели, а потому, что не готовы были принять его слова, не укладывались они в их восприятие окружающего мира и обстоятельств. Это как видеть, что кто-то умирает, но наивно полагать, что с тобой такого никогда не произойдёт. Григорий, окончательно поняв их состояние, поднялся, перекрестил каждую, начиная с царицы.

– Пойду я… – обречённо сказал он. – Тяжко мне… Феликс вечером звал. Пойду… За смертью пойду…

Подруги так и остались сидеть с тревожным непониманием на лицах. Ден едва удержалась, чтобы не сказать, что, возможно, Распутин просто перепил с вечера и мало ли что ему примнится. Юлия Ден относилась к той категории людей, которые легко верят досужим слухам, но, явись перед ними Воскресший Христос, отмахнутся – быть такого не может…

* * *

Убийство Григория Ефимовича Распутина-Новых хотя и описано во многих мемуарах, в том числе его убийцами, например Феликсом Юсуповым, которые, как и предсказывал Распутин, будут зарабатывать на его имени, но до сих пор не может считаться до конца раскрытым. Да и был-то над убийцами только Божий суд и народная молва их судила. А в самих материалах дела и спустя сто лет осталось немало нестыковок, отчего у исследователей множество вопросов… Но побеждают, как всегда, «прокачанные» средствами массовой информации и кинодельцами штампы и красивые легенды.

А тогда, к примеру, «Кронштадтский вестник» ограничился перепечатыванием двух предложений из «Нового времени»: «19 декабря, утром, около Петровского моста, найден прибитым к берегу труп Григория Распутина. Следствие производится судебными властями». Ни одному человеку в России, да и в Европе, не нужно было объяснять, кто такой Григорий Распутин. Послы иностранных держав отправляли своим правительствам пространные телеграммы по этому поводу.

Ну а с 20 декабря почти все «прогрессивные» газеты начали давать развёрнутые материалы и о деле, и об убийстве, и даже о том, на кого падёт кровь Распутина. Стоит ли упоминать, что большинство изданий откровенно злорадствовали, и походя, пользуясь случаем, бросали грязью и в венценосную семью. Именование Распутина «тёмным мужиком» было самым безобидным в этих «некрологах», а высшим достижением считалось послать поздравление семье Юсуповых или великому князю Дмитрию Павловичу – не как убийцам, а как национальным героям. Но следует отметить, что простой народ этого либерального торжества победы над простым тобольским мужиком не разделял. И не только народ… Дворяне убили тобольского мужика, но и думать не думали, что вскоре русские мужики будут повсеместно убивать дворян. Если верить монархисту Шульгину, он пытался отговорить монархиста Пуришкевича от подлого убийства 16 декабря, однако последний в ответ назвал его белоручкой. Впрочем, скорее всего, оба лгут.

Итак, в доме Феликса Юсупова Григория Ефимовича Распутина поджидали депутат Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич, великий князь Дмитрий Павлович, поручик Сухотин, доктор Лазоверт и английский агент Освальд Райнер, который и сделал третий, смертельный выстрел. Сказки о пирожных и пирожках с ядом следует забыть, как сочинение князя Юсупова, желавшего придать картине как можно более драматичный характер. Его можно понять, он, как и предсказывал Григорий, зарабатывал на имени убитого им, когда писал свои воспоминания. А первым об убийстве узнал английский посол Джордж Бьюкенен…

Первый выстрел, как и предполагали, сделал Феликс, но женственная рука его дрогнула. Могучий Распутин после выстрела встал и бросился на остолбеневшего от мистического ужаса убийцу, и только выстрел подоспевшего поручика Сухотина снова уложил сибирского мужика. Оба тут же отправились к друзьям, которые ждали внизу. Нужно было залить страх алкоголем… Но Распутин снова встал и попытался уйти. Уже на лестнице его настиг Райнер и, ругаясь, что русским нельзя доверить деликатного дела, произвёл тот самый роковой выстрел. Доктор Лазоверт теперь уже точно засвидетельствовал смерть, и тут собравшихся вокруг тела Григория заговорщиков охватил трусливый гнев безнаказанности. Никто из них позже не мог вспомнить, кто первым начал пинать бездыханное тело. Вроде как великий князь Дмитрий Павлович даже прыгал на его голове, а остановились они только тогда, когда труп был обезображен до неузнаваемости. Разве что борода да длинные всклокоченные волосы напоминали о Распутине.

А потом уж надо было заметать следы… везти тело к Неве, стрельнуть для вящей убедительности в приблудившуюся псину и до утра праздновать победу над сибирским мужиком…

Утром 17 декабря 1916 года околоточный спустился к набережной. Осмотрелся. Увидел тёмное пятно под тонким прозрачным льдом. Подошёл и ужаснулся, осенил себя крестным знамением. Из-подо льда на него смотрел оставшимся глазом Распутин. Второй был выбит. Околоточный быстро поднялся на набережную, достал свисток и во всю мочь засвистел.

