7

Кайзер Вильгельм любил стоять перед картой военных действий в одиночестве. Ему казалось, он буквально видит, как его войска взламывают линии обороны противника, а стрелки наступлений вплотную подходят к столицам и важным центрам. Но в этот раз за его спиной был начальник разведки Вальтер Николаи, который мешал монарху погрузиться в стратегические мечтания.

– Русский агент добивается встречи со мной или моим заместителем. Это передали по старым каналам, – сообщил Николаи. – В принципе, это благородный человек, я видел его в деле… В Белграде.

Вильгельм, не оборачиваясь, безучастно ответил:

– Отправьте заместителя. Гемппа. У вас и тут работы много. Полагаю, затяжная война начала беспокоить моего русского кузена.

– Не думаю, что это подготовка тропы к сепаратному миру, Ваше Величество, – резонно заметил полковник. – Там речь об обмене перепиской – Вашей и русской императрицы. Не думаю, что эти письма должны стать достоянием прессы…

– Так и я не думаю, – ухмыльнулся Вильгельм. – Письма с нашей стороны я уже подготовил. Но… – повернулся он к Николаи уже с каменным лицом, – я напишу Ники письмо. Да-да, до того, как получу его послание. Если бы он услышал меня летом прошлого года, всё пошло бы иначе. В европейском мире были бы только две или, возможно, четыре монархии. Мы, Россия, Османская империя и Австро-Венгрия… Хотя последние никогда не были серьёзными игроками. Может быть, до Ники дойдёт, что его армии используют как пушечное мясо… – он снова повернулся к карте. – Впрочем, в ближайшее время мы покончим с Сербией, а там, я думаю, наступит черёд Франции и России. Я подготовлю текст. Отправите Фридриха, ну и обеспечьте безопасность этому русскому, раз он, как вы говорите, такой благородный.

– Да, Ваше Величество, мы понимаем, что хотя бы какой-то канал для связи с противником нам нужен. Обстоятельства бывают разные…

Вильгельм снова повернулся лицом к начальнику разведки. Он умел скупо, но весьма внушительно хвалить:

– Я не ошибся в вас, Вальтер, и весьма доволен вашей работой.

Николаи ответил полупоклоном.

* * *

Арсений Орлов и Фридрих Гемпп встретились в уличном венском кафе. Вена жила традиционно – вальсами Штрауса, балами, запахом кофе и сластей, размеренно и отнюдь не по законам военного времени. «Классическая Вена», – подумал Арсений, рассматривая беззаботных обывателей. Гемпп уловил его мысль ещё невысказанной и, сделав глоток кофе, подмигнул:

– Они даже не подозревают, в какой мясорубке участвуют их солдаты.

Орлов кивнул:

– Надеюсь, Фридрих, вы не очень раздосадованы на меня, что я вытащил вас из кабинета в Берлине?

– Сидеть в Берлине и анализировать сводки не самое нескучное дело, – улыбнулся Гемпп, на миг ему даже показалось, что они с этим статным русским давние друзья. – Вену я люблю. Но вы… – Фридрих сделал удивлённую паузу, – как вы решились на такой путь? И почему вы уверены, что вас здесь не арестуют, несмотря на ваши липовые документы?

– Потому что вот это – настоящие документы, – кивнул Орлов на папку на столе перед Гемппом.

Фридрих посмотрел на неё с нескрываемым сомнением:

– Кроме писем кайзера и его родственников вы зачем-то привезли мне несколько листов пророчеств так называемых святых и называете это документами? Бросьте, Арсений. Мне больше нравится бумага о том, что англичане собираются финансировать наших революционеров. Вот за это спасибо.

– Что касается вас, вы мне, конечно, не предоставите источники денег социал-демократов в России, но, впрочем, на это у нас никто и не рассчитывал, – парировал Орлов. – А написанное в тех бумагах, которые вы не хотите считать документами, Фридрих, к сожалению, всё больше и больше сбывается.

Гемпп с иронично-скептическим выражением лица продолжил свою тираду:

– В нашей службе тоже есть люди, которые собирают всю эту мистическую чушь. Они даже заполучили записку вашего министра Дурново. Но с таким же восхищением они пытались протащить к кайзеру предсказателя Антона Йохансона, а также цитировали знаменитую француженку мадам де Тэб. Но замечу вам, что ещё Карл Маркс предсказывал эту войну и её последствия. А уж Энгельс обошёл тут всех. Кстати, он предсказал не только всемирный характер войны, но и такие детали, как взятие нами польских крепостей… Бисмарк, если не ошибаюсь, говорил что-то о том, что война между Германией и Россией – величайшая глупость. Именно поэтому она обязательно случится. А я вам предскажу дальше: это не последняя война…

– Но… если под угрозой стоит судьба трёх династий, может быть, всё же стоит прислушаться? – оборвал мысль коллеги Арсений.

