2

Когда Орлов явился в кабинет своего непосредственного начальника по его приказу и собирался, было, докладывать по форме, Спиридович буквально замахал руками:

– Присядьте, Арсений Андреевич. У меня к вам деликатное дело. От государя.

– Слушаю, Александр Иванович.

– Вот, – Спиридович показал на один из двух конвертов, которые лежали на его столе. – Это личная просьба государя. Письмо великой княжны Татьяны к сербскому принцу Александру. И… небольшая записка шифром сербскому королю Петру. И ещё одно письмо. На конверте нет адресата. Но… вам придётся встретиться с вашими личными врагами. Нам надо вернуть в Россию письма, компрометирующие государыню. В мирное время они ничего не значили… Но сейчас – не дай Бог переписка с Вильгельмом попадёт в прессу. Мы, со своей стороны, возвращаем корреспонденцию кайзера. Генерал Татищев это организует. Мы полагаем, вы найдёте возможность передать всё это адресатам, учитывая и ваше личное знакомство с ними.

Орлов встал, осознавая доверие:

– Так точно.

Спиридович снова поморщился:

– Да сядьте, Арсений Андреевич. Отвыкайте уже. Вам надо в образ входить! И как раз к этому, – Спиридович взял в руки другой конверт. – Это деньги. Купите себе хороший костюм… Модный. Ну, не мне вас учить. В общем, сделайте всё, что нужно, чтобы выглядеть соответственно. Даже трость, если посчитаете нужным.

– Трость мне уже выдали в ведомстве Ерандакова, – улыбнулся ротмистр. – Там особые трости.

– Полагаю… – Александр Иванович в какой-то нерешительности покусывал губы, – вы понимаете ценность писем, которые повезёте туда, и тех, что получите взамен, как оговорил с немцами Татищев? Не дай Бог им попасть не в те руки, будь то хоть британская разведка, хоть наши социалисты или газетчики. Имейте в виду, голубчик, они дорого готовы за них заплатить, а вот ваша жизнь при этом ничего не будет стоить, – Спиридович испытующе смотрел на подчинённого.

– Да, я понимаю, Александр Иванович, вы всегда можете на меня рассчитывать. Это мой долг, – поднявшись, чтобы откланяться, ответил Орлов.

– Боюсь только, что в ближайшее время меня переведут на новое место службы, – заметил Спиридович и вдруг отечески улыбнулся. – А вы, небось, соскучились по Вене? Вальсы, опера, дамы, шампанское! Ну ладно, инструкции получите, как обычно…

* * *

«Как dandy лондонский, одет…» – Арсений был похож если не на банкира, то уж на коммивояжёра средней руки точно. Он смотрел на себя в зеркало и сам не мог понять, вошёл ли в образ. Ещё пару лет назад он не обратил бы на это внимания, но сейчас смотрел на своё отражение в зеркале с некоторым недоверием. То ли уже не верил в этот образ, то ли просто он был неуместен во время войны. Анна выглянула из-за его плеча:

– Редко вижу тебя в таком костюме… Коммерсант, да и только…

– Я и сам нечасто…

– Ты сможешь писать? – Аннушка и не надеялась на желаемый ответ.

– Прости, Аня, не смогу. Это точно, – отрезал ротмистр.

Анна взяла его за руку и потянула вдруг к карте Европы, которая висела на стене в гостиной. На ней они булавками и нитками передвигали линию фронта.

– Ну тогда хотя бы скажи, в какую сторону света мне смотреть, молясь за тебя? – спросила она, глядя на материки и океаны.

Орлов нежно притянул её к себе:

– Молись Богу, а не карте. Арсению Коневскому, моему святому, молись. А пока я в Одессу.

Анна мгновенно нашла Одессу на карте, обвела указательным пальцем Чёрное море, а потом провела линию к устью Дуная в Румынии и остановилась в Сербии:

– Ну понятно…

Орлов одной рукой отвёл её руку от карты, а второй приложил к её губам указательный палец:

– Ещё ничего не понятно. Даже мне. И чем дольше всем будет непонятно, тем в моём случае лучше.

– Всё-таки ты мне больше нравишься в военной форме, – игриво намекнула жена, и Орлов, который только что готов был выскочить за дверь, замер на месте.