* * *

19 декабря 1916 года в кабинете императрицы с нею находились Вырубова и Ден. Вошёл министр внутренних дел Протопопов. Опустив глаза, вздохнул:

– Ваше Императорское Величество… вынужден вам доложить…

– Ну же? Что-то в Ставке? Что-то с государем? С Алёшей?

– Нет, там всё слава Богу, но вот обнаружено тело… Григория Ефимовича… Несколько пулевых ранений, потом бросили под лёд… После смерти, похоже, над телом измывались…

– Где тело?! Везите его сюда! – буквально подскочила Александра Фёдоровна.

– Сюда? – изумился Протопопов.

– Да! Сюда! Хоронить будем в Царском Селе! – снова зазвучал в её голосе немецкий акцент. – И вот ещё что, Александр Дмитриевич, арестуйте князя Юсупова и… – немного подумав, добавила: – Великого князя Дмитрия Павловича!

– На это имеет право только государь…

– Арестуйте!

– Слушаюсь…

Вырубова заплакала навзрыд.

– Они тебе отомстят… – сказала она императрице.

– Они уже мстят, – голос её обрёл металлический оттенок, – только за то, что я русская императрица… И эта Брасова… Уверена, и она с ними…

* * *

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна узнала о смерти Распутина из газет. Прочитав об этом за завтраком, сказала стоявшему рядом Тимофею Ящику: «Ну что, убили старца, ну и слава богу… Вот только теперь нас ждут ещё большие несчастья… Теперь главное – беречь Ники и Алёшу. Но мне противно, что муж моей внучки Ирины пролил кровь…».

Тимофей Ксенофонтович предпочёл отмолчаться. Его не прельщали «фокусы» Распутина, но то, что его любят царские дети, он знал точно.

* * *

Совсем по-другому приняли убийство Григория на улицах Петрограда. Если в особняках, штабах и салонах событию радовались и пили «за упокой» с улыбкой и хохотом, то простой народ местами негодовал. Даже случались стихийные митинги.

В салонах и дворянских особняках пили за здоровье убийц, а в некоторых храмах даже прошли благодарственные молебны.

И даже Елизавета Фёдоровна, сестра императрицы, отправила телеграммы поддержки семье Юсупова и великому князю Дмитрию Павловичу. Государь же, вернувшись в Царское Село, сказал: «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью этого мужика».

* * *

20 ДЕКАБРЯ 1916 ГОДА

СТАВКА

Об убийстве Распутина императору доложили прямо во время совещания в Ставке. О том, что царица арестовала и выслала из Петрограда нескольких членов императорского дома, князей, ему тихо сообщил Орлов.

Потом приехал великий князь Александр Михайлович (Сандро). Он с порога, входя в купе императорского вагона, нагло спросил:

– Какое право имела Александра Фёдоровна арестовывать князей и членов императорского дома?

Император посмотрел на него холодно и одновременно с пронзительной грустью.

– Никто, будь он великий князь или простой мужик, не имеет права убивать… Князей приказал арестовать я, – солгал Николай.

– Тут ещё письмо… Почти весь императорский дом подписал, начиная с Марии Фёдоровны, – Сандро протянул конверт. – Только Миша не подписал.

Николай развернул лист, посмотрел на подписи многочисленных родственников, которые оправдывали убийство, и вдруг понял, насколько он одинок не только в Доме Романовых, но и во всей России. Он и раньше это понимал, но сегодня это знание обрушилось на него всей своей тяжестью. Он понял, что рядом с ним только Аликс и дети. Ему не хотелось больше говорить с Сандро, подпись которого тоже стояла под письмом в защиту убийц, и он по привычке стал смотреть в окно, потом закурил папиросу. Александр Михайлович молча удалился.

После того как Николай Александрович получил сообщение об убийстве Распутина, он покинул военное совещание. Многие генералы тогда были обижены, а некоторые говорили, что их «победил даже мёртвый Распутин».

Но 21 декабря император уже был на похоронах друга семьи… Землю для его могилы в Царском Селе выкупила Анна Вырубова…

Великого князя Дмитрия Павловича позже вышлют в Персию, что, по сути, спасёт его от большевицкой пули.

В это же время Александр Альтшиллер и его коллеги по «работе» в России получили от мистера Х неожиданное задание: сорвать поставки хлеба в столицы России, особенно в Петроград. Альтшиллеру это показалось почти смешным и малоинтересным. Это не перестрелки на улицах…

– Но в России более чем достаточно хлеба? – посмел возразить он.

– Однако в большой России много сортировочных и тупиковых станций, где могут застрять составы с мукой, – пояснил мистер Х. – Нам нужна ситуация предчувствия голода. Ничто так, как голод, не выводит людей на улицы, а русские бабы, уж будьте спокойны, подтолкнут своих мужиков в нужную нам сторону.

– Ааа… – протянул, понимая, Альтшиллер. – Организуем!

* * *

Опальный епископ Гермоген узнал об убийстве своего оппонента из газет. Он не злорадствовал, но всё же сказал, глядя на газетный лист: «Ну и что? Гнал ты меня, Григорий, а теперь кара Божия обрушилась на тебя!».

