Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Отбыв на фронт, в расположение вверенной ему дивизии, Джунковский пребывал в благостном расположении духа. Его не беспокоила утрата ключевой государственной должности, более того, он считал, что сбросил с плеч непосильный груз и сделал это как никогда вовремя. Знания и полученный опыт подсказывали ему, что государственный поезд идёт под откос, и лучше наблюдать за этим со стороны. Тем более что нужные связи у него оставались. Он знал столько, что был уверен: его не решится тронуть никто. Кроме того, как беспринципный прагматик, он подыгрывал важным игрокам на всех «шахматных досках» и потому не нажил себе смертельных врагов, в отличие от своих подчинённых, а вот обязаны ему были очень многие.
На столике в купе покачивалось шампанское в открытой бутылке. В бокалах тоже было налито. Джунковский поднял бокал и, подмигнув, пригласил выпить адъютанта:
– Ну что ж, за настоящую войну и настоящую жизнь!
– И всё же не понимаю, Владимир Фёдорович, отчего вы так быстро… – адъютант долго подбирал слово, – уступили. Как будто специально сами решили сдать все позиции, – он сделал несколько глотков, словно вопрос надо было срочно запить.
Джунковский усмехнулся:
– Друг мой, всегда надо вовремя уйти. Мне стало тошно этим заниматься. Вы же помните дело Дегаева и дело Азефа. И власть, и революционеры проглотили этот позор. Кстати, Азефа арестовала немецкая полиция, и никто пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. Власть потихоньку гниёт, причём вовсе не с головы, а так сказать, телом, и революционеры тоже развращаются в этой атмосфере, как юноши, попавшие в дом терпимости.
– Н-но… Любые потрясения… тем более смена власти могут стоить вам… – попытался намекнуть адъютант.
– Жизни?! – подсказал Джунковский и ещё раз иронично усмехнулся. – Ничуть. Я слишком много знаю. И они об этом знают: и левые, и правые, и власть. Я знаю, как они торгуют друг другом. Революционеры даже не представляют, что во главе их организации может оказаться наш или, хуже того, немецкий или английский агент, а либералы даже не представляют, с каким огнём они играют. Эти жалкие, мягкотелые креслодавы… И все знают, что храню я всё не только здесь, – прикоснулся указательным пальцем ко лбу, – потому что здесь можно легко сделать дырку. Поэтому ни старая власть меня не тронет, ни новая, если что случится, во всяком случае до тех пор, пока они не убедятся, что всё их грязное бельё не всплыло. Кроме того, многие из них будут зависеть от меня до конца жизни, а некоторые мне просто обязаны. Так что, как я и сказал, дальше фронта не сошлют. Выпьем за это! – он снова поднял бокал. Потом посмотрел в окно, где струился пейзаж. – Вот чего жалко – кивнул он на картину за окном. И те, и другие, и третьи, они погубят Россию. Одни – цепляясь за ускользающую власть, другие – за свои бредовые идеи. А народ? Народ за всё заплатит. А кто-то, – Джунковский поднял палец к потолку, – кто-то очень далеко получит от всего этого дивиденды.
– То, что вы говорите, это… не примите за малодушие, но это страшно, Владимир Фёдорович, – адъютант был молод и несколько романтичен.
– Да, друг мой, страшно, – прищурился бывший шеф жандармов. – Но сегодня мы можем сравнивать, кому страшнее: князю Юрию Всеволодовичу, выходившему на реку Сить, чтобы сразиться с полчищами Батыя, или тем, кто будет биться со своими единокровными братьями.
Адъютант осенил себя крестным знамением, Джунковский посмотрел него с грустной улыбкой: не поможет…
«Мальчишка, – подумал Владимир Фёдорович и налил ещё шампанского, не доверив это неуверенной руке своего помощника, – сколько таких мальчишек сгинет в пучине предстоящей бури?»
Мысль эта мелькнула, как зарница, но в данный момент развивать её никак не хотелось. Джунковский откинулся на спинку с бокалом в руке и стал смотреть в окно на исконно грустный и всегда куда-то ускользающий русский пейзаж. Тяжело вздохнув, он одним залпом осушил свой бокал. Адъютант последовал его примеру.
По велению императора были открыты переходы на русско-турецком фронте для спасения христиан, прежде всего армян, проживавших в Османской империи. Это гуманное решение поддержали даже хитрые союзники России. Но у военных на Кавказском фронте добавилось забот.
Длинные вереницы армянских беженцев тянулись со стороны Турции через все возможные проходы. Арбы, повозки, просто пешие люди, измученные, многие раненые, больные. В их глазах горе затмило последние искры надежды. Они двигались как поток воды, которая в любом случае течёт вниз, под уклон.
Русские солдаты всё это понимали, принимали сердцем, помогали женщинам и детям. На полевых кухнях всех беженцев кормили, врачи осматривали больных и раненых в санитарных палатках. Контрразведка махнула рукой – где тут в таком потоке выбирать возможных шпионов – и самоустранилась. Русские чиновники сидели за столами прямо на улочках сёл и просто записывали перешедших границу, выдавали по рублю на первое время.
