07:28

 

Мануэла вырвалась из оцепенения. Рванулась вперёд с такой стремительностью, какой Франк от неё и представить не мог, и подхватила что-то с пола. Он ещё не успел разглядеть, что именно, а её рука уже пошла вниз. Полено, стиснутое обеими руками, обрушилось Торстену на голову с такой силой, что едва не раскроило череп.

Тело дёрнулось и обмякло.

Полено глухо откатилось по бетону. Мануэла провела рукавом халата по лицу и только размазала кровавые брызги.

— Теперь нас двое, — обронила она, глядя на то, что осталось от головы Торстена.

— Ма… ну… эла… — Сдавленный хрип, едва различимый. — Что ты натворила?

— Играла по его правилам. И победила.

Колени подломились, и Франк осел на пол. Его взгляд намертво прикипел к размозжённому черепу. Зрелище первобытной, звериной жестокости — но осознание того, что за ним стоит Мануэла, пугало куда сильнее.

— Ты убила его! — голос сорвался на крик.

— По правилам, которые он сам установил.

Франк с трудом поднялся. Оставаться рядом с трупом было невыносимо. На ватных ногах он добрёл до столика у прохода в шлюз, привалился к нему и замер, глядя перед собой невидящими глазами.

Расстояние давало подобие передышки. Ману смотрела на него в упор, и Франк вглядывался в её лицо, силясь уловить хоть тень раскаяния. Ничего. Пустой, остекленевший взгляд.

Как теперь быть? Что будет дальше?

Тот, кто стоял за Торстеном, наверняка всё видел. Он всегда знал, что они делают и о чём говорят. Но что предпримет теперь? Всё упирается в одно — кто из них двоих был главным. Если Торстен, а второй лишь подручный, тот, вероятно, предпочтёт исчезнуть. Но если наоборот — если чужак втянул Торстена в свою извращённую игру, — значит, до конца ещё далеко.

Что бы ни ждало впереди, один вопрос не отпускал.

— Почему? Зачем Торстен всё это устроил?

Мануэла молча смотрела на него. Потом поднялась, прошла несколько шагов и опустилась на деревянный стул у противоположной стены, между двумя котлообразными металлическими ёмкостями.

Почему не села ближе? Впрочем, Франк был рад дистанции. Мануэла его пугала.

— Ничего не забыл. И хотел, чтобы мы заплатили.

Голос её звучал ровнее, спокойнее. Она словно приходила в себя, и Франк ощутил слабое облегчение.

— Но почему? Это ведь тогда была его затея.

Мануэла отвела глаза и уставилась в пол.

— У каждого своя доля вины.

— О чём ты?

— О том, что виноваты все. До единого. Мы сбежали. Бросили Фестуса. Могли спасти — и не спасли. Слишком боялись отвечать за содеянное. — Она помолчала. — Вот и отвечаем. До самого конца.

— Откуда тебе знать, что причина именно в этом?

— Он сам мне сказал.

Франк резко выпрямился и тут же поморщился от острой боли в груди.

— Что? — Приступ кашля. — Торстен сказал? Когда? Когда похитил тебя?

— Не Торстен. Фестус. Это Фестус мне сказал.

Франк не мог уложить услышанное в голове. Она сошла с ума?

— Фестус? Наш Фестус?

— Тот самый. Которого мы убили.

Слова не шли. Наконец он выдавил:

— Когда?

— Давно. — Мануэла подняла на него глаза. — Думаешь, я спятила?

— Ты только что размозжила человеку череп. Заслужил он того или нет, но ты его убила. Ты была не в себе. Сорвалась начисто. — Он сглотнул. — Я больше не знаю, что думать, Мануэла.

Она опустила глаза и промолчала.

Из прохода к шлюзу донёсся шаркающий звук, и Франк среагировал мгновенно. Соскочил со столика, метнулся к стене — но не успел.

Рослый мужчина уже стоял перед ним. Раскрытая ладонь врезалась в лоб с такой силой, что Франка отшвырнуло через столик на пол. Превозмогая боль, он поднялся — ждал, что громила добавит. Но тот лишь шагнул ближе и уставился на него холодным, ничего не выражающим взглядом. В опущенной руке — пистолет, направленный Франку в грудь.

— Стой, где стоишь. — Восточноевропейский акцент, тяжёлый и неторопливый. — Дёрнешься — пристрелю.

Франк ни секунды не сомневался: этот не блефует.

Вот он. Человек из тени. Тот, кто всё это время дёргал за ниточки.