– Как вы это видите? Немецкое правительство прислушалось к предсказаниям русских святых? – расплылся в улыбке Фридрих. – Это ваш набожный император со своим врождённым фатализмом…

Орлов снова оборвал его:

– Я бы попросил, Фридрих…

– Простите, – с лёгким наклоном головы согласился Гемпп. – Но главное, меня не интересует судьба каких-то там династий. Неужели вы не видите, что история сбрасывает их с насиженных мест? Мир меняется. Меня волнует судьба Германии. Это да. Так же, как, полагаю, вас волнует судьба России.

– Но иногда от судьбы династии зависит судьба страны. И вас не настораживает то, что при возможном падении монархий в Европе и России выигрывает кто-то третий? США, например…

– Настораживает, дорогой Арсений, настораживает. Но мы в Германии к этому готовимся. Мы, начиная одну войну, готовимся к следующей.

– Не боитесь сгореть в этих пожарах? – прищурился на собеседника Арсений.

– Лучше погибнуть от пули врага, чем от цирроза печени… – Гемпп с презрением оглянулся по сторонам, где за столиками в кафе импозантные буржуа и дворяне целовали ручки дамам, чокались шампанским, щёлкали пальцами официантам. – Посмотрите на эту деградацию и вымирание духа!

– У нас говорят: далеко пойдёте, Фридрих, – оценил его пассаж Орлов.

– Чего и вам желаю. Ну и вот вам встречный конверт. Это шифровка от кайзера. Кроме них двоих никто ничего не поймёт. Он написал её заранее. Полагаю, он повторяет предложение о совместных действиях. Или хотя бы о сепаратном мире. Не утруждайте себя высказыванием своего мнения об этом. Не наше с вами дело. Я слышал вашу поговорку, как там… бары дерутся, а у холопов чубы трещат – так, кажется. Мои люди проводят вас для вашей же безопасности. И лично от себя скажу – вы отчаянный и преданный императору человек, Арсений. Я бы предпочёл иметь вас если не другом, то союзником.

Орлов встал и молча откланялся. Где-то неподалёку громыхнул «Сказками венского леса» уличный оркестр. Гемппу вдруг показалось, что Орлов уходит по узкой улочке под музыкальный ритм три четверти. Он улыбнулся, но уже через мгновение снова посмотрел на окружающий праздник с презрением человека, знающего, что всех ждут в аду.

А Орлов пытался себе представить, какой была последняя встреча Александра Первого и провидца Авеля… Он и подумать не мог, что та же мысль в этот момент посетила и императора…

* * *

1826 ^ГОД

СОЛОВЕЦКИЙ МОНАСТЫРЬ

Во все времена Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь был и крепостью духа, и военной крепостью. И одновременно тюрьмой. Последняя на какое-то время победит, когда монастырь станет СЛОНом – Соловецким лагерем особого назначения…

Но пока на берегу притихшего Белого моря сидел монах, полжизни проведший в тюрьмах. Авель смотрел вдаль. Он ждал. Седой странник с посохом и котомкой за плечами неспешно подошёл и сел рядом. Он тоже знал, что Авель ждёт его. Мало кто узнал бы в бородатом старике с потёртой скуфейкой на макушке некогда круглолицего императора Александра Павловича, но Авель даже не повернулся, сказал просто:

– Я ждал тебя, государь…

– Фёдор Кузьмич меня зовут, – поправил тот.

– Пусть так. Для меня – государь. Далеко же тебя занесло.

– Занесёт ещё дальше. В Печенгу, может, к северным морям… А может, в Сибирь… Хочу пройти всю Россию. А к тебе пришёл попросить прощенья и за себя, и за бабку свою… – странник внимательно посмотрел на монаха. Тот ответил долгим взглядом потускневших от тюремного мрака глаз.

– Бог простит, а я уже давно простил. Тебе-то чего прощения просить? Я же сам снова начал про французов говорить и про Москву горящую… Потому и затворили меня, пока не сбылось.

– Так ведь и бунт зимний ты предсказал.

– Это ещё не бунт. Это не пожар. Это искорка. Первые шажки антихриста по земле нашей святой и грешной.

– А что император Николай? Скажи мне в дорогу… – попросил тихо странник.

Авель, печально вздохнув, ответил:

– Он солдат. Будет править, как солдат. И умрёт, как солдат.

– В бою?

– Нет, в постели своей, но умрёт, как солдат. Большего не ведаю. Зачем тебе это? Теперь у тебя свой путь, у них свой.

Фёдор Кузьмич понял, что это его действительно больше не волнует, встал и поклонился монаху:

– Ну прощай, отче, прощай, Василий Васильевич…

Авель вздрогнул, к глазам у него подступили слёзы. Он тоже встал и поклонился:

– Я уже и позабыл, каким именем крещён был. Прощай, Фёдор Кузьмич. Бог тебя будет хранить. Меня намного переживёшь.

