2

Алёша застал Ольгу в своей комнате, когда она записывала что-то в свой потаённый дневник, глядя на фото, где они с Татьяной стояли на палубе яхты «Штандарт» с Павлом Вороновым.

– Можно? – спросил Алёша.

– Тебе всегда можно, Алёшенька, – оглянулась сестра.

Он сел рядом, мельком бросил взгляд на дневник:

– Ты снова ему пишешь?

Ольга не стала отвечать, просто обняла брата.

– Оля, мне иногда кажется, что нас всех убьют… – ни с того ни с сего сказал Алёша.

Ольга не удивилась, уже не в первый раз брат пророчил что-то подобное. Близкие списывали это на его страшную болезнь, и только Ольга относилась к его весьма взрослым высказываниям более внимательно, хотя и всячески пыталась отвлечь брата от печальных мыслей.

– Ну что ты, милый? Откуда такие мысли?

– Я видел. Знаешь, как во сне… Если будут убивать, лишь бы быстро, лишь бы не мучили, – он произнёс эти тяжёлые слова так, будто знал наверняка.

– Это ты, наверное, Григория наслушался… – решила Ольга.

– Это Григорий услышал меня. Я, на самом деле, такое страшное видел, – поведал Алексей.

– Это только видение… У меня тоже такие бывают. Не только во сне, даже наяву мнится. Одному Господу известно, что будет дальше. Но и Ему, я думаю, трудно с нами. Он ведь дал каждому свободу воли, свободу выбора. Тысячи таких воль складываются вместе и это определяет, куда повернёт история. Понимаешь?

– Понимаю, – похоже, такой её взгляд Алёше не нравился, несмотря на мистическую подоплёку. – А ещё… у отца есть предсказания монаха Авеля и старца Серафима… Я… подсмотрел, когда он не взял меня в Ставку из-за ноги. Он тогда на столе бумагу оставил. Наверное, это нехорошо, но я не удержался. Там ужасное написано… Мне всё равно долго не жить, но очень больно за папу, за Россию…

К глазам наследника подступили слёзы. Для Ольги это означало главное: он снова устал бороться со своим недугом. Да и как он мог с ним бороться, если лечение было одно – беречься от всего на свете?

– Всё будет хорошо, – дежурно успокоила Ольга. – Предсказатели тоже ошибаются. На всё воля Божья, и ты же знаешь, что мы успешно наступаем по целому фронту! Брусилов!

– Хотелось бы, но хватит ли сил?.. Вот поеду с отцом на фронт, возглавлю атаку, мне всё равно терять нечего…

Алёша плотнее прижался к любимой сестре, а она стала гладить его по голове, и они долго сидели так, обнявшись, словно смотрели в тревожное будущее.

* * *

Что бы ни несла молва, что бы ни говорили досужие языки о формальности присутствия великих княжон в госпитале, но работали они там до полного изнеможения, так что порой валились с ног. Тем более, что после начала наступления раненых стало поступать значительно больше, чем даже при великом отступлении, потому как сильно увеличилось число пленных. Мест в палатах не хватало, и раненых размещали даже в коридорах. Русские лечили в одном госпитале и своих, и немцев, и австрийцев. Вот на такую коридорную кровать и присела Ольга, у которой вдруг закружилась голова.

Лежавший на ней солдат из вновь поступивших, не зная, что это великая княжна, ласково спросил попросту:

– Умаялась, сердешная?

– Да, устала немного. Ну и слава Богу…

– Что ж хорошего в усталости? – вскинул брови солдат.

– Значит, поработала… – пожала плечами Ольга, мол, как тут не понять.

Спохватившись, она поняла, что сидит на кровати раненого, вскочила и быстро пошла по коридору в сторону склада.

Лежавший напротив воин спросил у соседа:

– Ты хоть знаешь, кто это?

– Нет.

– Это великая княжна Ольга! Старшая дочь императора.

– Да ну! Быть не могёт! Сестрой милосердия?

– Могёт, брат, могёт…

Все лежавшие в коридоре и другие сёстры, слышавшие этот диалог, рассмеялись, вместе с ними и солдат, с которым беседовала Ольга, хотя он и не понял, над чем смеются.

А в палате для тяжелораненых рядом с умирающим молилась Мария. Она молилась так долго, что и другие тяжелораненые, все, кто мог хоть мало-мальски двигаться, присоединились к её молитвенному стоянию. И Анастасия, отложив книгу, которую читала воинам в соседней палате, пришла и встала перед образами Богородицы и целителя Пантелеймона, что висели на стене палаты. Рядом, в коридоре, замерли проходившие мимо Алёша и государь.