Под метр девяносто, грузный, с тяжёлым животом. На правом предплечье белело большое сморщенное пятно — след давнего ожога. Но сильнее всего бросался в глаза дугообразный шрам на лбу, прямо под тёмно-русой линией волос.

Мужчина стоял к Мануэле спиной. Франк бросил на неё быстрый, как он надеялся незаметный, взгляд. Она сидела неподвижно. Отрешённое лицо, пустые глаза. Словно её здесь не было.

— Мы победили, — Франк пошёл ва-банк. — Вы обязаны нас отпустить. Мы играли по вашим правилам и выиграли. Двое мертвы, как и требовалось.

— Ты не победил, — отрезал мужчина.

Краем глаза Франк уловил движение. Ману медленно наклонилась вбок, и её рука скользнула за один из металлических котлов. Что она задумала? Нашла что-то, чем можно ударить?

— Где второй?

— Какой второй?

— Раненый.

— Мёртв, — бросил Франк, вложив в голос всю горечь, на какую был способен.

Громила приподнял бровь и обернулся к Ману.

— Жив, — сказала она спокойно. — Лежит в одной из комнат. В какой именно, не знаю.

Ледяная волна прокатилась по позвоночнику. Что она делает? Этот тип и впрямь не знал, что с Йенсом. Зачем выдавать, что он жив? Она же подписывает ему приговор.

— Веди, — бросил мужчина и шагнул к Франку, не опуская ствола.

Грохот выстрела ударил по ушам так, словно лопнули перепонки. Единственная мысль вспыхнула и оборвалась: Он выстрелил. Всё кончено.

Франк ждал боли. Ждал, что подкосятся ноги и потемнеет в глазах.

Ничего не произошло.

Зато его противник замер с распахнутыми глазами и ртом. Он смотрел куда-то сквозь Франка, медленно оседая, и рухнул лицом вниз. На спине, на коричневом свитере, расплывалось тёмное пятно.

Франк перевёл взгляд на Мануэлу. Она сидела на стуле в прежней позе. Только теперь в её руке поблёскивал маленький пистолет.

— Но… — выдавил он. — Где ты его взяла?

— За ёмкостью. У самого стула.

Другой голос. Ниже. Холоднее.

Франк посмотрел на распростёртое тело и всё равно не мог осмыслить происходящее. Откуда здесь оружие?

— Откуда ты знала?

— Сама спрятала. И не только здесь.

Она помолчала.

— Златко застрелил бы тебя вместе с Йенсом, если бы я не вмешалась. Заставил бы тебя отвести его к Йенсу, довершил начатое, убил наверняка. А потом взялся бы за тебя. Я не могла этого допустить.

— Златко? — Франк запнулся. — Откуда ты знаешь его имя? Он же помогал Торстену…

Короткий сухой смешок.

— Торстену? — Её взгляд скользнул к трупу. — Торстен — ничтожество. Он ни при чём. Златко помогал не ему.

Мануэла выдержала паузу, и когда заговорила снова, каждое слово падало отдельно, точно камень в колодец.

— Мы со Златко вместе позаботились о том, чтобы ты подозревал именно Торстена. Это Златко подбросил ему телефон Йенса, тот самый, что заранее выкрал у тебя. Это он инсценировал моё похищение.

Голос опустился почти до шёпота.

— Нет, Франк. Златко помогал не Торстену. Он помогал мне.

---

Тогда…

Ману

 

Ману едет домой на велосипеде и не может перестать плакать.

Ни слова. Никому. Никогда. Они только что повторили это вслед за Фрэнки и поклялись друг другу. Ману не представляет, как ей это выдержать. Она уже задыхается под тяжестью того, что они натворили.

Как с этим жить?

Дома плывут мимо — слева, справа — точно картонные декорации фильма, в котором ей против воли отведена главная роль. Всё вокруг бутафория, а камера нацелена на неё одну. Каждый встречный разглядит: она совершила нечто чудовищное.

Когда она переступит порог, мама заглянет ей в глаза. Обязательно спросит, что случилось. Как врать маме, если ложь написана на лице прежде, чем успевает слететь с губ?

А что ещё страшнее — как врать самой себе до конца жизни? Придётся, если она хочет когда-нибудь обрести покой. Придётся твердить снова и снова: мы не виноваты, крыша обрушилась сама. Возможно, со временем ей удастся в это поверить.

Возможно.

Но почему она не заставила остальных проверить? Не лежит ли Фестус где-то там, внутри. Придавленный. Раненый. Живой ещё.