Но как только он произнёс это, на стекле книжного шкафа вдруг явственно проявился лик Распутина. Он строго смотрел на Гермогена. И тот, ко всему, услышал его голос: «Посмотри, что надвигается! Последние времена наступают…».

И на стекле, словно в кинохронике с размытым, нерезким изображением понеслись страшные видения: толпы людей на улицах сбивают на зданиях и чугунных заборах государственные гербы, Свердлов выступает с трибуны, сам Гермоген стоит на какой-то пристани, к которой причалил пароход с названием «Русь», и на палубе его стоит царская семья, а вот семью под конвоем ведут в какой-то жуткий подвал…

Гермоген вскрикнул и вскочил. Не верить этому видению он не мог, потому как и сам ожидал чего-то подобного, да и читал у святых отцов, к чему приведёт нравственное падение России, отпадение от веры.

– Господи, помилуй! – громко вскричал он.

На крик его вбежал иподьякон:

– Что случилось, Владыко?

– Видение было… – глухо, немного задыхаясь от волнения, сказал Гермоген. – Это надо записать… Ведь не поверит никто…

* * *

21 декабря. Похороны Распутина проходили так, как хотела того Александра Фёдоровна. Людей было немного: сама императрица, её подруги-фрейлины Вырубова и Ден, дочери. Отпевал Григория епископ Исидор (Колоколов). Перед тем, как закрыли крышку гроба, Александра Фёдоровна положила на грудь Распутина иконку. Сама развязала тесёмку на стянутых к груди руках. Не плакала, шептала молитвы. Чуть в стороне стоял грустный император. Министр внутренних дел Протопопов вдруг шёпотом предложил ему выписать из Парижа знаменитого хироманта Шарля Перрена. Император ничего не ответил, только посмотрел на него как на идиота.

– Почему ты решила похоронить его здесь? – тихо спросила государыню Вырубова, которая сама купила для этого землю.

– Здесь он будет нас беречь и после своей мученической смерти, – ответила Александра Фёдоровна.

– Если бы это было возможно… – никто не слышал, как эти слова прошептала Юлия Ден.

И тем не менее императрица, словно прочитав её мысли, сказала подругам:

– Теперь их ничто не остановит…

Очень долго об убитом переживал Алёша. И врачи не могли ему помочь, когда его болезнь обострялась. А он при этом всегда вспоминал Распутина, которому было достаточно погладить его по больному месту или дать яблоко…

Между тем творческая русская интеллигенция напоследок вылила на сибирского странника Григория Распутина столько грязи, что в века ушёл заштампованный образ «святого чёрта». Не было в России человека, который решился бы публично сказать доброе о Распутине…

Пожалуй, честно написать о Распутине смог только Василий Розанов: «Странник, о коем я упомянул, утонул в море анекдотов о нём, которых чем более – тем гуще заволакивают от нас существо дела. „Все русские – рассказчики, а не мыслители“. Между тем здесь великая тема для мысли и для любопытства. Мы, конечно, имеем перед собою „что-то“, чего совершенно не понимаем, и что натурально – есть, реально – есть; что присутствует в этом страннике.

Серьёзность вовлекаемых „в вихрь“ лиц, увлекаемых „в труду“ – необыкновенна: „тяга“ не оставляет ни малейшего сомнения в том, что мы не стоим перед явлением „маленьким и смешным“, что перед глазами России происходит не „анекдот“, а история страшной серьёзности.

Но в „узел“ дела мы заглянуть не можем…»

Откликнулся на смерть Распутина и Николай Гумилёв своим стихотворением «Мужик».

 

«В чащах, в болотах огромных,

У оловянной реки,

В срубах мохнатых и тёмных

Странные есть мужики.

Выйдет такой в бездорожье,

Где разбежался ковыль,

Слушает крики Стрибожьи,

Чуя старинную быль.

 

 

С остановившимся взглядом

Здесь проходил печенег…

Сыростью пахнет и гадом

Возле мелеющих рек.

 

 

Вот уже он и с котомкой,

Путь оглашая лесной

Песней протяжной, негромкой,

Но озорной, озорной.

 

 

Путь этот – светы и мраки,

Посвист разбойный в полях,

Ссоры, кровавые драки

В страшных, как сны, кабаках.

 

 

В гордую нашу столицу

Входит он – Боже, спаси! —

Обворожает царицу

Необозримой Руси

 

 

Взглядом, улыбкою детской,

Речью такой озорной,—

И на груди молодецкой

Крест просиял золотой.

 

 

Как не погнулись – о горе! —

Как не покинули мест

Крест на Казанском соборе

И на Исакии крест?

 

 

Над потрясённой столицей

Выстрелы, крики, набат,

Город ощерился львицей,

Обороняющей львят.

«Что ж, православные, жгите

Труп мой на тёмном мосту,

Пепел по ветру пустите…

Кто защитит сироту?

 

 

В диком краю и убогом

Много таких мужиков.

Слышен по вашим дорогам

Радостный гул их шагов».