За всем этим на одном из пунктов перехода сосредоточенно наблюдал командующий Кавказским фронтом генерал Юденич. Взгляд его выражал разные чувства: озабоченность, сострадание и предчувствие…
Вдруг пожилая армянка отделилась от общей толпы и бросилась к русскому генералу. Ординарец с криком «Ваше превосходительство!» попытался его заслонить. Но Юденич похлопал его рукой по плечу, мол, чего ты парень? Неужто старушки со слезами на глазах испугался?
– Ты главный? – хрипло спросила армянка.
– Здесь – я, – подтвердил генерал.
– Как тебя зовут? – заглядывала в глаза армянка, словно искала там не своё, а его будущее.
– Николай Николаевич, – представился Юденич.
– Николай… как русского царя, – переделала на свой лад армянка. И вдруг упала перед ним на колени, отчего людской поток на какое-то время остановился, замер, чиновники и солдаты повернули к ней головы, а она поклонилась до сухой пыльной земли. – Передай русскому царю наше сердце. Мой поклон передай за моих спасённых внуков. Нас бы всех, всех до одного убили…
Юденич наклонился и поднял старушку с колен. Он изо всех сил, как русский офицер, сдерживал свои чувства.
– Иди с Богом, – глухо, но твёрдо сказал он. Ком в горле удалось проглотить, он упал куда-то на дно сердца.
Армянка ещё раз внимательно посмотрела в его глаза:
– Ты хороший военный, ты много бед переживёшь. Храни тебя Бог и святитель Николай…
Повернулась и снова вошла в поток, который тут же начал размеренное движение в российские пределы. Юденич долго смотрел ей вслед. Его не мучал вопрос, сколько армяне будут помнить эту помощь России, он, военный до мозга костей, не мог принять душой, что во время войны более всего страдает мирное население. Такие вот старухи и их внуки. Хотя… Армяне сами перешли на сторону России.
Генерал грустно смотрел людской реке вслед. Россия брала на себя ещё один груз, ещё одну ношу…
«Солдату Антону» третий георгиевский крест вручал генерал Брусилов. Солдатом Антоном в армии звали ефрейтора Антонину Паньшину. Два раза она, как простой солдат, совершала настоящие подвиги. То возглавит атаку вместо погибшего офицера, то захватит «языка», то вынесет раненых из-под обстрела, то высоту возьмёт… Так женщина стала георгиевским кавалером. В первый раз после ранения в плечо, увидев в госпитале, что это женщина, её отправили в родной Сарапул, где встретили как героя, а во второй – вернули в строй, дали звание младшего унтер-офицера и возможность дальше совершать подвиги.
Но с цесаревичем она встретилась уже в звании ефрейтора после очередного награждения на Юго-Западном фронте. Они буквально столкнулись с наследником, которого сопровождали Орлов и Пилипенко, потому как Алексей желал проведать солдат. Оживлённо рассказывая Орлову, как они с Колей Деревенко придумали выиграть войну, он неожиданно налетел на «солдата Антона».
– Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество! – крикнула Антонина.
– Здравия желаю… – несколько растерялся наследник.
– Ефрейтор Паньшина! – представилась Антонина.
– Ой, вы девица… – окончательно растерялся мальчик.
– Так точно! Воюю с личного разрешения главнокомандующего.
Пилипенко причмокнул в бороду, с удивлением рассматривая бой-девицу, которой было тогда чуть больше восемнадцати лет. Орлов восхищённо улыбался.
– У вас уже три георгиевские медали. Вы герой, ефрейтор, – признал наследник.
– За родину воюю… – настал черёд смутиться ефрейтору Паньшиной.
– Скажите, а трудно… – Алёша подбирал слова, – трудно девице воевать?
– Трудно было, когда приходилось скрывать. Вот грудь перетягивала… – она окончательно смутилась, полагая, что ляпнула неладное. – Ну… и в форму мёртвого солдата тогда переоделась…
– И не узнали?! – восхитился наследник.
– Нет, пока не ранили, никто не знал…
– Ранили?
– Да, в плечо… – Антонина на всякий случай потрогала раненое плечо.
– Ну вы, как кавалерист-девица Отечественной войны! Как её звали? – Алёша повернулся к Орлову.
– Надежда Дурова, – подсказал ротмистр.
– В кавалерии недолго повоевала, – потупилась Антонина. – А война и ныне Отечественная.
Алёша кивнул. И вдруг протянул ефрейтору руку.
– Я просто счастлив, что с вами познакомился. С такими, как вы, мы никогда не проиграем войну. А мои сёстры служат в госпитале.
– Я знаю, Ваше Императорское Высочество. Я тоже во Львове в госпитале работала. Там и взяла форму умершего…
– О вас надо написать книгу! – решил наследник. – После войны я обязательно попрошу отца, чтобы о вас написали.
– А чего же… Ваше Императорское Высочество, может, подучусь и сама напишу, я много чего рассказать могу. Разрешите идти?
– Так как же я могу вам разрешить, если вы старше меня по званию? Мне ещё ефрейтора не присвоили, – напомнил Алёша.