– Аннушка, ты ставишь под угрозу моё служебное задание, – беспомощно улыбнулся-признался он.

– Да, особенно когда эти задания мешают супружеским.

Арсений крепко прижал Анну к себе. Что бы он теперь ни делал, какая-то её часть постоянно была с ним и в нём. Это ощущение было тёплым, приятным и тревожным одновременно. Обладание чем-то самым важным в жизни, во всяком случае на данном этапе, помноженное на ответственность сопричастности к какой-то великой тайне. Тайне настоящей любви, которая есть дар Божий.

* * *

Под жарким июньским солнцем по бескрайним русским полям нестроевой толпой, смешанной по родам войск – пластуны, кавалерия, артиллеристы с отдельными орудиями, обозы с ранеными, отступает русская армия. Никто её не подбадривает, как Кутузов, никто не гонит, и если сказать образно, она похожа на старую больную собаку, которую выгнали из дома, и она бесцельно и неспешно бредёт куда глаза глядят…

Разговоры в этом неровном потоке соответствующие:

– Как бы опять не до Москвы.

– Типун тебе на язык. Нет нынче Кутузова-то…

– Так и я о том… Уже сколько в обратную сторону топаем…

– Завсегда немца били… А тут…

– Было бы чем бить… Вон, глянь вперед, одну винтовку на троих несут. Попеременке…

– Кабы они одни…

За спинами двух солдат на бредущем, чуть ли не запинающемся коне – Дмитрий Малама. Он слушает их разговор, потом вмешивается:

– Не печальтесь, братцы, за той речушкой остановимся. Будем в землю зарываться. Приказ: ни шагу назад. Просто надо было из мешка выйти, а то бы нас в нём и удавили. Понимаете?

Солдаты испуганно оглядываются:

– Отчего не понять-то. Окружить, значит, могли. Да и мешок-то польский, не наша это земля… Не наша.

– И снарядов подвезут, ваше благородие? – с хитрым прищуром спросил один из солдат.

– Обещали, – подумал и уже весомее ответил: – Подвезут, и в наступление ещё пойдём, – офицер старался казаться убедительным.

– Ну так и слава Богу… А то ить как прозвали драпание наше – великое отступление. Слыхали, небось?

– Слыхал, – Малама улыбается солдатской простоте. – Ну так у нас Россия какая? Великая! Потому у нас всё великое. И наступление, и отступление. Есть куда отступать-то…

– Чего-чего, а земли у нас… всю европейскую армию зарыть хватит.

Малама продолжал улыбаться:

– Не будем мы нашу землю их могилами поганить. К ним домой их погоним, там и похороним, – подстегнул коня и поскакал вперёд.

– Твои слова, ваше благородие, да Богу в уши, – с уважительным недоверием проводил его словом солдат, что был постарше, как раз похожий на старую собаку.

Тот, что был моложе, плюнул в сердцах:

– Когда ж в этих европах ума-разума наберутся?! Неча в Россию лезть. Уж сколько раз гоняли их обратно…

Старший мудро заметил, оглядываясь на всю траурную процессию, которую и военной колонной нельзя было назвать:

– Так и этот, думаю, не последний…

* * *

В ресторане «Крутояр» было дымно и шумно. Музыка уже не играла, цыган давно прогнали, дав им денег, оставались дамочки лёгкого поведения, купчики, чинуши, какой-то творческий интеллигент лицом в стол, и – Распутин, на коленях которого сидела девица с выпавшей из декольте грудью. Григорий сально кормил её с рук квашеной капустой под общее одобрение пьяной кампании. Два фотографа суетились у фотокамеры на треноге напротив стола. Они старательно выбирали ракурс выгоднее.

– А хош, милая, я тебя фрейлиной у мамы сделаю! – хорохорился Григорий. – Будешь во дворце красотой своей народ радовать. Мама для меня всё, что пожелаю, сделает!

Девица хохотала и целовала Распутина взасос под общие аплодисменты публики, которая ещё могла как-то реагировать.

У входа в «Крутояр» грустил городовой. Наверно, ему хотелось внутрь, во всяком случае – присесть и подремать. Он даже не сразу понял, что рядом с ним как из-под земли вырос ещё один Распутин, за которым грозно высились крепкие друзья. И этот Распутин, в отличие от того, что сидел в ресторане, явно был недоволен. Более того – просто разъярён. Филёра, который испуганно выглядывал из-за афишной тумбы, городовой заметить уже не успел.

– Григорий Ефимович! Как?! Вы же вроде там… – оглянулся на дверь ресторации. – Нельзя же вам в Петроград!.. – громко прошептал городовой.

Распутин, едва удерживая мощные кулаки, испепелил его взглядом, потом буквально сунул к его побледневшему вмиг лицу свёрнутую в рулон газету:

– Как же нельзя, ещё как можно! Я тут пью, гуляю и непотребства учиняю! Не читал?

Городовой совсем сник, отступил, оступился, чуть не разбил спиной витрину ресторана. Распутин плюнул ему под ноги и шагнул за дверь.

Ресторанный Григорий при этом продолжал тискать на своих коленях распутную девку. Фотографы торопливо меняли в камере пластину. Кто-то из купчиков вдруг заметил подошедшего к столу настоящего Григория Ефимовича и тревожно замер с недожёван-ной квашеной капустой на губах и рюмкой в руке. Почувствовал неладное и двойник, повернул голову и вздрогнул.

– Так, говоришь, ты Распутин-Новых? – громыхнул над ним настоящий Распутин. – Подь-ка сюда, я тебя благословлю!

Двойник сбросил взвизгнувшую пьяную девку, а та, не разобравшись, бросилась к настоящему Распутину с распростёртыми объятиями. Но была, как кошка, отшвырнута им в сторону. Какой-то из купчиков тоже, видимо, не разобравшись, подбежал к нему с возмущением, но получил в морду так, что улетел под стол. Именно в этот момент вспыхнул магний вспышки у фотографов.

Один фотограф успел сказать другому:

– Это хорошо! Дебош нам тоже подойдёт.

– Ноги бы успеть унести, – буркнул второй, когда увидел, что к ним идут друзья Григория Ефимовича.

Настоящий Григорий грозно навис над двойником, и тот оказался заметно хилее, хотя действительно был очень похож на оригинал. Или, может, гримёры постарались.

– Что ж ты, гнида, делаешь?! – в сердцах спросил Григорий Ефимович двойника. – Ты же не меня сейчас обезьянничаешь, а весь народ русский! – взял его за грудки и легко оторвал от пола, – гореть тебе в аду! – бросил в сторону и обратился ко всем остальным: – Ах вы, псы шелудивые, рожи бесовские, ах вы, иуды рода людского! Слов у меня для вас нет! А ну, брысь отсюда! Вы же слуги антихристовы!

Между тем незадачливые фотографы пытались уволочь и свою треногу. Одного из них успел достать кулаком в спину товарищ Григория Ефимовича, и фотограф полетел на пол, а потом ещё долго скользил на пузе, и, казалось, уже не должен был встать, но страх был сильнее боли и сотрясения, так что, хоть и на четвереньках, он продолжил своё спасительное движение. Правда, получил ещё по заду ногой, отчего снова заскользил, уже поскуливая то ли от страха, то ли от боли.

Распутин, горестно вздохнув, сел за освободившийся от пировавших стол. Стал тереть лоб ладонями. Качал головой, сжимал кулаки, и в них же стонал:

– Затравили! Совсем затравили… – увидел графинчик с водкой, схватил его и стал вдруг крупными глотками пить из горлышка.

– А вот этого не надо бы вам, Григорий Ефимович, – умоляюще попросил второй верзила, что минутой раньше освобождал стол от пирующих, разбрасывая их в разные части зала, а заодно сунув в морду пытавшемуся возмутиться метрдотелю.

Распутин швырнул вмиг опустевший графинчик в стену, и тот разлетелся хрустальными брызгами, отчего официанты, что ещё стояли поодаль, предпочли присесть.

– Ты видел, какие похабные фотографии со мной печатают?! Видел?! – вскричал он. – Как жить с таким на сердце? Сколько они ещё Распутиных-Новых сделали? Новых?! Как насмешка! Сколько?! Одному дьяволу известно…

На входе в зал появился филёр, выглядывая из-за портьеры, он что-то записывал в блокнот.

Распутин заметил его:

– Да вон, может, этим ведомо… сколько… Сгинь!

Филёр мгновенно исчез за шторой.

– Выпейте со мной… выпейте… на душе тяжело, – умоляюще попросил Григорий Ефимович. – Вот одно дело ещё сделаю, и ну их… эти столицы. Душно здесь… Ну? Поможете?

Друзья с явной неохотой, но всё же сели за стол рядом с Распутиным. Первый взял другой графин водки, второй поставил всем рюмки, щёлкнул пальцами напуганным официантам:

– Капусты квашеной, брусники мочёной, хлеба ржаного…

– И всё? – выдавил официант.

– И всё, – подтвердил второй.

* * *

Ане всё же непривычно было видеть Арсения в штатском, да ещё и с саквояжем. На вокзале они почти не говорили, просто смотрели друг на друга. Провожая его, она не чувствовала опасности, только какую-то неизбывную тоску от этого расставания. Так они и стояли молча, избегая банальных слов, просто смотрели друг другу в глаза, словно в них можно было остаться. А когда он ступил на подножку вагона, она только как-то совсем уж по-бабьи перекрестила его. Поймала себя на этом движении и улыбнулась этому пониманию, не найдя в нём ничего предосудительного. В этот один из многих дней долгой войны тысячи русских баб крестили в путь своих мужчин-воинов.

А он просто улыбнулся ей из тамбура и скрылся в вагоне, который уже начал движение. Она дождалась, когда мимо неё проплывёт последний вагон, вздохнула и пошла домой.

Когда ротмистр открыл дверь своего купе, то застыл в недоумении. В его купе сидел Григорий Ефимович Распутин. Собственной персоной. С улыбкой в бороде: мол, не ожидал, брат?

– Проходи, Арсений Андреевич, да двери закрывай. Ненадолго я тебя побеспокою.

Орлов вошёл в купе молча, сел напротив Распутина. И стал так же терпеливо молчать. Распутин долго и внимательно смотрел ему прямо в глаза. А потом вдруг спросил просто и в лоб:

– Веришь мне?

Орлов ответил с полным самообладанием и офицерской точностью:

– Верю, что к монаршей семье у тебя, Григорий Ефимович, сердце чистое.

Распутин, слегка покивал головой:

– И то хорошо, – кивнул ещё раз. – Столыпин, ежели слушал бы меня, жив бы был, совсем бы всё по-другому было.

– Я слышал об этом, – в свою очередь кивнул ротмистр, – и о том, что дочери его раненой ты помог, – тоже.

– Помог… – тяжело вздохнул Григорий Ефимович, – да он даже увиденному не поверил. Как в Евангелии? Читал?

Арсений промолчал, потом ответил, что читал, хотя такое сравнение Григория его покоробило.

– Мне, понимаешь, самому уже верить некому, – горько признался Григорий Ефимович. – Льстецы или враги кругом. Кто ж мужика лапотного из Сибири слушать будет? А со мною Бог порой говорит, хоть и недостоин я. Да не мне выбирать. Вот и про тебя сказал.

Распутин снова, как рентгеном, просверлил взглядом Орлова, который терпеливо продолжал ждать объяснений, зачем же к нему пожаловал царский друг.

– Ты честный и верный человек, – сказал Григорий. – Потому мне не важно, веришь ты мне или нет. Но то, что знать будешь, уже немало. Стреляешь ты метко, воин хороший, голова светлая, а поскальзываешься порой на ровном месте.

Орлов не выдержал и вставил:

– Хорошая наблюдательность, Григорий Ефимович, хотя чем мог обычный ротмистр заслужить такое внимание? Пусть и для особых поручений…

Распутин немного разочарованно вздохнул:

– Дослушай, Арсений Андреевич, мне на следующей станции сходить надо и обратно, в свою берлогу, в Сибирь. Другой раз только зимой вернусь. Чую, недолго мне осталось… Прости, выпить у тебя есть? Я раньше-то и не касался вина, а теперь вот совсем горько стало…

Орлов открыл саквояж и достал оттуда фляжку. Распутин взял её, свинтил крышку, понюхал, будто мог оценить напиток по запаху, налил в два стакана, что были на столике.

– Давай, Арсений Андреевич, выпьем за здоровье венценосное…

– За победу… – добавил своё Орлов.

– Вот о том и хотел поговорить, – сообщил наконец-то Распутин. – Только не спрашивай ничего, ибо и сам не всё понимаю. Видел я тебя, Арсений Андреевич, при Победе. Только Победа эта нескоро будет. В этой войне победы не будет у нас, украдут её. Но тебя при Победе видел. И… никого рядом с тобой не видел. Главное – царя не видел. Но вот только имя и фамилия у тебя другие… И форма вроде как и наша, и… не наша…

– Ну… при моей-то службе…

Распутин нетерпеливо вскинулся, как хозяин положения:

– Не перебивай! Никак это с твоей службой не связано! Поскользнёшься ты на ровном месте, а встанешь другим человеком. И знаю точно, что ты один из немногих, кто их не предаст. И помощь тебе большая будет от жены твоей. А чтоб ты мне поверил, скажу такое, чего никто, кроме тебя, знать не может.

Орлов снова терпеливо молчал.

Распутин, налив себе одному, выпил и продолжил:

– Первый твой отец погиб на воде, но Бог оставил тебе второго отца – «дядьку» из простых людей. Потому ты сам, как рыба в воде, и с простыми, и с благородными. Очень тебе это поможет.

Об этом действительно никто не мог знать. Орлов совсем по-другому посмотрел на собеседника.

– А чтоб ты совсем мне поверил, – продолжал Григорий Ефимович, – скажу: крест, что на тебе, непростой; твоему второму отцу его первый подарил, а второй – тебе, когда ты на службу подался.

Орлов вздрогнул:

– Этого действительно никто не мог знать.

– Не серчай на меня. Ты добрый человек. Бог тебя будет хранить, чтобы ты всё помнил. И про меня, грешного, и про Авеля, чьё письмо в Гатчине Мама и Папа взяли. Про всех и про всё. И сейчас там, куда едешь, ничего не бойся. Одно тебе скажу печальное: ничего у нас с тобой не получится. Такова уж воля Божья. Один из тех, что с тобой будет, потом станет Богу служить.

– Что не получится? – ротмистр был уже явно растерян.

– То, что ты будешь считать главным. Но, видно, это не главное… – Распутин вдруг поднялся. – Позволь мне тебя обнять, Арсений Андреевич.

Орлов тоже встал. Они крепко обнялись. Распутин вдруг строго глянул на Орлова:

– Ты вот что… Письмо Александру, что от Танюши везёшь, когда передавать будешь, скажи, что самоубивство – самый страшный грех. Так и скажи, Григорий, мол велел передать. А про то, что я у тебя был, никому не сказывай. Ладно?

Орлов теперь никоим образом не удивился, что и о послании принцу Александру известно Распутину, сказал просто:

– Не скажу.

– И вот что, чуть о главном не забыл… Ты ночью-то не спи. Береги портфель. Ой, береги. Себя и портфель. До тех бумажек, что ты немцам везёшь, многие охочи. Не спи сегодня… Ну, храни тебя Бог! – Распутин осенил Арсения крестным знамением и вышел в коридор.

Орлов же так и остался стоять, стараясь запомнить слово в слово весь их разговор. Он вдруг почувствовал, что это важно. Интуитивные знания и чувства бывают даже важнее, чем все знания и опыт, накопленные за годы жизни.

* * *

Уже после полуночи дверь в купе Орлова внезапно открылась. Он сидел с револьвером в руке, погруженный в раздумья, а тут… На пороге стояла Лиза, собранная, сжатая в пружину. С браунингом в руке. Но сейчас же обмякла, даже сникла, выдохнула:

– Арсений? Ты?..

Тихо закрыла за собой дверь, но так и осталась стоять, не сводя с него глаз.

– Лиза? – поднялся навстречу Арсений. – Ты?.. Я же так долго искал тебя…

Оружие стало неуместным и упало на диванчик. Оба непроизвольно потянулись друг к другу. Взялись за руки, сели.

Тихо позвякивали стаканы в позолоченных подстаканниках, в такт колёсам покачивались тяжёлые кисти бархатных штор.

Они обнялись, и Арсений потянулся к её губам, но она чуть отстранилась, внимательно посмотрела на него, как тогда, в юности…

– Вообще-то я пришла убить тебя.

– Меня?

– Ну не тебя, а человека, который везёт вон тот портфель, – она указала глазами под столик, где стоял портфель с документами, – где письма кайзера царице…

– Григорий Ефимович! – вдруг вспомнил напутствие Распутина Орлов.

– Господи… Арсений… это ты… – прошептала Лиза.

Она потянулась к нему, позволила себя поцеловать. Дальше всё было, как в каком-то давно забытом сне… Как всплеск, как наваждение…

И вот Лиза уже стояла в дверях, как будто только что вошла.

– А что ты скажешь им?.. – спросил он.

– Скажу, что курьер подставной, а с документами отправили другого человека по другому пути.

– Кстати, – профессионально признал Орлов, – очень правильное было бы решение со стороны моего начальства.

– Ну… вот так…

– А почему не пристрелила? – «копал» её новую легенду Орлов.

– А ты сам показал мне бумаги… За поцелуй… – улыбнулась Лиза, наклонилась над ним и одарила на прощанье долгим поцелуем.

Уже в дверях она снова повернулась:

– Я люблю тебя, ротмистр, я люблю тебя, Арсений, несмотря ни на что… Даже на то, что ты теперь женат. Прощай…

И вышла.

Арсений после её слов ощутил чувство двойной вины. И перед Аннушкой, и перед самой Лизой. Встал, открыл саквояж и достал оттуда фляжку. Налил себе полный стакан коньяка и залпом выпил.

– Доброе утро, – сказал он своему отражению в небольшом зеркале на противоположной стенке купе.

* * *

Александр Альтшиллер завтракал в вагоне-ресторане. Привычное для него меню: кофе, свежие газеты, омлет, бокал шампанского… Правда, в этот раз бокалов было два. Через пару минут стало ясно, кому предназначался второй. В ресторан вошла Лиза, села напротив и сразу выпила свой бокал до дна. Альтшиллер удивлённо наклонил к плечу голову.

– Как прошла ночь? – буднично поинтересовался он.

– Без происшествий, – так же буднично ответила Лиза.

Подошедший официант, получив от неё заказ на кофе, поспешно удалился на кухню.

– Это подставной курьер. Нас пустили по ложному следу… – доложила Лиза.

– Бывает. Совершенно банальный ход… Пришлось с ним переспать?

– Это нужная подробность?

Альтшиллер смутился:

– Н-нет… Но ведь надо было убедиться, что в его портфеле нечто другое…

– Я убедилась, – коротко ответила Лиза.

– Ну и славненько, что обошлось без стрельбы…

Лизе Александр Альтшиллер верил. Она же осушила чашку кофе так же, как бокал шампанского, встала и пошла к выходу.

– Приятного аппетита, – сказала на прощание.

– Всего хорошего, – отозвался Альтшиллер.

* * *

Император редко брал этот свиток в руки. Где он хранится, знал только сам Николай Александрович. Вот и сейчас в своём кабинете он стал медленно разворачивать жёлтый документ, а вместе с ним разворачивались память и время…

Каждый раз он, как будто это происходило сейчас, видел, как в марте 1901 года они с Аликс пришли в Гатчинский дворец.

С ними были граф Фредерикс и Вырубова. Аликс была на седьмом месяце беременности Анастасией. Знал ли он о шкатулке Павла Петровича ранее? Знал. Но волю убитого своими же придворными монарха нарушить не решился, да и не хотел. Всё было исполнено день в день…

Шкатулка ждала их в специальном зале, который денно и нощно находился хоть и под символической, но всё же охраной гвардейцев, которые открыли бы его по первому требованию, но император терпеливо ждал дня и часа, назначенного его предком.

– Это послание ожидало вас сто лет. По строгому приказанию императора Павла Петровича, – доложил Фредерикс, как будто они об этом не знали. – Никто не решился нарушить его волю… Особо этого требовал император Александр Благословенный.

Лакеи в ливреях открыли тяжёлые двери.

В большом зале в центре на постаменте стояла та самая шкатулка. Больше ничего в этом помещении не было. Подход к постаменту был окружён своеобразным рингом – четыре бархатных красных каната, подобные тем, что можно увидеть в музеях и театрах, были закреплены на античных колоннах высотой в половину человеческого роста. Два лакея сняли канат перед царской четой, открыв доступ к постаменту, и с поклоном удалились. Фредерикс и Вырубова остались у входа.

– Ну, Ники, что там за послание потомкам? – Аликс пыталась шутить, но её нетерпение было нескрываемо. Сказывалась беременность.

Николай же долго стоял молча, не решаясь открыть ларец. Что-то подсказывало ему, что ничего хорошего убитый император ему не оставил.

– Может быть, мне открыть? – не терпелось Александре.

Фредерикс с порога предостерёг:

– Простите, Ваше Величество, там сказано: «Открыть государю, который будет править через сто лет».

Николай не спеша достал из кармана небольшой ключ, полученный от отца. Ещё немного постоял в раздумье – а вдруг это ящик Пандоры?

В шкатулке лежал свиток, схваченный сургучной печатью императора Павла. Николай нерешительно сломал её и развернул свиток. Глаза не сразу привыкли к тексту столетней давности, ко всем этим вензелям и завиткам. А когда вчитался… то даже не осознал, что на глазах его выступили слёзы, и теперь Аликс вопрошала уже встревоженно:

– Что там, Ники?

– Там… – Николай бросил взгляд на Фредерикса и Вырубову, – предсказание провидца Авеля, Божьего человека. Подписано самим императором Павлом…

– И что там? – не унималась Аликс, почти прижавшись к нему своим животом.

– Потом… потом, дорогая… тебе сейчас нельзя волноваться. Я прочту тебе потом…

– Там что-то тревожное? – продолжала допытываться Александра. – О судьбе несчастного Павла? Тебе так жалко своего предка?

Николай вернул себе самообладание:

– Возможно, это… ничего не значит.

Бережно положил свиток обратно в шкатулку, которую взял с собой.

* * *

Как это могло выглядеть в 1800 году?

Монастырская тюрьма. За столом в келье-камере сидит монах Авель. Он попеременно пишет и молится. Дверь открывается. Входит граф Пален – петербургский военный губернатор. Монах даже не поворачивается к нему лицом. Пален, стоя у него за спиной, вопрошает:

– Знаешь ли ты, кто я, чернец? – ему кажется, что он говорит грозно.

– Знаю, ваше сиятельство. Друг государев, генерал, что поцелует его, как Иуда целовал Спасителя… – спокойно и тихо отвечает монах.

– Да как ты смеешь?! Хочешь, чтоб тебя на дыбу подняли?! – вспыхивает гневом Пален.

– Ты, ваше сиятельство, если бы чего мог, то давно бы сделал, одно только мне непонятно: ты вроде как немец, а с англичанами теперь, хоть и имя русское носишь. Как у Петра Великого.

Пален вдруг успокоился:

– Хорошо, а обо мне что скажешь? О моей смерти?

Авель, наконец, повернулся к графу лицом:

– Не беспокойся. Всех переживёшь. Двух государей – точно…

Пален едва сдержал радостную улыбку:

– Ну… Император Павел Петрович велел определить тебя в монастырь по твоему желанию. Так вот, поедешь на Соловки.

– Стало быть, ты моё желание определил, – улыбнулся Авель. – На Соловки, так на Соловки. Оттуда всё равно сюда вернут.

Пален с ехидной ухмылкой – мол, посмотрим ещё, как ты вернёшься, не удержался, снова спросил:

– Ну-ну… А скажи-ка мне, братец, что за бумагу ты императору передал? Что в ней? Новые пророчества твои?

Авель посмотрел на Палена почти снисходительно, как на убогого:

– Не бойся, ваше сиятельство, про тебя там ничего нет. Это для тех, кто через сто лет жить будет.

– Ну и славно! Будь готов к отъезду! – граф было направился к выходу и уже из коридора снова заглянул в камеру. – Насчёт службы своей я не спросил…

Авель молчал.

Пален расценил его молчание по-своему:

– Ну да ладно… Готовым будь…

Дверь закрылась. Снова наступила нарушаемая только гулким падением капель с потолка тишина.

– Тем, кто служит лукавому, другой службы и не надо, лукавому служишь – у него и спрашивай, – сказал в этой тишине Авель, отвечая на вопрос Палена.

* * *

Ротмистр Орлов, одетый в щёгольский тёмно-серый костюм, следил, прогуливаясь, за погрузкой барж в одесском порту. Оружие, боеприпасы, медицинские грузы, провизия… Биндюжники и матросы работали слаженно, никто никого не подгонял, не подтрунивал. Впрочем, и без Орлова за работой этой следили двое прапорщиков, мичман и двое артельных заводил.

– Арсений Андреевич! Дорогой мой! Не узнал бы тебя не по форме! – знакомый голос из-за спины заставил Орлова оглянуться.

Арсений увидел шагавшего к нему с распростёртыми объятиями старшего лейтенанта Деменкова.

– Николай Дмитриевич! Не ожидал!

Они крепко обнялись.

– Это я не ожидал, – улыбался Деменков, точно брата родного встретил. – Неужто вы на этих посудинах куда собрались?

– Ну… как вам сказать… – попытался уклониться от ответа Орлов. – Грузы для союзников. Я тут как коммерсант. Прибыль, ничего более. Люди доверили свои грузы, зная меня по Балканам… по Дунаю пойдём…

– Это вы мне рассказываете? – дружески улыбнулся Деменков. – Ах, да что я, не говорите ничего, – широко улыбнулся Деменков. – Но вот охранять эти посудины как раз мы будем. Это, конечно, не императорский «Штандарт», но слышал краем уха, что груз очень нужен нашим братьям.

Орлов снова промолчал, но теперь уже тоже улыбался. Жизнерадостный Деменков позволил себе взять его за плечи:

– А что, Арсений Андреевич, как там наследник?

– Пока всё хорошо. Часто бывает с государем на фронте.

– Ого! А… как там? – Деменков не решился договорить, но Орлов ему помог.

– Мария Николаевна?

– Да… – Николай Дмитриевич смутился и стал объяснять. – Она очень ухаживала за мной в госпитале. Такая… святая простота… Добрейшая… Рубашку мне сшила своими руками!

– Наслышан.

– Да хоть и мала та рубашка, – продолжал улыбаться, но теперь уже совсем по-иному Деменков, – но я везде её вожу с собой. Знаете, Арсений Андреевич, как своего рода оберег. И… как память…

– Если бы Её Высочество знала, что мы увидимся, уверен, она передала бы для вас письмо, Николай Дмитриевич.

– Вы так думаете? – обрадовался Деменков.

– Уверен. Абсолютно уверен.

– Я, конечно, всё понимаю… Я… – окончательно смутился Николай Дмитриевич, опустив и глаза, и руки.

Орлов поспешил его подбодрить:

– Николай Дмитриевич, сословия и статусы во время такой войны… и во время любви… значения не имеют. Думаю, сегодня это понимает и Её Императорское Величество…

При упоминании Александры Фёдоровны Деменков вздрогнул. Возможно, вспомнил судьбу Воронова. Растроганно поблагодарил:

– Спасибо вам, дорогой мой друг.

Разговор их прервал жёсткий, немного хриплый, вероятно, сорванный в порту голос:

– Господа! Так вы знакомы?

Деменков и Орлов повернулись. Они даже не заметили, как к ним подошли контр-адмирал и его ординарец. Деменков вытянулся по стойке смирно, Орлов, что был в штатском, учтиво кивнул.

– Да, ваше превосходительство. Мы знакомы с господином Орловым.

Контр-адмирал поправил, с улыбкой глядя на штатского ротмистра:

– С господином Орловым, коммерсантом…

– Так точно! – по-военному согласился Деменков.

– После погрузки зайдите ко мне для получения дальнейших инструкций, – теперь уже с добродушной улыбкой приказал контр-адмирал.

– Так точно! – ответили они в один голос.