3

Осенью 1915 года император и наследник часто принимали участие во фронтовых молебнах. Николай Александрович полагал: ничто так, как общая молитва, не вдохновляет воинов. В отличие от многих своих генералов и офицеров он был глубоко верующим человеком. Потому повсюду возил с собой походную церковь. И надо отметить, молебны эти действительно оставляли памятный след в душах солдат.

– Воины России! Братья! Герои! Враг остановлен, и недалёк тот час, когда наша доблестная армия перейдёт в наступление и разобьёт врага! И сегодня мы отслужим благодарственный молебен… – предварил государь первый такой молебен в октябре 1915 года.

Священники начали богослужение. В группе генералов стояли чуть в стороне Брусилов и Деникин, крестились и склоняли головы, скорее, машинально, чем участвуя в службе. Вполголоса разговаривали.

– Он сам-то верит в то, что говорит? – пренебрежительно спросил генерал Деникин.

– В наступление я верю. Иначе зачем всё? – отвечал Брусилов. – Ещё бы воли ему. Если бы в Генеральном штабе во время войны нашлись люди, которые не делали бы ставку на быструю победу, всё было бы иначе.

– Да уж, Алексей Алексеевич… Так просчитаться с боеприпасами… – посетовал Деникин.

– Так они и с мобилизацией просчитались. Чуть ли не вполовину… – добавил Брусилов.

В какой-то момент император и наследник опустились на одно колено, держа на согнутой в локте правой руке фуражки. Их примеру последовали все. Деникин и Брусилов тоже. Деникин, увидев «море» склонённых в молитве голов, наконец проникся общим духом, прикрыл глаза. Брусилов же оставался холоден. Иногда бросал взгляды в спину коленопреклонённого императора. Брусилову нравилась поговорка «на Бога надейся, а сам не плошай».

* * *

Между тем в кабинете начальника немецкой разведки Вальтера Николаи на Бога никто и не думал полагаться.

– Фридрих, я думаю, пришло время не только играть в революцию, но и провести акции, которые заставят императора Николая задуматься о том, что не следует затягивать войну; надо взорвать Россию изнутри… – почти игриво начал делиться своими планами с заместителем полковник Николаи.

– Наши агенты всегда готовы, господин полковник, – отрапортовал Гемпп.

– В то же время нам вовсе не нужны жертвы. Нам… – сделал паузу Николаи, – нужен серьёзный испуг. Что вы скажете, если толпа русских вдов и матерей, потерявших на войне сыновей и мужей, скажем, проявит некую агрессивность по отношению к вдовствующей императрице Марии Фёдоровне?

– Прекрасный ход, господин полковник! – блеснул глазами Гемпп.

– Никто не должен пострадать, – ещё раз повторил Николаи. – Мы цивилизованные люди. Кроме того, мы организуем покушение на нашего невольного союзника.

У Гемппа на лице возник двойной вопрос. Николаи ответил на него:

– Да, дорогой Фридрих, на Григория Распутина, но… – он снова сделал паузу, – предупредим его об этом через наших же людей, чтобы доверие к ним окрепло. Я верю в нашу победу, но было бы неразумно отталкивать тех русских, которые видят в Германии друга, а не врага, и даже мысль о сепаратном мире в этом случае нам на руку. А пока проведём нашу акцию…

– Прекрасный план, господин полковник! – снова поддержал заместитель.

– Фридрих, если бы не ваша педантичная работа по созданию сети агентов, если бы не русская интеллигенция, что со времён Наполеона, а может, и Петра, которого они зовут Великим, больна, за редким исключением, слепым преклонением перед западной цивилизацией, мы бы сейчас строили совсем другие планы. Лично я предпочёл бы не воевать с русскими. Но если уж пришлось, то почему не воспользоваться непролазной глупостью их элиты?

– Да, господин полковник, но позвольте заметить, что глупостью нашей элиты тоже пользуются определённые силы, – вставил Гемпп.

– Совершенно верно, Фридрих, совершенно верно. Но мы-то с вами знаем об этих силах. Главное – из любой ситуации умело извлекать собственную выгоду.

Оба улыбались, как заговорщики.

– Время Великой Германии скоро наступит… С монархией или без, – Николаи испытующе посмотрел на заместителя.

– Так точно, господин полковник, – это был уже не ответ военного, скорее – соучастие в тайнознании.

– Я получаю огромное удовольствие от работы с вами, Фридрих, – признал Николаи.