Антонина вопросительно взглянула на ротмистра. Тот кивнул:
– Идите, Антонина Тихоновна…
Когда ефрейтор с улыбкой ушла, Алёша спросил Орлова:
– Так вы её знали, Арсений Андреевич?
– Алексей Алексеевич Брусилов рассказывал…
Пилипенко добавил:
– Пока такие бабы у нас есть, Россию не победить.
Откуда он мог знать, что буквально через пару лет ефрейтор Паньшина выйдет замуж за красного командира и будет воевать уже против тех, с кем делила судьбу в окопах Юго-Западного фронта.
Решение возглавить армию пришло императору во время отступления, когда нужда в боеприпасах и оружии стала критической. И он понимал, что этот поступок не поймут многие, даже близкие. А может, и никто…
В Генеральном штабе по его распоряжению собрали командующих фронтами, кроме великого князя Николая Николаевича. Главнокомандующий знал о решении своего племянника и предусмотрительно решил не мешать его встрече с генералитетом.
Генералы и штабные во главе с Алексеевым неровным строем стояли перед императором. Слушали молча, казалось бы, равнодушно.
Николай же, наоборот, преодолел врождённую застенчивость и старался говорить громко и с пафосом:
– В этот трудный для армии и родины момент я принял непростое решение лично возглавить армию, – он сделал паузу, всматриваясь в глаза офицеров. Те продолжали стоять с непроницаемыми, ничего не выражающими лицами. Император обратился к Алексееву. – Михаил Васильевич, вы и далее будете возглавлять Генеральный штаб. Великий князь Николай Николаевич возглавит Кавказский фронт, а генерал Юденич – штаб этого фронта. Теперь прошу, господа офицеры, ознакомить наследника с работой штаба, мне же необходимо выехать к великому князю и поговорить с ним наедине.
Он бросил взгляд на Орлова и Пилипенко. Те глазами дали понять: всё под контролем, за Алексеем последим. Государь, не дожидаясь ещё какой-либо реакции, покинул комнату.
– Ваше Императорское Высочество, разрешите показать вам штаб? – будто ничего не произошло, спросил Алёшу Михаил Васильевич.
Алёша слегка улыбнулся, повернулся к нему по-солдатски резко:
– Михаил Васильевич, не утруждайте себя произнесением высоких титулов, мы на фронте. Зовите меня по имени-отчеству, как и я вас, – наследник сделал многозначительную паузу, заглядывая в глаза генералу, и уже совсем по-детски спросил, – хорошо?
Некоторые офицеры опустили головы, скрывая улыбки, едва сдерживал улыбку и Алексеев:
– Хорошо, Алексей Николаевич. Итак, штаб…
Но Алексей его неожиданно перебил:
– Михаил Васильевич, да видел я его сто раз. Пойдёмте лучше к солдатам.
Офицеры стали недоуменно переглядываться.
– Как изволите, Алексей Николаевич, – склонил голову Алексеев.
Николай Николаевич встретил племянника чаем, желая начать откровенный разговор. Он поторопился усадить императора за стол, чтобы не выситься над ним своим огромным ростом. И только когда они сделали по несколько глотков ароматного английского (точнее индийского) чая, который любил Николай Александрович, великий князь заговорил о деле.
– Это очень рискованное решение. Особенно сейчас, – Николай Николаевич не пытался предупредить или напугать, но должен был произнести эти слова.
– Я знаю, что в войсках тебя любят, – сказал государь, – но необходимо именно сейчас переломить ситуацию. Поливанов уже начал большую работу по обеспечению армии. Зашевелились союзники, наконец начали выполнять обязательства по поставкам. Надеюсь, Господь меня не оставит.
– Алёша тоже приехал? – участливо спросил Николай Николаевич.
– Да, и первым делом застегнул английскому посланнику пуговицу на воротнике. Ритуал у них такой, – улыбнулся Николай Александрович. – Похоже, посланник специально расстёгивает пуговицу мундира перед встречей с Алексеем. Эта процедура доставляет им особое удовольствие.
Оба засмеялись. Но император вернулся к неприятной для обоих теме.
– Я надеюсь, что между нами не останется никаких личных обид?
– Я военный человек, – напомнил великий князь, – я выполняю и отдаю приказы. Если мне что-то не нравится, я говорю прямо в глаза. Мне важно знать: мы ведём войну до победного конца? Просто до меня дошли доклады об обмене письмами… и возможном сепаратном мире… – дальше Николай Николаевич говорить не решился…
Император твёрдо выдержал прямой, пронизывающий взгляд своего дяди:
– Мы ведём войну до взятия Берлина.
– И слава Богу! Большего мне не надо.
– Благодарю, – Николай Александрович немного склонил голову с пониманием и признательностью.