– Мария у нас лучше всех молится. Я уверен, солдат выживет, – тихим голосом успокоил отца, у которого подступили к глазам слёзы, Алёша.

* * *

6 июня 1916 года в Александровском дворце скромно, в узком кругу отмечали день рождения Александры Фёдоровны. Вся семья собралась в небольшом зале, где каждый из детей зачитывал свои поздравления. Когда очередь дошла до Алёши, он важно, почти театрально вышел в центр на подиум и произнёс:

– Дорогая мама. Я передаю тебе далёкий, но очень ценный подарок… от поэта Николая Гумилёва, за которым ты сама ухаживала в госпитале, – он глубоко вздохнул и начал вдохновенно читать, так, что у всех присутствовавших по коже побежали «мурашки»:

 

«Пока бросает ураганами

Державный Вождь свои полки,

Вы наклоняетесь над ранами

С глазами полными тоски.

И имя Вашего Величества

Не позабудется, доколь

Смиряет смерть любви владычество

И ласка утешает боль.

Несчастных кроткая заступница,

России милая сестра,

Где Вы проходите как путница,

Там от цветов земля пестра.

Мы молим: сделай Бог Вас радостной,

 

 

А в трудный час и скорбный час

Да снизойдёт к Вам Ангел благостный,

Как Вы снисходите до нас».

 

– Пятого гусарского Александрийского Вашего Величества полка прапорщик Николай Гумилёв, – закончил Алёша и поклонился.

Александра Фёдоровна прослезилась, а вместе с ней фрейлины Вырубова, Буксгевден и Ден. Прослезился даже суровый Тимофей Ящик, что стоял на входе. Алёша немного растерялся и под общие аплодисменты почему-то побежал обниматься не к матери, которая, сидя в кресле, протянула к нему руки, а к старшей сестре Ольге. Видимо, она помогала ему разучивать стихотворение.

* * *

По дороге на Юго-Западный фронт, куда он сопровождал великого князя Михаила Александровича, Арсений сразу заметил главное его отличие от венценосного брата. Николай Александрович был спокойным и уравновешенным, а вот Михаил, напротив, мог легко разгорячиться, с нижними чинами и офицерами общался попросту и часто без необходимости подвергал себя опасности, стремясь проявить своё бесстрашие. Поэтому Орлов отправил Спиридовичу шифровку о том, что великого князя надо поберечь, лучше всего хотя бы на время отозвать его с фронта, а ещё лучше – найти ему новое назначение, подальше от боевых действий. Тем более, что язвенная болезнь Михаила Александровича всё чаще и сильнее давала о себе знать. Буквально на следующий день пришёл телеграф от императора, что Михаилу Александровичу предоставляется отпуск для поездки в Гатчину, к жене и сыну. И хотя великий князь очень этому обрадовался, но всё же «погеройствовать» успел.

Чтобы командовать «дикой дивизией», надо для начала заслужить уважение горцев, а также научиться понимать и принимать их обычаи и образ жизни. Надо сказать, что назначение именно брата царя командиром этих лихих добровольцев было воспринято ими с воодушевлением. Не кто-то там, а сам брат царя! Но прежде чем превратиться в «нашего Михайлу», «нашего Мишу-джигита», надо было стать для них не только командиром, но и другом. А для этого мало было переодеться в черкеску с газырями, нахлобучить папаху да повесить на пояс дорогой кинжал. Для этого даже мало было ходить с ними в атаку в первых рядах, потому как у горцев это обычное дело. Умирать они не боятся, война – их жизнь и священное дело. А поскольку они к тому же были добровольцами, то сильно не любили, когда ими командовали. Главное было научиться их понимать. А понимать их было очень сложно, потому что даже между собой они не всегда могли договориться, да и говорили на разных языках. Причём каждый из них знал, как воевать правильно. Они не любили приказов, но уважали личный пример. Однако понять их и стать их «вожаком» было необходимо. И Михаилу это удалось.

В первые дни службы он отправился с ординарцем самолично проверять караулы и с огромным удивлением обнаружил, что все караульные, засадные, постовые спят. Причём разбуженные, они не совсем понимали, зачем их разбудили, а когда великий князь начинал им объяснять, или смеялись или недовольно бурчали:

– Эээ! Мы не боимся, что враг придёт!

– Если вы боитесь, то не спите, а нам нужно выспаться перед боем!

– А пусть попробуют разбудить барса!

Михаил спорить не стал, и на следующую ночь в караул встали солдаты и унтер-офицеры из вспомогательных частей.

Даже раненый горец требовал к себе особого отношения и уважения к своим обычаям. В общих госпиталях они отказывались есть одну со всеми пищу.