– Благодарю вас, господин полковник, я счастлив служить под вашим началом.

– И… – начал Николаи, но немного подумав, вдруг предупредил: – Будьте готовы занять моё место. Нет-нет, не протестуйте, уходить надо вовремя. Но мы с вами останемся друзьями в любой ситуации и продумаем всё на несколько шагов вперёд.

Гемпп вспомнил:

– У англичан есть пословица «Хочешь рассмешить Господа Бога, расскажи ему о своих планах». А русские говорят: «Человек предполагает, Бог располагает».

Николаи с улыбкой парировал:

– А мы не будем ему рассказывать.

Гемпп вдруг вспомнил о другом:

– Господин полковник, вы же не повторяете путь русского генерала Джунковского?

– Что вы, Фридрих, – отмахнулся Николаи, – мне просто нужно больше времени, чтобы заняться теоретической работой. А вы уже давно заслужили звание лучшего практика. Думаю, в ближайшее время вы возглавите разведку, а я вплотную займусь теорией.

Гемпп в знак благодарности встал и щёлкнул каблуками.

Сложившийся тандем обретал новый дух и новые задачи, и они могли не совпадать с планами, исполнения которых желал кайзер Вильгельм.

* * *

После госпиталя офицеры-друзья Седов и Марков продолжили службу вместе. Хотя это был тот случай, когда более старший Николай Седов мало чем отличался от Сергея Маркова: оба были порывистыми, горячими головами и отчаянно храбрыми, оба имели твёрдое и традиционное понятие об офицерской чести и долге. Пережив тяготы великого отступления, они, как и большинство солдат и офицеров, ждали от командования решительных действий и привычных для русской армии побед. А пока с казачьими разъездами вели активную разведку позиций противника.

В ещё не оголившемся октябрьском лесу они, возвращаясь в расположение полка в сопровождении десяти верховых казаков, вполголоса вели неспешную беседу.

– Совпадение или нет, но именно после того, как государь возглавил армию, наступление врага остановлено. Что думаете, Николай Яковлевич? – спросил Марков.

– Совпадение – глупое слово. Мне больше нравится Промысл Божий, – ответил Седов. – Кроме того, противник явно выдохся. Эх, если бы не моё ранение, я бы сейчас прошёлся по этой деревушке, – он посмотрел в бинокль на ближайшее селение.

– Вам не стоит пока. Врачи не хотели пускать вас обратно на фронт, – напомнил Сергей.

– А что я ещё умею? Ничего более. Только воевать. Защищать веру, царя и отечество, как бы пафосно это ни звучало. Нет ничего хуже позиционной войны. Обе армии начнут загнивать… Вши бывают страшнее пуль.

В это время прискакал дозорный и доложил негромко:

– Ваши благородия, их разъезд совсем рядом. Надо или уходить, или…

Седов и Марков переглянулись, решение пришло мгновенно обоим, но произнёс его решительно и коротко Седов:

– Или!

Он поднял руку, привлекая внимание разъезда, махнул в направлении, указанном дозорным. Разъезд повернул коней и лёгкой рысью двинулся на врага. Они вылетели на поляну, по которой неспешно, как на прогулке, двигался ничего не подозревавший разъезд австрияков. Без гиканья и шума русские казаки и офицеры порубали не успевших даже выхватить оружие врагов. Без единого выстрела. Седов успел «приложить» троих, под молчаливое одобрение нижних чинов.

– Даже после ранения, Николай Яковлевич, ваша рука остаётся верной, – признал Марков.

– Да и братцы у нас хороши, – перевёл похвалу на казаков Седов.

Один пожилой казак, спешившись, вытирая пуком сухой травы клинок, отозвался:

– Врага, ваше благородие, рубить – это наша работа. Удалая работа. А вот работный люд рубить – совсем другое.

– Приходилось? – прищурился Николай Яковлевич.

– Так в Петрограде-то, в памятное воскресенье девятьсот пятого. Правда, и они в нас из револьверов стреляли и камни бросали, а всё равно душа не на месте; говорят, сам царь команду дал, – угрюмо рассказал казак.

– Не давал он такой команды, – вздохнул Седов. Он уже не в первый раз пытался опровергнуть устоявшийся миф. – Не было его в Петрограде.

– А почём знаете, ваше благородие? – вскинулся казак.

– Не было его тогда в Зимнем и в Петрограде не было. В Царском Селе он был. Жандармы дали команду стрелять. Владимир Павлович… – просто ответил офицер.