Талантливый, но чрезмерно амбициозный генерал Брусилов к решению государя возглавить армию отнёсся равнодушно. Он не считал великим стратегом ни Николая Николаевича, ни тем более императора. И прекрасно понимал, что все сковородки и кастрюли на этой кухне будет передвигать умный, но нерешительный Алексеев. В отличие от Брусилова Алексеев хотел и умел нравиться царской чете. А вот Брусилов Александре Фёдоровне не нравился – за подчёркнутую независимость, за ироничное отношение к советам «друга семьи» Распутина… И эта неприязнь была взаимной. Брусилов с почти открытым пренебрежением относился к появлению Александры Фёдоровны в Ставке или штабе фронта, особенно к её напетым сибирским старцем советам и непонятным ему желаниям знать подробности фронтовых операций. Но генерал словно не замечал, не хотел замечать особой благосклонности к нему государя. Этого даровитому военачальнику было мало. Он хотел оперативного простора и поменьше «прослоек» бездарных штабных между ним и главнокомандующим. Потому в своём штабе он сказал сухо и просто:
– Государь лично возглавил армию. Начальником Генерального штаба остаётся Михаил Васильевич.
На лицах присутствовавших офицеров отразились разные эмоции: у кого-то вдохновение, у кого-то недоверие, кто-то просто опустил глаза.
– Я считаю, – повысил голос Брусилов, – что русская армия не сломлена и нам ещё предстоят большие наступательные операции. Я верю в русского солдата.
Все заметно подтянулись, потому что Брусилову его подчинённые верили.
– Ваше превосходительство, позволю отметить, что русский солдат верит в государя, – заметил седой, грузный полковник из интендантских. – Нижние чины сегодня радуются тому, что государь возглавил армию. Уж не знаю, откуда они узнали…
– Вот и славно, – снова сухо и почти равнодушно поддержал Брусилов. – Мы продолжим исполнять свой воинский долг. Все свободны.
Генералы и офицеры неспешно, словно после светского раута, стали расходиться.
Из-за двери до Брусилова донеслись их разговоры:
– Ну нет сейчас Скобелева, вот и пришлось самому…
Брусилов хотел было что-то сказать им вслед, но передумал. Только буркнул себе под нос:
– Откуда взяться Скобелевым, когда, чем выше, тем… – не договорил, махнул рукой, стал перебирать какие-то документы на столе.
С каждым днём на фронте всё чаще стали появляться различные агитаторы и пропагандисты. К стенке их не ставили только потому, что в большинстве своём они говорили правильно и красиво, но непонятно для солдат. Контрразведка отмахивалась: своих дел хватает. Как будто это было не её дело! Так продолжалось до тех пор, пока не стали появляться говорящие красиво, громко, но просто – о мире, о земле, о том, кому выгодна война… Тут солдатам было всё понятно: хватит воевать за чужие интересы, домой – к земле, земля – крестьянам. И рисовалось какое-то утопическое царство, где они лежат на печи, как Емеля, хлеб на их обширных полях вызревает по щучьему велению, а в гости к ним из других стран приезжает работный люд с миром и своими караваями. А господа? А нет господ! Агитаторы привозили с собой газеты и листовки, а при появлении войсковой контрразведки чаще всего успешно растворялись в солдатской массе, которая по старому русскому обычаю «с Дона выдачи нет» их оберегала, даже не питая к ним особого доверия. А те, кто начинал им сочувствовать, везли это сочувствие в госпитали. Включая Царскосельский. Так, мало-помалу, начиналось брожение в солдатских массах и разложение великой армии.
Но царские дочери, вернее сказать, сёстры милосердия, всех этих изменений не замечали. Потому некоторые представители «высшего» света считали их инфантильными. Даже Марию, которая умела и любила общаться с простыми людьми. Вот и сейчас, закончив перевязку, великая княжна Мария, подхватив таз с бинтами, с улыбкой пожелала раненым:
– Ну, выздоравливайте, братцы!
– И вам не хворать, Мария Николаевна! – понеслось со всех сторон палаты.
– А к вам сегодня приду, напишем письмо вашим родным, – пообещала она на выходе одному унтеру.
– Благодарю, Мария Николаевна, пока надумаю, чего им сказать.
Когда великая княжна вышла, тот, кому обещали написать письмо, не в первый раз в этой палате изумился:
– Кому рассказать, что царевна нам бинты меняет, не поверят!
Один из солдат, что лежал спиной к нему, едко возразил:
– А ты шибко-то не радуйся. Пока наша кровушка там льётся, пока мы вшей в окопах кормим, у них тут балы да праздники. Им чего, они забавляются, с родственниками воюют. К нам вот для показухи ходят…
Тот, кому обещали письмо, угрюмо оборвал оппонента:
– Чего бубнишь-то? Я вчера великую княжну Ольгу видел и матушку государыню, они на ногах от усталости не стояли!
– За то, что они с нас имеют, можно и по лазарету побегать.
– Чего имеют-то? У них и так всё есть, – раздался голос из другого конца палаты.
Недовольный наконец повернулся ко всем лицом. Достал из-под подушки листовку.
