4

1 ноября 1916 года в Государственной Думе прозвучала знаменитая речь лидера кадетов Павла Николаевича Милюкова:

– Когда со всё большею настойчивостью Дума напоминает, что надо организовать тыл для успешной борьбы, а власть продолжает твердить, что организовать это значит организовать революцию и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию – что это, глупость или измена?

– Измена! – крикнули слева.

– Это глупость, – иронично заметил депутат Аджемов, вызвав смех в зале.

Это были главные слова в речи Милюкова – «измена и глупость», которые подхватят и понесут газеты, но Павел Николаевич продолжил:

– Мало того. Когда на почве общего недовольства и раздражения власть намеренно занимается вызыванием народных вспышек, потому что участие департамента полиции в последних волнениях на заводах доказано, так вот, когда намеренно вызываются волнения и беспорядки путём провокации и притом знают, что это может служить мотивом для прекращения войны, – это делается сознательно или бессознательно? Когда в разгар войны «придворная партия» подкапывается под единственного человека, создавшего себе репутацию честного у союзников и когда он заменяется лицом, о котором можно сказать всё, что я сказал раньше, то это…

– А ваша речь – глупость или измена? – попытался возразить оратору депутат Марков, прозванный вторым.

На что Милюков только подбавил пафоса:

– Моя речь есть заслуга перед родиной, которую вы даже не поймёте. Нет, господа, воля ваша, уж слишком много глупости.

Свои ложи стали покидать члены правительства, уходя из зала, а вот некоторые великие князья с ироничными улыбками продолжали слушать.

Милюков же продолжал:

– Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством. Если у нас будет время, мы их назовём. И все частные причины сводятся к одной этой: неспособность и злонамеренность данного состава правительства.

– Правильно!.. – одобрительно кричали слева.

– Это наше главное зло, победа над которым будет равносильна выигрышу всей кампании. Поэтому, господа, во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед всем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьёмся той настоящей ответственности правительства, которая определяется тремя признаками нашей общей декларации: одинаковое понимание членами кабинета ближайших задач текущего момента, их сознательная готовность выполнить программу большинства Государственной Думы и их обязанность опираться не только при выполнении этой программы, но и во всей их деятельности на большинство Государственной Думы. Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной Думы и должен уйти!

Большинство Думы ответило Милюкову бурными аплодисментами.

Речь Милюкова листовками пошла не только по столицам, но и на фронт. Туда её доставляли даже монархисты типа Пуришкевича. Когда председатель Думы Родзянко приехал в Ставку, император, едва сдерживая возмущение, прямо спросил его: «Что же, я первый изменник?».

Наверное, единственным, кто выступил в защиту царской четы от клеветы, обвиняющей их в измене и подготовке сепаратного мира, был будущий митрополит, а тогда архимандрит Вениамин (Федченков). Он открыто писал об этом в газеты. Но что говорить, если за речь Милюкова, радуясь клевете и досужим разговорам, ухватились даже генералы Ставки и командующие фронтами… Да и тихий, медлительный Алексеев не зря встречался с Родзянко…

* * *

Между тем начал воплощаться план шефа германской разведки полковника Вальтера Николаи.

Когда по прибытии в Петроград из Киева, где она постоянно жила с 1915 года, занимаясь госпиталями и благотворительностью, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна вышла на перрон Петрограда в сопровождении фрейлин и немногочисленной охраны, в которой ранее не нуждалась, их группу окружила толпа народа, в основном женщин и, судя по одежде, – крестьянок, мещанок, жён рабочего люда. Марию Фёдоровну как супругу Александра Третьего и добрую женщину в народе почитали, и она никогда не боялась оказаться в гуще народных масс. В Петрограде она бывала нечасто (в последний раз летом прошлого года, когда безуспешно уговаривала венценосного сына не принимать на себя командование армией), и потому народная встреча её мало удивила. Однако и она, и её охрана слишком поздно поняли, что толпа эта настроена вовсе не миролюбиво и что это не просители. А уж станционные полицейские вообще стояли в полной растерянности.

В Петрограде вдовствующую императрицу встречала и весьма неприметная в этой толпе часть казачьего караула во главе с Тимофеем Ящиком. А русские бабы уже были кем-то умело взвинчены, частью пьяны и, как только Мария Фёдоровна спустилась на перрон, стали надвигаться на неё и кричать со всех сторон:

– Вот она! Пусть за наших мужей и сыновей нам скажет!

– У меня сын задохнулся в проклятой Польше!

– Зато у них всё балы, с её сыновьями-то всё в порядке!

– А кто моих детей кормить будет?!

– Мой муж слепой теперь!

– Что нам от этой войны?!

– Я троих похоронила!..

– Пусть ответит их главная мамаша!

Толпа угрожающе сдвигалась, и у караула явно не хватало сил её сдерживать.

Но тут в бабий круг ворвался огромный Тимофей Ящик, подхватил хрупкую Марию Фёдоровну на руки и, как крейсер, рассекая толпу, понёс её в автомобиль. Бережно посадил на заднее сидение, сам сел впереди, и водитель тут же тронул машину с места. Толпа мгновенно притихла.

– Простите за дерзость, Ваше Величество, обстоятельства… – гулким баритоном покаялся Тимофей Ксенофонтович.

– Благодарю вас, Тимофей. Что-то моя охрана сплоховала… – Мария Фёдоровна ещё не могла прийти в себя, но поступок камер-казака в этот момент казался ей геройским.

– Это мой долг, Ваше Величество… – потупился Ящик. – Ловушка какая-то там была…

* * *

Уже вечером Николай Александрович пригласил Тимофея Ящика к себе в кабинет. Император подошёл к своему личнику и крепко его обнял. Казак стоял тихо и смущённо, казалось, боясь лишний раз вздохнуть.

– Благодарю тебя за спасение матери, Тимофей, и… – наконец отстранился государь, а Ящик глубоко вдохнул, – у меня к тебе личная просьба с этого дня взять её под личную охрану. Лучше тебя этого никто не сделает.

– Но государь… А вы?.. А наследник?.. Я привык… – растерялся казак.

– У меня ещё есть охрана… А она одна. Поэтому это даже не приказ, это просьба сына, понимаешь? – царь именно просил, и Тимофею Ксенофонтовичу оттого было ещё тяжелее, он мял в руках папаху, на глазах у него выступили слёзы.

– Государь… Я привык к цесаревичу, всем сердцем его люблю…

– Сделай это и для него, – снова попросил государь.

Тимофей покорно склонил голову:

– Сделаю, государь.

Николай снова обнял своего охранника, но теперь и тот облапил монарха, которого оберегал долгие годы.