Почему?

Потому что так решил Фрэнки. Они позволили ему решать за всех. Фрэнки. Вожак.

— Так нельзя, — произносит чей-то голос.

Проходит несколько мгновений, прежде чем Ману понимает: голос её собственный. Слова, брошенные навстречу ветру, тут же вдавлены обратно в уши и отзываются гулом в черепной коробке.

Она жмёт на тормоз так, что заднее колесо идёт юзом. Декорации замедляются и замирают. Словно на неё опустили стеклянный колпак, отсёкший весь остальной мир. Вокруг оцепеневшая тишина. Ни прохожих. Ни машин. Ничего.

Слова, произнесённые вслух, — только что? Или десять минут назад? Двадцать? — мечутся внутри головы, отражаясь от стенок, пойманное эхо, которое не желает затихать.

Так нельзя.

Сколько она простояла — неизвестно. Что-то вырывает её из забытья. Ману оборачивается и натыкается взглядом на мужчину за рулём тёмной машины, подкатившей вплотную. Стекло со стороны пассажира опущено, водитель перегнулся через сиденье.

— Эй, девочка! Ты чего встала посреди дороги?

О нет. Ману отводит глаза. Он заметил. Сейчас догадается, что я натворила что-то страшное. Спросит про фабрику. Про Фестуса. Вдруг он из полиции?

Не оглядываясь, она разворачивает велосипед и вдавливает педали. Прочь от этого человека. Прочь от дороги, ведущей к маме.

Назад к фабрике.

Ей необходимо знать. Быть может, ещё не поздно. Быть может, Фестус жив.

А если не найду? Тогда я ровно там же, где сейчас.

Нет. Тогда я хотя бы попыталась.

Но разве станет легче? А если найду его мёртвым?

Ману стискивает губы. Одно она знает точно: домой сейчас нельзя. Посмотреть маме в глаза и сказать, что всё хорошо, она не сможет. Взглянуть на собственное отражение и солгать себе — тоже. Ни сейчас. Ни потом.

У дыры в заборе она останавливается. Земляной холм загораживает фабричное здание. Ману прислушивается к себе, но внутри ни голоса, ни подсказки. Только пустота.

Запомни. Так будет всегда.

Рывком она протаскивает велосипед сквозь лаз. По ту сторону не садится в седло, а ведёт его в обход холма. Так дольше. Чуть больше времени, прежде чем придётся увидеть.

Здание выступает из-за склона. Ману замирает. На долю секунды вспыхивает мысль: развернуться и уехать домой, как остальные.

Мысль гаснет. Перед глазами встаёт Фестус — сияющий, счастливый. Он стоит у их штаба, а Фоззи говорит ему: ты принят.

Она садится в седло и проезжает последний отрезок до входа, которым они пользовались всегда. Прислоняет велосипед к стене и без колебаний взбирается на подоконник.

Солнце бьёт сквозь пробоину в крыше, заливая желтоватым светом поле обломков. Ману обводит взглядом месиво камней, битого кирпича, реек и переломленных балок. Зазубренные обломки торчат из завалов, словно клинки. Между нагромождениями зияют провалы — там, где просел пол. Отсюда не разглядеть ни их глубины, ни дна. Есть ли там кто-нибудь — тем более неясно.

— Фестус? — зовёт она робко, так тихо, что он не расслышал бы, даже окажись в двух шагах.

Окликает снова, гораздо громче.

Тишина.

Делать нечего — придётся лезть вглубь, через завалы.

Вцепившись в ржавую оконную раму, Ману вытягивает левую ногу и медленно соскальзывает, пока ступня не нащупывает крупный камень. Вроде держит. Подтянув вторую ногу, она пружинисто качнулась раз, другой, проверяя опору. Разжала пальцы и встала на обломки.

Первый провал в шести-семи метрах, ближе к центру зала. Неширокий — поперечная балка рассекает его на две почти равные половины. Три минуты до края: каждый шаг приходится выверять, прежде чем довериться щебню.

В метре от обрыва она останавливается и наклоняется вперёд. Провал около трёх метров глубиной. На дне тот же хаос, что под ногами. Солнце высвечивает его лишь частично, дальний угол утопает в тени.

— Фестус! Ты здесь?

Ничего.

Обойдя провал, она заглядывает с другой стороны. Камни, кирпич, рейки, куски балок. Мальчика нет.