– Им халяльную надо, – жаловался доктор.

Тогда Михаил быстро связался с братом, после чего не только в его дивизии, но и везде, где воевали магометане, появились отдельные полевые и стационарные госпитали, где и врачами, и поварами были их единоверцы. Таким образом, и монарх, и его брат заслужили ещё большее уважение своих непростых воинов.

И когда некоторые представители Дома Романовых посмеивались над подвигами своего родственника, они даже отдалённо не понимали, с какими трудностями тот сталкивается и каково это идти в атаку в конной лаве горцев. И как бы они удивились, если бы после захвата городка к ним, как к Михаилу, подъехали бы несколько горцев и развернули ковёр с награбленным трофейным скарбом со словами: «Это твоя доля, великий князь».

Что он мог сказал в ответ?

– Отправьте это жёнам и детям погибших, – подсказал один из офицеров.

– Вдовам и семьям я отправлю помощь из собственных средств. А настоящий воин воюет не за трофеи, – ответил Михаил Александрович, после чего каждый джигит дивизии готов был за него умереть.

В атаке на село Хорожанка он сам повёл своих джигитов на венгерские окопы. За спиной у него был Орлов, по сторонам – Седов и Марков. Орлов отстреливал любые опасные цели, потом с трудом уговорил князя вернуться на наблюдательный пункт, как и было положено. Седов вырвался вперёд и уже красиво рубился на позициях врага. Джигиты тоже не отставали. В это время из перелеска началась явно прицельная стрельба.

Сначала убили полковника, который и вёл атаку, потом поручика-всадника из горцев. Потом ротмистра, что принял командование после полковника. Потом лошадь под Седовым, но тот, перелетев через её голову, быстро вскочил на ноги и крикнул Орлову: «Снайпер!».

Орлов со словами: «Простите, Ваше Высочество» мгновенно схватил коня Михаила под уздцы и уложил на землю, сделав его живым щитом великого князя. То же самое сделал и со своим.

– Ваше Высочество, спуститесь в окоп, – попросил Орлов, и Михаил его просьбу выполнил. Убедительнее просьбы Орлова стало то, что снайпер ранил ординарца полковника Юзефовича, который упал рядом.

Марков крикнул Орлову, не спешиваясь:

– Я погарцую, а ты смотри, где он!

Орлов выхватил из-за спины винтовку с оптическим прицелом. Между тем горцы уже с гиканьем ворвались в деревню. Марков же понёсся во весь опор вдоль околицы, часто меняя направление, пригнувшись к крупу коня, не давая стрелку хорошо прицелиться. Первые два выстрела снайпера ничего Орлову не дали. Он внимательно осматривал в оптику камни на склоне горы, кусты, но тщетно. После третьего выстрела Марков, как и Седов, кубарем полетел через голову коня. Но Орлов в этот раз засёк снайпера на дереве в перелеске на склоне горы и точным выстрелом убил его. Тот плюхнулся на землю. Арсений облегчённо вздохнул, из вражеского окопа показалась голова улыбавшегося Седова.

– Ротмистр, вы отменный стрелок, вы спасли нам жизнь, – отметил Михаил Александрович.

– Служба, Ваше Императорское Высочество!

Михаил тут же забыл о недавней опасности, с тревогой посмотрел на деревню.

– Надо туда, мои горцы меня уважают, но, если их вовремя не одёрнуть, могут начать грабить. Закон гор: враг побеждён – добыча твоя.

Марков в это время сидел рядом с убитым конём. К нему подошли Седов и Орлов.

– Серёжа, ты как? – спросил Николай Яковлевич.

– Я цел, а вот Цезаря убили, – с грустью глядя на верного коня, ответил Марков.

А буквально на следующий день ротмистр Орлов уже сопровождал Михаила Александровича в Гатчину. И князь в машине по дороге на станцию, словно старому другу, рассказывал Арсению о том, как соскучился по семье, как любит свою очаровательную жену и сына Георгия. Тогда и Арсений рассказал великому князю о своей Аннушке, о том, как их «поженила» Анна Александровна Вырубова. С великим князем действительно было проще, чем с императором, но Михаил Александрович, как понял Арсений, никогда и не задумывался о том, что мог бы стать монархом огромной страны. В эти дни Арсений понял, почему солдаты, унтер-офицеры и даже горцы называли между собой великого князя уважительно и по-братски «наш Михайло». А Михаил Александрович не стал спрашивать ротмистра Орлова, что он делал в Вене, в храме святого Саввы. Он уже давно понял, что ротмистр оберегал его как возможного наследника Российского престола.