3

После прославления Серафима Саровского, Анны Кашинской, патриарха Гермогена у императора возникли трения с Синодом из-за прославления святителя Иоанна Тобольского. Этот вопрос «продвигал» Тобольский епископ Варнава – друг Григория Распутина. В Синоде поговаривали, что Варнава и Григорий желают получать прибыль от паломников, хотя труды святителя были известны ещё со времён Петра Великого, у которого на столе лежала его книга «Феатрон». Вслед за Григорием и Варнавой прославление Иоанна Тобольского поддерживала и Александра Фёдоровна, но это ещё больше усиливало противостояние с Синодом. И всё же государю пришлось здесь проявить свою волю, на руку ему сыграла и война.

Император одобрил канонизацию святителя Иоанна и настоял на том, чтобы Синод утвердил эту канонизацию. В этом ему помог и будущий патриарх Тихон, который лично ездил в Тобольск собирать материалы для канонизации. На его докладе Государь начертал: «Приемлю предположения Святейшего Синода с умилением и с тем большим чувством радости, что верю в предстательство святителя Иоанна (Максимовича) в эту годину испытаний за Русь Православную».

– Я узнала, что ты одобрил решение Синода о прославлении в лике святителей Иоанна Тобольского! – с радостью на лице буквально вбежала в кабинет мужа Александра Фёдоровна.

– Да, дорогая, – сдержанно ответил Николай Александрович.

– Сначала ты относился к его прославлению насторожённо, уж сколько лет Владыка Варнава об этом просил…

Николай на какое-то время задумался, потом неспешно заговорил:

– Аликс… я почему-то почувствовал, даже не знаю, как объяснить, что предстательство святителя Иоанна потребуется России и… нашей семье. Чудесной помощи по молитвам к нему Синодом отмечено в докладе немало. И… разве великая Сибирь не может дать России своих святых?

– Мне и друг наш Григорий о нём говорил, и епископы многие. Надо нам самим быть на прославлении и в Тобольске побывать, – радовалась царица.

– После войны – обязательно. А я Тобольск посетил ещё цесаревичем.

– Вот увидишь, дорогой, Иоанн Тобольский ещё не раз поможет нам, – уверенно сказала Александра Фёдоровна.

– Может быть, поэтому Григорий говорил, что мы побываем у него на родине? – задался вопросом государь, глядя в окно, словно там можно было увидеть Тобольский кремль – единственный кремль за Уралом.

Александра Фёдоровна тоже задумалась. В последнее время Григорий часто говорил о возможных потрясениях. Император, который ранее относился к его речам скептически, теперь вдруг обратил на них внимание. Уж не совпали ли они с тем, что говорилось в письме убиенного предка, государя Павла Петровича?..

* * *

30 июля 1916 года царская семья отмечала двенадцатилетие Алёши. Скромно, как и все праздники, которые пришлись на военное время. Исключение было сделано только для бабушки – вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, неизменно дарившей внуку интересные и дорогие подарки, например настоящий маленький автомобиль. В честь наследника была назначена служба в храме, на которую собралась вся семья, близкие, офицеры, казаки и солдаты Конвоя. Были и воины, прибывшие с фронта.

Алексей, взволнованный с утра поздравлениями и подарками, никак не мог настроиться на молитву и, стоя рядом с императором, постоянно вертелся и оглядывался. В семье от него скрывали, что в середине июня подорвался на мине и затонул пароход, названный в честь него «Цесаревич Алексей». Но вот именно в день рождения кто-то из офицеров неосторожно проговорился об этом, на что Алексей спокойно спросил:

– Кто-нибудь погиб?

– Нет, все спасены, – ответил офицер.

– Ну и слава Богу! Значит, моё имя хоть чем-нибудь помогает, – простодушно заметил мальчик и через минуту забыл о дурном известии.

А вот в храме Алёша почему-то волновался. В какой-то момент службы он окончательно разбаловался, стал поворачиваться к солдатам и строить им рожицы. Те, не выдерживая, посмеивались, по рядам военных прокатился неуместный хохоток, на что император обернулся с недовольным лицом, и все сразу стали серьёзными, в первую очередь сам Алёша.

* * *

Без резервов наступление Юго-Западного фронта постепенно выдыхалось. Снижение темпа наступления позволяло противнику проводить так необходимые ему перегруппировки и не только укрепляться в предгорьях Карпат, но и создавать встречные ударные «кулаки». Брусилову справедливо казалось, что в Ставке больше внимания уделяют битве, развернувшейся на берегах реки Соммы во Франции. И он понимал, что именно его наступление позволило союзникам начать методичное выдавливание противника там. В отличие от англичан у Брусилова не было танков, однако он не только выполнил поставленную задачу, но и превзошёл все ожидания. И если бы не пассивность Западного и Северного фронтов, если не считать безрезультатного броска Эверта у Барановичей, то Брусиловский прорыв мог бы стать началом общего стратегического наступления русских армий. Во всяком случае, именно наступление Юго-Западного фронта спасло от полного разгрома Италию и заставило Румынию стать на сторону Сердечного союза – Антанты. До конца жизни Алексей Алексеевич Брусилов считал, что, если бы Западный и Северный фронты перешли в наступление всеми имевшимися у них силами вслед за Юго-Западным, то до победы остался бы всего один шаг.

Правда, Брусилов был военным, а не политиком, и потому не учитывал, что война ведётся не только на фронте. Он не выносил дворцовых интриг и слухов, а уж речи «лучших мужей России» в Государственной Думе вообще вызывали у него отвращение. Зато он понимал горькую шутку русских солдат, услышанную им в окопах: «Союзники решили вести войну до последней капли крови русского солдата».