Они обнялись. Троекратно поцеловались. Странник направился к недалёкой пристани. В монастыре ударил колокол. Полетел в Беломорье благовест…

* * *

Император проснулся неожиданно. Сел, растирая лоб ладонями, словно так можно было затереть морок. Потом просто закрыл лицо ладонями.

– Что случилось, милый? – приподнялась на локтях Александра Фёдоровна.

– Ничего. Просто сон, – ответил Николай Александрович.

– Что ты видел, любимый?

– Александра Благословенного. И… в то же время… не его… Помнишь, Николай Михайлович рассказывал о своих беседах с графом Толстым? Ну, старый генерал?

– Помню. Эта легенда о старце. Так что – сон провидческий?

Николай убрал руки от лица.

– Скорее – покаянный какой-то… Будто от всего нашего рода покаяние перед одним монахом, – осенил себя крестным знамением. – И Александр Первый… Может, он действительно ушёл в Сибирь тихим странником? Я бы тоже ушёл, – он сказал это настолько искренне, что даже сам не ожидал, и осёкся.

– Ты несёшь ответственность перед Богом за всю Россию, – вздохнула Александра.

– Ответственность? А может, вымаливать Россию надо? За весь народ молиться? – задумчиво спросил сам себя император.

Но словно услышал голоса прапрадеда, прадеда и отца, что говорили наследникам короткую фразу: «Держи всё». А на деле получалось, что держать всё, то есть быть самодержавным правителем, не получалось ни у кого. Даже у сильного, наводившего трепет на своё окружение и притихшую Европу отца…

* * *

19 августа 1915 года Джунковский всё же решился прийти с докладом к императору. Начал, как ему казалось, издалека, но с важного:

– Точно установлено, что финансирование социал-демократических газет происходит за счёт средств, выделяемых немецким правительством на так называемую мирную пропаганду. Речь идёт о миллионах марок. Этими средствами пользуются не только социал-демократы, но и германофилы. Есть сведения, что часть этих денег пущена на якобы благотворительные расходы старца Григория Распутина, – Джунковский сделал многозначительную паузу. На лице императора никакой реакции. Он спокойно смотрит в окно. – Мне продолжать?

– Продолжайте, Владимир Фёдорович, – тихо и равнодушно позволил Николай Александрович.

– К данному утверждению могу приложить документы, свидетельствующие о суммах, полученных секретарём Распутина-Новых и самим Распутиным, а также доклады о его встречах…

Николай вдруг перебил шефа жандармов, но всё тем же тихим голосом:

– Владимир Фёдорович, неужели силы ваших людей надо тратить на борьбу с тобольским мужиком, как вы его называете? Его уже давно нет в Петербурге, а вы мне приносите доклад о его связи с немецкими агентами. Но почему-то не приносите доклада о деятельности Гучкова, некоторых великих князей о том, что вместе с частью думских депутатов готовится заговор. И это во время войны! Почему я получаю такой доклад от Ерандакова, а не от вас?

Джунковский сначала потупился, но потом выпрямился:

– Ваше Величество, если есть сомнения во мне, в моей верности России, я готов оставить свой пост и доказать это в действующей армии.

– Я подумаю об этом, – император снова стал равнодушным. По его виду могло показаться, что он вообще уже ни на кого не надеется. Он внимательно посмотрел своими серыми, ничего не выражавшими глазами на одного из самых влиятельных людей своей империи. – Но скажите мне честно, вы знали об этих интригах?

– Знал, Ваше Величество, – ответил Джунковский, – но посчитал, что они не представляют угрозы для монархии и России.

– Вы слывёте либеральным человеком, но не посчитали нужным честно выполнить свой долг. Хотя бы в память о Сергее Александровиче, который вас любил…

Джунковский опустил глаза. Чувствовал ли он все эти годы вину в смерти великого князя? Да. Особенно, когда видел глубокое смирение Елизаветы Фёдоровны, красавицы, заживо похоронившей себя. Но не горя ради, а именно из смирения. Этого Джунковский понять не мог, но в то же время твёрдо знал, что был одним из тех, кто мог предотвратить бомбу Каляева… Мог…

– Простите, Ваше Величество, мою дерзость, но именно те, кто вас окружает, способны вас предать.

Николай снова внимательно посмотрел на него и резюмировал:

– Как это сделали вы, Владимир Фёдорович. Более не задерживаю.

Джунковский откланялся и вышел из кабинета императора уже командующим фронтовой дивизией. И ещё неизвестно, кому из них было от этого легче.

Император же по обыкновению своему после его ухода с грустью и тревогой долго смотрел в окно.