– Вот и стреляли бы сами, ироды… – буркнул казак. – И стреляли… залпами…

– А скажи мне, любезный, если бы в тот день царь вышел к этой толпе, ты уверен, что никто бы в него из той толпы не выстрелил? – неожиданно спросил Марков.

Казак призадумался:

– Да кто ж его знает. Там же всякие были. Как их? – нахмурился, вспоминая слово. – Ох ты ж, эти, провокаторы.

– То-то… – Марков улыбнулся.

Казак вздохнул:

– Но всяко нельзя своих людей рубить. Чего-то придумать надо было. Для чего у нас министры?

Седов и Марков снова, как и перед боем, переглянулись. Во взглядах их читалось, что министрами они тоже недовольны.

– Министры, братец, боеприпасами нас обеспечить не смогли, хотя и разные они, министры. Так мы-то вроде как с вами вместе это горе хлебали, – напомнил Седов.

Казаки одобрительно закивали, офицеры, которых они знали, ходившие с ними в атаки и дозоры, за их спинами не прятались.

– И то правда, – согласился тот, что говорил о девятьсот пятом годе.

Казак, который был дозорным, напомнил:

– Уходить надо. Хватятся их.

– По коням… – дал команду Седов.

Через несколько мгновений разъезд рысью устремился в лес, в сторону русских позиций.

* * *

Опальный епископ Гермоген служил и молился в Николо-Угрешском монастыре Московской епархии. На службы ходил в числе простых монахов, но иподьякона ему в помощь оставили. После того как Гермоген открыто выступил против Распутина, его сначала лишили места в Синоде, а затем хотели сослать куда подальше, но он остался в Николо-Угрешском монастыре, и никто не посмел настаивать на отправке Владыки куда-либо ещё.

Строптивый епископ к тому времени успел поссориться не только с Александрой Фёдоровной и Распутиным, которых и считали причиной всех его бед, но и с сестрой императрицы Елизаветой Фёдоровной, и, пожалуй, был одним из немногих отстоявших позицию Русской Православной Церкви в вопросе введения чина диаконис. Эта идея родилась в голове у Елизаветы Фёдоровны, и тут он спорил не только с великой княгиней, но и с самим императором, который благоволил к вдове убитого Каляевым губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича. И всё же народная молва приписывала вину в опале «монархиста и черносотенца» супруге государя.

А что Гермоген? Он переносил всё спокойно. Разве что его строгий взгляд стал несколько мягче, посты строже, а большую часть свободного времени он проводил в молитве. Причём келейно молился о царской семье. В этих его молитвах часто принимал участие и приданный ему в услужение иподьякон. И когда Гермоген переходил к величанию венценосных особ, иподьякон всякий раз удивлялся.

– О Благочестивейшем, Самодержавнейшем, Великом Государе нашем Императоре Николае Александровиче всея России, и о Супруге Его, Благочестивейшей Государыне Императрице Александре Феодоровне, о Матери Его, Благочестивейшей Государыне Императрице Марии Феодоровне, Господу помолимся, – пел Гермоген, а иподьякон подхватывал припев: «Господи, помилуй». – О Благоверном Государе, Наследнике и Великом Князе Михаиле Александровиче, и о всём Царствующем Доме: о всей палате и воинстве их, Господу помолимся.

– Господи, помилуй!

– О пособити и покорити под нозе их всякого врага и супостата, Господу помолимся.

– Господи, помилуй!

Но однажды, когда Владыка уже замолчал, иподьякон не выдержал:

– Прости, Владыко, за дерзость, но хочу спросить…

– Спрашивай, Алексий.

Иподьякон, смутившись, опустив глаза, всё же решился:

– Вы… Владыко… За них так молитесь, когда они вас вона как… Из-за какого-то тобольского мужика…

Гермоген улыбнулся снисходительно:

– Ты же христианин, Алексий. Царь и наследник нам Богом даны. Вокруг них Россия строится. А такие, как Григорий, тень на них наводят… А если и меня копнуть, так я тоже мужик. Ежели б тот Григорий в монастыре жил, всё по-другому могло быть. А судить его Бог будет. Не надо было ему в этот высший свет лезть. Молился бы за наследника, помогал ему, и того достаточно.

– Про него такое говорят… – напомнил Алексий.

– Так и про меня говорят. И про государя, а уж про государыню… А тебе чего ж сплетни мирские покоя не дают? – печально вздохнул Гермоген.

– Простите, Владыко… – Алексий умом всё понимал, но сердце тревожилось из-за несправедливости к любимому иерарху.