– Вот, послушайте. Умные люди нам прямо в окопы привезли, – он развернул сложенный вчетверо листок и начал читать. – «Солдаты! Правительство, которое всегда и всюду обманывало вас, обмануло вас и теперь. В угоду Англии, которая подкупила правительство, царь погнал вас на войну против Германии и Австрии. Чтобы не дать вам необходимых реформ и главным образом, чтобы не наделить крестьян землёй, царь и правительство затеяли эту войну. Пока вы проливаете свою кровь, они богатеют. Как и во время Японской войны, происходит истребление русского народа. В то время, когда вы сражаетесь, в городах казаки бьют рабочих, в сёлах стражники избивают крестьян! Опять тысячи невинных ссылают в Сибирь. Вспомните 1905 год!».
Над палатой зависло тяжёлое молчание. Все обдумывали услышанное. Но тут с койки поднялся самый старый солдат.
– Оно, может, и Англия. Эти завсегда нам палки в колёса ставили. Ещё прадед мой в Крымскую с ними воевал. Так там и французы были… Но я-то с прошлого августа на фронте. За сербов мы вступились, за единоверцев наших. Или забыл кто? А кто первым на нас напал? – он окинул палату хмурым взглядом. – То-то! Германец! И вот ещё чего. Я сам из Сибири. Может, туда к нам и ссылают кого, но вот земли там всем хватает…
– Ты ещё скажи, что на войне никто руки не греет, – скривил рот читавший листовку.
– Не скажу, – спокойно ответил старый. – Но сербы точно не греют. Им бы выжить… Так всегда было: кому война, а кому мать родна. Ну так что? За родину теперь не биться? В закутке своём сидеть и ждать, когда враг в дом придёт?
В коридоре, перед палатой, где шёл этот разговор, замер доктор Боткин. Он слушал солдат, покусывая губы.
– И ты веришь, что царевны наши тут костьми ложатся за наше здравие? Сам-то веришь? – напирал недовольный.
– А кто мне сейчас перевязку делал? С чего ей о мои раны руки марать? – спросил в ответ старый. – Ты в других палатах поспрошай, как Марию Николаевну уважают. А уж те, кто из полка её имени, души в ней не чают.
– Игра это всё, как в театре каком, – буркнул раненый с листовкой.
Боткин не выдержал и шагнул в палату. Все замолкли. Он вышел в центр, окинул пациентов испытующим взглядом и заговорил уверенно и просто, чтобы быть понятым:
– Простите, братцы, но услышал невольно ваш спор. Вмешиваться не буду, но скажу вот что. Сегодня Её Императорское Величество Александра Фёдоровна, великие княжны Ольга и Татьяна ассистировали хирургу два раза. В одном случае спасли прапорщика, которому двадцать лет от роду, в другом – вернули с того света рядового Свиридова из Курской губернии. Он из крестьян. Да я и сам из крестьян… – солдаты были явно удивлены таким признанием лейб-медика. – И не всякий, даже из вас, видавших виды, в таком «театре» на ногах устоит, – снова испытующе посмотрел на недовольного солдата, тот опустил глаза. – И цесаревич, который сам болен, с императором на фронт ездит. А мог бы и поберечься. И немчура сейчас всей силой обрушилась на сербскую армию. Отступают они… А под Осовцом наши, газом отравленные, в атаку пошли… С постели больничной оно, конечно, виднее, кому война, а кому мать родна, – кивнул он всем и вышел.
В палате снова повисло тягостное молчание.
– Покурить надо… – стал подниматься старый солдат.
– И я с тобой! – вдруг поддержал недовольный.
– Во-во… И бумажку свою возьми, раскурим её… – подмигнул старый.
Когда Григорий Ефимович Распутин-Новых всё же решился вернуться хотя бы ненадолго в Петроград, первым делом он пришёл к Анне Александровне Танеевой-Вырубовой. Она была единственным человеком, с которым он мог говорить обо всём откровенно. И видела, и понимала она гораздо больше остальных, даже тех, кто считал себя эзотериком или духовидцем-прозорливцем. И дар этот дался ей не просто так, а за долгие страдания и боль, что пережила она после железнодорожной катастрофы 2 января 1915 года. Она же считала, что просто стала видеть многое глазами Григория, который вытащил ее с того света. Но об этом они никогда не говорили.
Чай с вареньем подавала им Анна Орлова, которой оба доверяли.
– Во дворец не могу, сама понимаешь, Аня, потому к тебе приехал. Не в силах я больше терпеть, как они моё имя мусолят, – горько сетовал Григорий Ефимович.
– А моё, Григорий Ефимович?.. – отвечала Вырубова даже с некоторым вызовом.
Распутин тяжело и шумно вздохнул.
– Государь возглавил армию… – перевела разговор фрейлина.
– Про то все знают, да каждый по-своему толкует о том, – заметил Распутин. – Отступления больше не будет. Вот только победы я тоже не вижу. Сейчас выдохнутся все и будут кота за хвост тянуть. Оттого самое время внутреннюю смуту сеять.
Вырубова хотела было что-то ответить, но тут в комнату вбежала Аннушка, которая только что уходила за горячим чайником.
– Их Величества!
– выдохнула-сообщила она.
Распутин и Вырубова машинально поднялись со своих стульев в большом зале её дома, а в комнату спустя мгновение уже вошли Николай и Александра. Распутин немного картинно поклонился им в пояс, а распрямившись, осенил царскую чету крестным знамением.