Один провал из шести или семи, а мужество уже на исходе. Как найти его в этом хаосе? Пара кирпичей сверху — и всё, не разглядеть.

Ты вернулась — так ищи. Уйдёшь сейчас — потеряешь последний шанс. Свой и его.

До следующего провала она добирается быстрее. Картина та же: дерево, камень, кирпич, щебень.

Ничего.

С поникшими плечами она направляется к очередной дыре. Осторожный шаг. Ещё один. Вес вперёд. Подтягивает вторую ногу — и поверхность уходит из-под стопы.

Вскрик. Руки рассекают воздух. Ноги ищут опору, но не находят. Тело опрокидывается назад.

Удар о неровное дно выбивает из неё стон. Острая боль прошивает левое бедро, правый локоть вспыхивает огнём. Ману лежит, не шевелясь. Если пол подломится, лететь вниз несколько метров.

Слёзы ползут по щекам. Стиснув зубы, она вслушивается — скрип дерева, шорох камня, любой звук, предвещающий худшее.

Тихо. Камень под ногой просто сместился. Повезло.

Осторожно она ощупывает бедро. Только бы не перелом. Иначе отсюда не выбраться. Больно, но таз двигается, нога тоже. Приподнявшись, задирает футболку. Ссадина с ладонь над тазовой костью. Кровит в нескольких местах, бок наверняка посинеет, но могло быть куда хуже.

На локте тоже ссадина, поглубже. Сгибать руку больно, однако кость цела.

Ману упирается ладонями в камни по обе стороны и медленно поднимается. Бедро пульсирует, но стоит подумать о Фестусе — о том, что с ним, должно быть, случилось, — и собственная боль меркнет.

Тыльной стороной ладони она стирает слёзы и оглядывается. Нет. Она не станет себя жалеть и не станет сдаваться. Она пришла сюда за Фестусом и она его найдёт.

Она его находит в следующем провале.

 

Ногу в клетчатых брюках она увидела сразу — едва заглянув за край обрушения.

Тонкая голая голень торчала из-под задравшейся ткани, и вся кожа была усеяна мелкими ранками. Ману вскрикнула прежде, чем успела зажать себе рот.

Она нашла Фестуса. И в тот же миг поняла: не верила, что найдёт. Может, вернулась лишь ради собственной совести, может… Неважно. Ничего больше не важно. Нашла.

Нога не шевелилась. Больше отсюда было не разглядеть. Ману торопливо, уже без прежней осторожности, двинулась в обход обрушения.

Лишь добравшись до противоположного края и глянув вниз, она замерла — ноги словно вросли в бетон.

Фестус лежал среди камней и перекошенных балок. Лицом вверх. С закрытыми глазами. Вторая нога была вывернута от бедра под немыслимым углом. На лбу темнела крупная рана, затянутая бурой коркой. Щёки, шея, голые руки — всё испещрено бессчётными отметинами, часть которых ещё сочилась кровью.

Но не раны заставили её согнуться пополам.

Крысы. Они деловито сновали вокруг тела и ползали по нему. А следом — как вспышка, как удар под дых — пришло понимание, откуда на коже все эти ранки.

Целая вечность прошла, прежде чем Ману решилась посмотреть снова. Медленно, невыносимо медленно она опустила взгляд.

Их было немного — семь, может, восемь. Пока она смотрела, животные вели себя тихо. И всё равно это было самое страшное, что она видела в жизни.

Одна крыса перебежала по лицу Фестуса. Из горла Ману вырвался хриплый стон. Но она заставила себя держаться. Думай. Ты обязана думать.

— Пошла! Пошла прочь! — Голос сорвался, полетел в провал и увяз там без эха. — Оставьте его! Слышите? Все — прочь от него!

Она наклонилась, схватила камень, замахнулась — и застыла.

Она бросает криво. Всегда бросала. Что, если попадёт в него? В лицо?

Пальцы разжались сами. Камень глухо стукнул у её ног.

Что делать?

Рассказать остальным? Сказать, что Фестус погиб при обрушении? А главное — что делать здесь и сейчас? Помочь уже нельзя. Но крысы… Нельзя уйти и позволить им грызть его. Нельзя…

Плотину прорвало. Ужас, вина, отвращение — всё разом выплеснулось наружу долгим, рвущим горло криком, который тут же захлебнулся рыданиями.

Тело корчилось в конвульсиях. Она всхлипывала громко, безостановочно. Между всхлипами сквозь стиснутые зубы прорывалось: «О Боже…» и «Нет… пожалуйста…»

Наконец рыдания утихли. Ману выпрямилась медленно, точно после долгой болезни.