– Бог простит, – благословил его Гермоген. – Пойдём, надо к архимандриту мне, чтобы пускал тех, кто ко мне приходит.

Гермоген уже давно простил всех. И сам готов был у всех просить прощения. У всех, кроме Григория. Даже Александру Фёдоровну, которую, не будь он христианином и монахом, прощать не очень-то хотелось. Гермогену, как и высшему свету, казалось что императрица часто лезет не в своё дело. Но если подумать, что же может быть «не своим делом» для супруги монарха? На этой мысли Владыка и остановился.

* * *

Александра Фёдоровна и фрейлина Юлия фон Ден вышивали. За окнами шептала что-то опадающей листвой осень. И ничто в эти минуты не напоминало им о войне, интригах, сплетнях в газетах. Но вот вошла Анна Александровна Вырубова и хоть троекратно расцеловалась с каждой, не успела уловить этого умиротворения в кабинете императрицы.

– Судя по тому, как подтягиваются ко дворцу просители всех рангов, государь скоро вернётся, – то ли просто сказала она, то ли спросила.

– Да, должен завтра. На фронте стало спокойно. Он проведёт несколько дней здесь. Пишет, что соскучился, – простодушно ответила Александра Фёдоровна.

Ден не смогла удержать чувств, услышав, как говорит государыня о супруге:

– Я всегда поражаюсь любви, которую вы пронесли через все годы.

Вырубова кивнула с полуприкрытыми глазами, она тоже не переставала удивляться неослабевающей со временем любви венценосных супругов.

– Мне послал его Бог, надеюсь, что и меня ему. Его отец до своей кончины был против нашего брака, – Александра Фёдоровна сначала с благодарностью посмотрела на образ Спасителя в красном углу, потом с нежностью на подруг. Но вдруг поменялась в лице. – Вот только я сама… не всегда, как теперь понимаю, поступала по-божески…

Подруги вопросительно посмотрели на государыню.

– Если бы не сосватала Аннушку Танееву, – Александра нежно посмотрела на Вырубову, – за лейтенанта Вырубова, то, может, ещё один человек рядом со мной был бы счастлив.

Вырубова склонилась над Александрой Фёдоровной, обняла её за плечи, возразила вполголоса:

– Я счастлива, и всё так, как должно быть. Я счастлива, что у меня есть вы.

– А я счастлива, что у меня есть вы, – облегчённо вздохнула императрица, глядя на подруг. – Вы единственные, кому от меня ничего не надо, кроме сердечности и дружбы. Вот только одного не исправить…

Лица Ден и Вырубовой снова стали тревожными.

– Чего не исправить? – тихо спросила Юлия.

– Мы стареем, – грустно улыбнулась Александра Фёдоровна.

Все трое рассмеялись.

– Значит, скоро и про это появятся карикатуры в газетах, – сделала вывод Анна Александровна, но вдруг посмурнела. – Вчера снова вылили грязь в прессе, пронюхали, что Григорий вернулся. Ну… и меня не забыли.

Императрица встала, чтобы обнять Вырубову:

– Ничего, Аня. Бог всё видит. А они не видели, как тебя – переломанную, еле передвигавшуюся на костылях, поднял на ноги Григорий.

– Если б они даже и видели, то написали бы всё равно лишь то, что им выгодно, – заметила Ден.

– Я скажу Хвостову, чтобы он их… – начала было государыня.

Но Вырубова посмела перебить её громким срывающимся голосом:

– Не надо ничего! Грязи от этого меньше не станет. Закроешь в одном месте, тут же вылезет в другом.

В это время из-за окон донёсся писклявый лай. Все трое подошли к окну, за которым пекинес Анастасии, зарываясь в опавшие листья, лаял и прыгал вокруг невозмутимого, не по породе, сиамского кота Марии. Анастасия от этой картины заливалась хохотом. Кот же не обращал на смешную собачку никакого внимания. Вслед за Анастасией засмеялись и три подруги.

Но какое-то время спустя Вырубова сказала, наверное, обращаясь к самой себе:

– Надо вести себя по отношению к пустому лаю, как этот замечательный кот…

– И с бунтовщиками? Революционерами? – не оценила её христианского смирения Ден.

Вырубова посмотрела на подругу долгим внимательным взглядом. Та действительно её не поняла. Пришлось растолковать:

– Зло может породить только зло. Тюрьмы и ссылки… Всё это может обратиться и на тех, кто этого, по нашему мнению, не заслуживает. Не зря в народе говорят: от тюрьмы и от сумы не зарекайся.

Ден немного поджала губы, что могло означать: а мы-то тут причём? Александра Фёдоровна просто промолчала.

* * *

ОСЕНЬ 1915 ГОДА. ТУРУХАНСКИЙ КРАЙ. СЕЛО КУРЕЙКА

Некоторым ссылки и тюрьмы были уже привычны. Хотя возникает резонный вопрос: можно ли к этому привыкнуть? Или: почему оттуда так стремятся убежать, вызволиться любыми путями?

В небольшой избе пожилой вдовицы Прасковьи Петровны судьба и ссылка свели двух абсолютно разных людей – Якова Михайловича Свердлова и Иосифа Виссарионовича Джугашвили с железным псевдонимом Сталин и прозвищем Коба. Объединяла их только причастность к революционной деятельности. Свердлов, хоть и считался демоном революции, в быту любил опрятность, чистоту и полагал себя интеллектуалом и теоретиком, хотя, как и Коба, работал также в боевых группах. У Иосифа высокомерное поведение Свердлова вызывало иронию, ведь последнего даже прозвали Уральским, якобы за его работу в низовых организациях Урала. Отчего же Янкель Мовшевич Свердлов, а для трудового люда Яков Михалыч, который воспитывался в семье небогатого еврейского ремесленника, вдруг стал таким заносчивым белоручкой, больше похожим на революционера-дворянина, сначала было Кобе непонятно. Потом он просто стал над этим подшучивать, да и попросту всячески наступать на эту больную мозоль Якова.

Вот и сейчас, входя в избу после удачной рыбалки, Свердлов снял на пороге грязные от осенней распутицы сапоги, а Сталин, заметив это, сразу прошёл к столу, не снимая своих. Оглянулся, чтобы с удовлетворением увидеть, как брезгливо морщится его сосед.

Прасковья Петровна между тем, как обычно перед обедом, истово молилась в красном углу. Почему-то именно частые молитвы и упоминания Христа более всего раздражали Якова. На неё Свердлов смотрел с ещё большей брезгливостью, будто на грязную скотину или бездомную блохастую собаку. В этот раз Сталин, уловив его презрительный взгляд в сторону доброй, пусть и простоватой хозяйки, не выдержал. В глазах его на миг сверкнула и погасла молния ненависти, но заговорил он хитро, с ехидцей:

– Что, Яша, не нравится тебе народная молитва?

– Она скоро точно лоб расшибёт. Заунывь эта меня раздражает. Быдло… рабский народ, – ответил Свердлов.

Сталин состроил изумлённое лицо:

– Яша, а не ради этих людей мы здесь? Революция-то зачем?

Свердлова передёрнуло от возмущения невежеством Кобы.

– Что?! – он с едва скрываемым пренебрежением посмотрел на Сталина, который спокойно сидел на лавке и хитро щурился на собеседника. – Коба, ты не понимаешь! Да и вряд ли сможешь понять! Мы говорим о мировой революции, а это?.. – он бросил презрительный взгляд в комнатку, где молилась хозяйка, давшая им приют и питание. – Это даже не годится на то, чтобы называться массой. Это… – Свердлов какое-то время подбирал слово, – только на растопку. Отходы…

Сталин был холоден:

– Что не мешает тебе жить в её доме и питаться далеко не отходами.

– А вот это уже совсем не важно. Наш побег сорвался, потому что…

– Наш побег сорвался, хотя отходы, как ты их называешь, по доброте своей рабской души сделали для него всё возможное, – жёстко перебил Сталин, – и мы могли бы находиться сейчас в Петрограде или Москве, но соплеменники твои, Яша, за несколько рублей выдали нас на станции жандармам. Они и мировую революцию продадут и купят… Причём не раз!

Свердлов полыхнул ненавидящим взглядом и вышел на улицу, хлопнув дверью. Сталин остался сидеть в задумчивости, достал трубку… В распахнувшуюся после удара дверь избы заглянула лайка Иосифа, с которой он ходил на охоту.

– Яшка, иди ко мне, – позвал Коба, но так, что имя пса Яшка прозвучало с открытой усмешкой. Он погладил собаку и добавил с сильным кавказским акцентом: – Зачем нужен мировой пожар, если при этом первым сгорит твой собственный дом?

С этого момента они стали врагами, с этой ссоры в невзрачной избе в сердце Сибири началась их скрытая борьба…