– Последний раз нас так Пётр Аркадьевич в киевском театре перекрестил, уже с пулей в груди… – к чему-то вспомнила Александра Фёдоровна.
Все, кроме Распутина, заметно вздрогнули. Он же повинился:
– Здравствуй, государь, прости, что не удержался, приехал.
– Здравствуй, Григорий. Рад тебя видеть. Уже знаешь, наверное, что армию я взял на себя, – ответил император.
– Конечно, знаю. Ещё в начале надо было. Не слушать этих иуд-министров.
– Чаем хозяйка угостит? – бросил взгляд на Вырубову Николай Александрович.
Анна Орлова устремилась из комнаты. Царская чета села на стулья. После этого сели Вырубова и Распутин.
– Как твоя рана? – спросил государь у Распутина.
– Божьей милостью и вашими молитвами… Сначала, думал, помру, да зажило, как на собаке.
– Сон мне, Григорий, намедни приснился. Увидел я предка своего Александра Благословенного, одетого как странник, и рядом с ним пророка Авеля увидел… – тихо сообщил император, который вдруг понял, что именно с Григорием хотел бы об этом поговорить.
При имени Авеля Распутин замер.
– Помнишь легенду о старце Фёдоре Кузьмиче? – спросил Николай Александрович.
Распутин задумчиво потеребил бороду, откликаться не торопился и как бы ушёл в сторону от прямого ответа:
– Так о Савве Морозове народ тоже судачит, что не стрелялся он, а ходит под видом простого рабочего по заводам и фабрикам, учит трудяг, как жизнь наладить и проклятым фабрикантам плешь проедать.
– Что об Александре и Авеле скажешь? – тихо, но требовательно спросил государь.
Распутин отвечал всё так же уклончиво:
– Сам ты всё знаешь, государь. Не дал ведь ты мне читать бумагу от государя Павла Петровича, где слова Авелевы. Но я знаю, что о том же тебе толковал не один раз. Вот сам и решай – где правда, а где ложь. На то ты и отец родной. Уж прости меня… Мне вот всероссийский батюшка Иоанн и тот на многое не ответил…
– Читать только мне, так там было сказано, – спокойно отвечал Николай Александрович.
– Оно и правильно, – согласился Распутин. – Только и я не о том ли говорил, что там писано? Одно скажу: пока война идёт – всё речённое Авелем сбыться может. Война – всему беда. Из одной войны другая может выйти. Но… – Григорий перекрестился, – как Господь решит, как Бог управит.
Николай сжал губы. Внимательно посмотрел на Распутина. Да, Григорий во многом повторял текст послания столетней давности, хотя ни разу его в глаза не видел.
– Не серчай на меня, государь, – попросил Григорий. – Ежели бы можно было мне за вас умереть, то умер бы, не думая, особливо, если б этой жертвы хватило на всех, – опустил глаза, потом вдруг вскинул голову. – А нету ли у тебя, Аннушка, мадеры, что я люблю?!
Аннушка, что вошла в комнату с чайным подносом, вопросительно глянула на Вырубову. Та кивнула.
– Сейчас принесу, Григорий Ефимович. Анна Александровна всегда для вас держит.
– Уж угоди мне, милая, и привет Арсению от меня передай, – вслед поблагодарил Распутин.
На эти слова Аннушка даже оглянулась на выходе из гостиной, а Распутин ей заговорщически подмигнул.
– А во дворце появляться пока не буду. Позовёте, коли надо будет… – снова посуровел Григорий Ефимович, сказал так, будто делал царской чете одолжение.
Александра Фёдоровна при этом светилась и улыбалась, а Николай Александрович был непоколебимо спокоен. Он вдруг поймал себя на мысли о том, что у него тоже есть свои предчувствия и предвидения, но в них так не хочется верить. В конце концов верить надо только в Бога, опираться на Церковь, как и завещал отец. Если доверяешь Божьей воле, то какие могут быть собственные понятия о путях Провидения?
Николай Александрович часто ловил себя на мысли, что ни на миг, ни на йоту не утратил любви к своей супруге. С того самого разговора, когда они сидели на подоконнике в Гатчине несколько часов кряду. Александра Фёдоровна долго не могла простить себе болезнь Алёши, в которой виноватой считала именно себя. Да и простила ли? А Николай Александрович очень любил жену и пытался сгладить хоть как-то эту её боль. И всё же Провидение он хотел переиграть. Выиграть у возможной судьбы. Как на войне… По их возрасту они были зрелой парой, но прежние Ники и Аликс жили в них всегда. Нежность и забота друг о друге заслоняли все остальные чувства, кроме чувства отцовства и материнства. Царица ругала себя и английскую бабку Викторию, от которой шла по роду гемофилия. Николай Александрович посмеивался, что его отец всегда считал её «старой дурой, которая всюду суёт свой нос», а та звала его «русским медведем». Но по утрам царица иногда плакала в подушку, чувство вины её не оставляло.
– Я располнела, – вдруг начинала жаловаться она.
– Ты стала женственнее, – мудро поправлял он.