Дрожь было не унять. Зубы стучали, руки дёргались помимо воли. Она стояла в слепящем солнечном свете, обхватив себя за плечи, и от этого жеста не становилось теплее ни на каплю.

Вытащить самой? Немыслимо. Не одной.

Вызвать пожарных?

И тогда — что? Всё всплывёт. До последнего слова. Люди будут шептаться за спиной до конца её дней.

«Видишь? Вон та. Это она загнала больного мальчишку в могилу.»

«А он ей верил. Красивой называл.»

В школе каждый ткнёт пальцем.

А мама… Маме это разорвёт сердце. Ману знала это так же твёрдо, как собственное имя.

Фестусу не помочь. Он мёртв.

Но крысы…

Мёртв, — повторила она про себя, как заклинание. — Он ничего не чувствует. Его закопают, и тело всё равно истлеет. Так устроена природа.

Мысль должна была утешить. Не утешила.

А если накрыть? Брезент, тяжёлое одеяло — крысы не доберутся. Но тогда кто-нибудь поймёт: его нашли и промолчали. Тоже нельзя.

Ману оцепенела. Всё это время она смотрела не на Фестуса — мимо, в пустоту провала, — и всё же уловила движение краем глаза. Короткое, почти призрачное. Но она готова была поклясться: его рука дрогнула.

Взгляд прикипел к тому месту. Ни вдохнуть, ни пошевелиться, ни додумать мысль до конца.

Невозможно. Он мёртв. Откуда движение?

Объяснение пришло секундой позже — жуткое, но простое. Крыса пробежала вплотную, задела руку, сдвинула на волосок. Какая мерзость.

Желудок скрутило снова. Ману крепко зажмурилась, пережидая спазм, и уже готова была отвернуться — когда со дна провала донёсся звук.

Она узнала его мгновенно. Прежде мысли — кожей, хребтом, нутром.

Стон. Тихий, едва различимый. Он шёл изо рта мальчика, который несколько часов лежал среди обломков со сломанным бедром и множеством укусов. Которого она уже похоронила в собственной голове.

Фестус жив.

Ману стояла над провалом и смотрела на неподвижное тело. Пыталась уместить два этих слова в сознании — и не могла.

Мысли искали опору, не находили. В голове проносились лишь образы, один страшнее другого. Фестус в яме — беспомощный, неспособный шевельнуться. Крысы, семенящие вокруг, принюхивающиеся, буравящие его ледяными чёрными бусинами глаз.

Минута за минутой они подступали ближе, чуя, что добыча почти не способна сопротивляться. Первая отважилась: молниеносный бросок к ноге — и жёлтые резцы вонзились в живую плоть.

Ману увидела его глаза. Запредельный, нечеловеческий ужас в них. И захотела выкричать за него всю боль — до последней капли.

Она наклонилась, подхватила камень, швырнула. Попадёт в Фестуса — пусть. Он жив, и сейчас единственное, что имеет значение, — отогнать тварей.

Камень ударился в балку двумя метрами правее и отскочил в сторону. Мимо.

Ману сгребла целую горсть.

— Прочь! — Камни полетели частой злой очередью. — Пошли прочь!

Один угодил Фестусу в живот. Два других — в серые мохнатые тела. Пронзительный визг, метнувшиеся тени — и крысы бросились врассыпную.

Она наклонилась опять. Собирала. Швыряла. Наклонялась. Это было уже не действие — горячечный бред. Мир плыл, стены раскачивались, земля уходила из-под ног.

Последний трезвый уголок сознания вспыхнул: не отключайся. Упадёшь — к нему, к ним.

Она мотнула головой — резко, до боли в шее. Чёрные мушки отступили, контуры проступили заново. Но она понимала: ещё минута у края — и ноги не удержат.

Отойти. Продышаться. Одна минута — и обратно. Она не бросит его.

Два-три шага к окну — и лишь тогда Ману осознала, что уже уходит. Тело двигалось само, точно марионетка на чужих нитях. Мышцы подчинялись кому-то другому.

Раз она споткнулась, но удержалась на ногах. Добралась до окна. Перелезла.

Снаружи, привалившись спиной к стене приземистого барака неподалёку от фабричного корпуса, наконец выдохнула. Штукатурка осыпалась давным-давно, кровля рухнула, судя по всему, ещё несколько лет назад.

Взгляд упал под ноги. В сантиметрах от носка ботинка полз муравей. Ману проследила за ним: он карабкался через земляные крошки и мелкий сор, который для насекомого наверняка выглядел горными хребтами. И всё же одолевал их без видимого усилия.

Простое, привычное зрелище. Глоток воды после долгой жажды. Мысли понемногу обрели резкость.

Фестус жив. Тяжело ранен, но жив.

Не возвращаться. Ехать. Немедленно. Пожарные его вытащат, и тогда всё наладится. Влетит всем четверым, но остальные тоже примут это, когда узнают, что она спасла ему жизнь.

Образ крыс, вгрызающихся в плоть, полыхнул перед глазами. Из груди вырвался стон.

Не думать. Ехать. Сейчас.

Ману поднялась и огляделась в поисках велосипеда — и в тот же миг резко обернулась.

Звук. Совсем рядом.

Шаги. Быстрые. Близкие.

 

Она лихорадочно оглядывается. Взгляд цепляется за велосипед — спрятать его она уже не успеет. Ману бросается за барак и вжимается спиной в шершавую стену.

Шаги не стихают, но и не приближаются. Кто-то топчется поблизости, словно не может решить, куда двинуться.

Ману крадётся к углу. Осторожно выглядывает.

И замирает.

Отец Купфера. Стоит у заколоченного окна и отдирает доски — одну за другой, методично, без спешки.

Ману отступает назад. Объяснение может быть только одно: Купфер рассказал отцу всё.

Мысли наскакивают друг на друга. Хорошо это или плохо? Пожалуй — хорошо. Больше не нужно мчаться за помощью. Он вытащит Фестуса. Надо лишь подойти и показать место.

Но тут же — холодок под рёбрами. Она знает от Купфера: старик жесток и непредсказуем. Кто поручится, что он сделает, увидев её.

Скрежет подошв по гравию. Она снова заглядывает за угол и тут же прячется: отец Купфера идёт прямо на неё. Считаные метры. Взгляд упёрт в окно, служившее им входом.

Заметит велосипед — прятаться будет поздно.

Ману вглядывается в его лицо, и решимость вытекает из неё, как вода из треснувшего стакана. Она видела этого человека не раз. Всегда боялась. Но никогда прежде тупая звериная злоба не проступала в его чертах так откровенно. Ледяные глаза. Прорезь рта. Расплющенный боксёрский нос.

Он скользит взглядом в её сторону — Ману отдёргивает голову.

Нет. Ни за что. Он не должен меня увидеть.

Она стискивает зубы и молит — беззвучно, одними губами, — чтобы он прошёл мимо.

Звуки меняются. Ману не выдерживает, снова выглядывает. Мелькнувшая в проёме нога — и вот он уже внутри фабричного корпуса.

Ману выдыхает. Велосипед по-прежнему стоит у стены, на виду. Странно, что не заметил. Первый порыв — подбежать, утащить. Она одёргивает себя.

Вдруг он видел, но не придал значения? Решил — кто-то из приятелей сына бросил и побоялся вернуться. Стоит ему выйти и обнаружить пропажу — поймёт: рядом кто-то есть.

Пусть стоит.

А мне что делать? Заглянуть в окно? Нет. Достаточно ему повернуть голову — и всё кончено.

Ману решает ждать. Он найдёт Фестуса. Вытащит. Вызовет помощь. Всё обойдётся.

Она цепляется за эту мысль, как за перила над обрывом. Фестуса спасут. Им не придётся нести вину за смерть беспомощного мальчика. Повод для облегчения должен быть.

Но облегчение не приходит.

Из глубины сознания выплывают образы — рваные, мутные, как кадры засвеченной плёнки. Рассудок заталкивает их обратно, понимая: впустишь — сожрут всё, что внутри. Крысы. Куски живой плоти. Мальчик, который не способен даже закричать.

Сколько она простояла так — вцепившись ногтями в собственные локти, вдавив затылок в стену, — неизвестно. Может, минуты. Может, вечность.

Звук. Она вздрагивает.

Отец Купфера появляется в оконном проёме. Одним прыжком — на землю. Разворачивается и уходит быстрым деловитым шагом.

Без Фестуса.

Ману стоит неподвижно, пытаясь осмыслить увиденное. Потом доходит: вытащить мальчика в одиночку он не сумел. Ушёл за подмогой.

Значит, есть время.

Она срывается с места. До провала меньше трёх минут. На этот раз она идёт быстро, уверенно, ступня за ступнёй. У зазубренных обломков перекрытия опускается на корточки и, задержав дыхание, смотрит вниз.

То, что открывается ей, память вытравит в душе, как кислота вытравливает клеймо.

Мир гаснет.

Ману приходит в себя на обломках у края провала. Щека прижата к холодному бетонному крошеву. Мгновение пустоты — ни мыслей, ни памяти. Потом всё обрушивается разом и рывком поднимает на ноги.

Боль в локтях, коленях, рёбрах. Она не обращает внимания. Переломов нет.

Пошатываясь, делает шаг к краю. Заглядывает. Увиденное бьёт под дых, но на этот раз она держится.

Фестус на прежнем месте. Однако кое-что изменилось — необратимо.

Череп деформирован. Свод вдавлен внутрь. Волосы слиплись бурой коркой, рядом с головой — тёмная, почти чёрная лужа.

Не это самое страшное.

Самое страшное — две крысы у края раны. Они замерли и смотрят на неё снизу вверх. Морды бурые от крови.

Ману разворачивается. Идёт. Потом бежит — насколько позволяют завалы. Не смотрит под ноги. Спотыкается. Падает. Встаёт. Бредёт дальше.

Наружу. Только наружу. Прочь.

Окно. Подоконник. Тело перелетает через раму. Она спрыгивает, не глядя по сторонам, заворачивает за угол и сползает по стене на землю.

Колени к груди. Лицо в сгиб локтя.

Она плачет так, как не плакала никогда в жизни. Беззвучные судороги сотрясают тело от макушки до пяток. Ни единого звука. Безмолвный распад.

Шаги доносятся уже давно, прежде чем она поднимает голову. Она знает, кто это.

Рывком на ноги. Взгляд из-за угла.

Отец Йенса. Убийца.

Под мышкой что-то тёмное, продолговатое. Секундой позже она понимает — брезент, скатанный в тугой рулон.

Убийца скрывается в здании. Ману прижимается затылком к стене и закрывает глаза.

Сейчас он достанет тело. Завернёт в брезент. Она знает это с ледяной ясностью. Пытается представить, как он спускался в провал, чтобы… и как спустится снова. Но это уже неважно. Он проломил Фестусу череп.

Ману перегибается пополам. Желудок пуст. Изо рта тянется горькая нить.

Время идёт. Она не считает минут.

Убийца появляется снова. Отец одного из её друзей. Тело завёрнуто в брезент, концы стянуты скотчем. Бесформенный пластиковый кокон перекинут через плечо — тяжёлый, нелепый, страшный.

Она смотрит вслед человеку, уносящему мёртвого мальчика.

Когда он скрывается из виду, заканчивается не только детство Ману. Не только юность. Что-то внутри неё — хрупкое, едва окрепшее — ломается с тихим неслышным треском. И срастись уже не сможет.

Через полчаса она забирается на крышу фабрики и снимает флаг.

 

Ману замолчала.

Она выходила из комнаты только ради школы. Все попытки матери достучаться до дочери разбивались о тишину. На уроках — ни слова. Когда учителя обращались к ней, она смотрела сквозь них, словно через грязное стекло.

Чем занимались Фрэнки, Фоззи и Купфер, она не знала — они учились в других классах. Да и не хотела знать. Вернее — не могла больше видеть никого из троих.

При мысли о Купфере к горлу подступала тошнота. При мысли о Фоззи и Фрэнки накатывала ярость, такая густая и чёрная, что приходилось что-нибудь ломать. Иначе можно было задохнуться.

Мать таскала её по психиатрам, психологам, психоаналитикам. Итог всякий раз был один: горсть разноцветных таблеток и терапевтические сеансы, на которых Ману сидела напротив чужого лица и уходила в самую глубь себя. Губы напротив шевелились, роняли слова. Слова отскакивали, не задевая.

Ману жила внутри. Почти безвылазно. Там существовало лишь то, чему дозволено было существовать. Светлое. Безопасное. Тёплое.

Фрэнки, Фоззи, Купфер, Фестус — в её внутренней вселенной их не было. Не было никогда.

Через полгода её отчислили. Коррекционная школа. Новые врачи. Новые попытки. И всё глубже — на дно.

 

Почти ровно через год после обрушения фабричной крыши Ману попала в психиатрическую клинику. Поначалу ей разрешали свободно передвигаться. Мать могла навещать.

А потом она впервые стала опасной.

Санитар накричал на мальчишку, а затем ударил в спину — с такой силой, что тот полетел на пол. Мальчик был чуть младше Ману. Тощий, с худыми ногами-палочками.

Похож на Фестуса. До боли.

Крик вырвался раньше, чем она успела подумать. Ману бросилась на санитара, одной рукой вцепилась в волосы, ногтями другой полоснула наискось через лицо. Кровавые борозды на коже.

Набежал персонал. Её скрутили. Ремни впились в запястья. Игла вошла в вену. Темнота.

 

Когда она пришла в себя, прошли дни. Может быть, недели. Что с ней делали, она не знала.

Зато знала другое.

Тогда, у фабрики, она чувствовала — Фестус жив. И не ошиблась.

Вот почему вернулась. Вот зачем.

Разум был впервые за долгое время ясен — врачи пробно отменили препараты, которыми неделями держали её в медикаментозном сне. И в этой хрупкой ясности она поняла: нужно выбраться отсюда. Забрать себе обратно собственную жизнь.

Зачем — она пока не понимала. До сих пор ей было безразлично, где находиться. Она даже радовалась больнице: можно целыми днями сидеть в углу и жить в своём мире, где никто не причинит боли.

Но что-то сдвинулось. Тихо. Глубоко. Необратимо.

 

С этого дня Ману заговорила.

Ни одного пропущенного сеанса. Она охотно отвечала, включалась, работала. Демонстрировала кротость. Понимание. Прогресс.

Через полгода её выписали.

Мать плакала от счастья. Ману обняла её и произнесла с улыбкой:

— Я так рада вернуться домой, мам.

Правильные слова. Те, что от неё ждали.

 

Вечерняя школа. Аттестат о среднем образовании — через силу, но получен. До аттестата зрелости дело не дошло: внимание соскальзывало, мысли разбредались, и всё, на чём они останавливались, тут же стиралось без следа.

В детстве она мечтала стать архитектором. Без аттестата зрелости этот путь был закрыт. Она выучилась на дизайнера интерьеров.

Жизнь Ману потекла ровно. Просто. Узко.

Мужчины не было — и не было никогда. Чужие прикосновения оставались невыносимы. Единственное исключение — родители.

Были несколько знакомых. Коллеги, с которыми она изредка выбиралась куда-нибудь после работы. Надолго не задерживалась — считаные минуты на людях, и уже делалось не по себе.

Друзей не было.

Отец умер, когда ей исполнилось двадцать восемь. Мать — четырьмя годами позже.

Ману нашла это печальным. Только печальным — и ничем больше.

 

Тридцать девятый день рождения.

Она села на велосипед и поехала вдоль Саара. Тихое место между посёлками Зерриг и Заархёльцбах. Она спустилась к воде, села на берегу.

Река скользила мимо. Закручивались маленькие воронки, всплывали пузырьки.

Крыса вынырнула из куста прямо у ног. Огромная. Замерла — и уставилась в упор.

Ману окаменела. Крик застрял в горле. Ни мускул, ни жила не слушались. Потом что-то лопнуло внутри — и оцепенение слетело разом. С воплем она замолотила ногами, била вслепую. Тело действовало само, без спроса. Один из ударов достиг цели — зверька отшвырнуло в сторону, и тот с визгом кинулся в кусты.

Крыса давно исчезла, когда Ману наконец разжала веки. Тело ходило ходуном. Прошло много времени, прежде чем дрожь отпустила.

И тогда раздался голос.

Оглядываться не нужно было. Он шёл изнутри. Она узнала его мгновенно.

Фестус. Его неуклюжий, спотыкающийся выговор. Он говорил, что пришло время. Что она должна кое-что для него сделать.

Что она обязана.

Ману знала: он прав. Обязана. И расплатится.

Дома она полезла в тайник. Достала ящик, а из него — кусок некогда белой ткани, пролежавший взаперти долгие годы. Метр на метр. Выцветшей чёрной краской на нём был намалёван череп. Под ним — скрещённые кости.

Четыре недели спустя.

Маленький обшарпанный бар, куда она заглядывала каждый вечер уже который день подряд. Именно там она познакомилась со Златко Бесличем.

Ману поняла сразу: этот почти двухметровый мужчина с дугообразным шрамом на лбу и есть тот, кого она искала. Она проявила интерес. Через пару встреч сомнений не осталось — он годился для того, что она задумала давно.

Златко Беслич пережил войну. Такую, с которой не возвращаются до конца. Она выжгла в нём всё, оставив лишь равнодушие и холод.

Когда Ману рассказала ему свою историю, он согласился без промедления.

---

 

Отправить