И оба вспоминали, что они Аликс и Ники…
Ещё вчера он писал письмо своему кузену Георгу в Великобританию. За этим и застала его Александра Фёдоровна. Увидела на столе распечатанный конверт с гербом британского двора, спросила взглядом, на что Николай упреждающе сообщил:
– Письмо от Георга. Пишу ему ответ.
– И что английский король? В очередной раз заверяет в союзнических чувствах? Пишет о скорой победе над Германией и Австрией? Он хоть понимает, что столкнулись лбами самые влиятельные монархии? – вдруг рассыпалась глобальными вопросами Александра Фёдоровна.
– Он как раз пишет об английской монархии… – чуть растерялся от такого напора государь.
– У него есть монархия? – скептически усмехнулась Александра.
– Ты права, Аликс, – Николай поднялся, взял супругу за руку, – но и у нас уже есть народное представительство. И знаешь, я вчера дал отставку Юсупову-старшему. Новым градоначальником Москвы полагаю Мрузовского. Так что нажил себе ещё одного врага.
– А он был тебе другом? – вскинула брови императрица. – Вряд ли… И… мне не нравится Феликс-младший. Мне всё время кажется, что они что-то замышляют.
Аликс попала в точку, но Николаю не хотелось её тревожить и посвящать в эти неприятные тайны.
– Мне некогда и не хочется об этом думать, – негромко, но очень чётко отрезал он, – я уезжаю в Ставку. Пробуду там до конца сентября. Фронт остановился, надо закрепить позиции.
– Вот видишь, стоило тебе стать во главе армии, и всё стало налаживаться, – Аликс умела смириться и переключиться на настроение мужа.
Николай отошёл к окну. Грустно констатировал:
– Это никак не связано. Многие командующие армиями не в восторге… Я это чувствую. Даже такие прекрасные полководцы, как Брусилов… да и сам Алексеев. Когда я беседую с простыми солдатами, с офицерами, то буквально охватывает вдохновение – веришь в армию, веришь в Россию. Но в любом штабе армии уже не то. За версту несёт интригами… А вот Алёше нравится в Ставке. Знаешь, его там любят. И офицеры, и нижние чины. Он очень быстро… находит путь к их сердцам.
Александра Фёдоровна подошла к мужу, смотревшему в окно, словно за стеклом можно было увидеть будущее. Обняла.
За окном погрузился в золотую осень Царскосельский парк, где по упавшей листве прогуливались Алёша и Пьер Жильяр, который, эмоционально жестикулируя, что-то рассказывал наследнику, а за ними чуть поодаль шёл Деревенько.
Распутин останавливался в Петрограде в номерах на Гороховой. Там он вёл приём многочисленных друзей и просителей. Цену многим этим «друзьям» он знал, но принимал их именно из-за цены. Их приношения он потом раздавал настоящим страждущим и землякам, часто вспоминая при этом историю об отце Иоанне Кронштадтском, который в числе прочих принял от какого-то купчишки пухлый конверт и тут же, на глазах у него, передал в руки несчастной вдове. Купчик тогда взвился: «Там же целая тыща рублёв, батюшка!», на что получил спокойный ответ: «А ей столько и надо. Считай не рубли, считай, что сегодня Бог наградил тебя возможностью добро сделать».
Распутин сидел за столом, на котором стояла бутылка массандровской мадеры, исключительно вегетарианские закуски и пироги с разной начинкой – брусника, капуста, клюква… Он сосредоточенно смотрел на ополовиненный бокал. В комнату заглянул его секретарь Арон Симанович:
– Григорий Ефимович, там Михал Михалыч пожаловал.
– Андронников? – поморщился Распутин, ибо это был как раз ещё тот «друг». – Принесла нелёгкая.
И добавил в унисон своим мыслям:
– Друг… с такими друзьями и врагов не надо.
Князь Андронников был известным аферистом, из тех, что наживались на войне, не гнушаясь отхватить куш при любом удобном случае. Им было безразлично, с англичанами или немцами вести торг. И медленная, нерасторопная машина управления огромной страной была им в помощь. Чиновничье племя само плодило таких специалистов по всем вопросам, открывало им двери не только знатных домов, но и штабов армий.
– Но он почитает вас, Григорий Ефимович… – напомнил Симанович.
– Преференции он почитает, что через меня имеет. Вот ты у меня хитрый еврей, а он пытается быть хитрым русским. Ну не смешно ли? Давай, зови…
Симанович исчез, Распутин поднял бокал, но посмотрев на него, снова поставил на место, словно в вине плавал сам Андронников. Тот же вошёл в комнату сияя дружелюбием и подобострастием.
– Досточтимый Григорий Ефимович, – потянулся обняться и троекратно поцеловаться, что Распутин принял с нескрываемым недовольством.
– Полноте… Чего пришёл, князь?
– Как только узнал, что вы уже в столице, Григорий Ефимович, сразу к вам. Справиться, как ваше здоровье. Мы все переживали из-за вашей раны.
– Так уж и переживали? – иронично переспросил Григорий.
Андронников перекрестился:
– Истинно!
Распутин поморщился:
– Пришёл-то не за этим. Чего хотел, Михал Михалыч?
Андронников щёлкнул пальцами, и его помощник, что стоял где-то в прихожей, вошёл в комнату с плоской, но увесистой коробкой. Князь бережно положил её на стол и открыл.
– Вот, друзья наши общие просили поздравить с выздоровлением. – Аккуратно развернул тряпичное полотно, в котором оказался завёрнут образ Пресвятой Богородицы. – Вот она, родимая. Скоро и день Её отмечать! Вот… Глянь-ка… «Целительница». Специально для тебя из Тифлиса древний список везли.
Увидев икону, Распутин изменился в лице, осенил себя крестным знамением, принимая икону бережно на руки, поцеловал правый нижний угол образа.
– Пресвятая Владычица, моли Бога о нас, грешных, – снова окинул икону восторженным взором. – В Покровский храм отправлю. Там вот батюшка приболел, – любовно поставил образ на комод. – Ну, а чего хотел-то, князь?
– Уже встречался с государем, Григорий Ефимович? – подкрадывался Андронников.
– Мне вообще не велено в столице быть, – прищурился на князя тобольский мужик.
– Неужто тебя, верного слугу, прогонят?
– Да говори уже, чего хотел? – нетерпеливо потребовал Распутин. – Присядь.
Оба сели. Распутин налил Андронникову мадеры в бокал.
– Знаю, что скоро государь французов принимать будет. Ты бы посоветовал ему принять делегацию из Швейцарии, страна нейтральная. Ничего плохого в том нет.
Распутин глянул искоса:
– За полного дурака меня держишь, князь? Думаешь, сибирский мужик понятия не имеет, сколько швейцарцев на немецком балакают? И хоть в нейтралитете, но ведь и на ничейной стороне можно быть чьим-то, не так ли?
Андронников нимало не смутился:
– Они такую армию огромную по всем границам держат, тяжко им, а богатства всех сторон берегут, и французские даже.
Гарантии им нужны от Сердечного союза. В долгу не останутся, сам понимаешь. Не хотят они воевать!
– Не хотят, говоришь? – скривил бровь Григорий Ефимович.
– Точно! – Князь потянулся было подтвердить свои слова крестом, но Распутин жёстко поймал его за руку. – А я тебе встречу с обер-прокурором Синода организую, – торопливо пообещал князь.
Эта встреча нужна была Григорию, он надеялся покончить с обрушившейся на него критикой некоторых иерархов и даже бывшего друга Гермогена. Потому наклонился и просверлил взглядом чуть выпуклые глазки князя:
– Смотри, Михал Михалыч, не подведи меня.
Андронников, чуть склонившись к собеседнику, перешёл почти на шёпот:
– Да когда я тебе врал? Ты же знаешь, что нет у нашего государя настоящих друзей, нет союзников. А если бы с Германией объединились… сам понимаешь…
– Со всем миром совладали бы… – упредил мысль собеседника Распутин. – Да только не надо это государю. Своей земли нам хватает. Тут бы управиться. Ну, давай, за победу… над всеми…
Собеседники чокнулись, выпили.
– Пойду я… – Андронников знал, когда прийти и когда уйти.
Распутин с усмешкой спросил:
– Филёров боишься? Так Джунковский уже на фронте.
– Пошли мне весточку, когда решено будет, – поклонился уже с порога Андронников.
Вместо него в залу вошёл Симанович. С некоторым укором посмотрел на слегка захмелевшего Распутина:
– Я тебе, Григорий Ефимович, как хитрый еврей говорю: много ты пить стал.
Распутин глянул на него и тоже ухмыльнулся:
– Прав ты, Арон Самуилович. А чего не спрашиваешь, когда наши в наступление пойдут, чтоб своим передать? Сколько заработаете, а?
– От той выгоды никакого вреда по обе стороны фронта нет, – попросту ответил Симанович.
– И то правда. Вот ведь… – Распутин грустно ухмыльнулся. – У меня православного… друг иудей…
Симанович сел рядом и даже налил себе:
– Ты сына моего исцелил. И я тебе до конца жизни добром платить буду.
– Стало быть, и здесь у тебя выгода? – глянул на секретаря Григорий.
– Выгода нигде не помешает, но если тебе зазорно… – начал было Арон…
Распутин облапил его за плечо, притянул к себе:
– Ладно-ладно, не серчай… Тяжко мне. Прости. Вам-то всем всё равно, как оно выйдет. А мне… мне тяжко… Мне… – посмотрел на подаренную икону, – мне перед Ней вот отвечать… – закрыл лицо ладонями, пряча в них тяжёлый вздох.
– Ты уж продержись сегодня, ещё великие князья тебя зазывали, – попросил Симанович.
– Иди, Арон, иди… Одному побыть надо, – сквозь ладони попросил Григорий. – Подумаю, помолюсь…
Симанович молча поднялся и вышел. Распутин опустил руки на стол. Посмотрел на лик Богородицы.
– Один я, Пресветлая, один, никого вокруг. И… он один. Противу всего мира и его князя…
Войти с помощью соц. сетей: