07:02

 

Франк зажмурился от резкой боли в веках и прижал ладони к лицу.

Свет. Кто-то включил освещение.

Что это значит? Игра окончена? Или последний акт должен разыграться при полном свете — чтобы они видели каждую деталь?

Он медленно опустил руки. Яркость просачивалась сквозь сомкнутые веки розоватым маревом. Разлепил глаза на мгновение, моргнул, приоткрыл чуть шире. Было больно — и всё же какое облегчение снова видеть мир вокруг.

Через минуту пространство обрело резкость.

Первым делом он отыскал взглядом Торстена. Тот лежал ничком, со связанными за спиной руками — Франк сам их стянул. Волосы на затылке слиплись бурой коркой, но лужа под головой так и не натекла.

Боковым зрением Франк уловил тёмное пятно в нескольких метрах. Покосился. Кровь Йенса — засохшая, почти чёрная, размером с автомобильную покрышку.

— О господи… Что я наделала?

Мануэла стояла над Торстеном и смотрела на рану остекленевшими глазами.

— Я его… убила?

— Не знаю, — честно ответил Франк.

Он заставил себя наклониться и прижать два пальца к шее Торстена. Пульс толкнулся — отчётливо, упрямо.

— Жив.

Франк торопливо выпрямился. Руки связаны, а всё равно кажется, что в любую секунду вскочит и ударит.

Он перевёл взгляд на Мануэлу и невольно задержал дыхание. Бледная, осунувшаяся, перепачканная — словно с неё содрали несколько лет жизни. Хотелось верить, что тёмные провалы под глазами — всего лишь грязь, не синяки. Волосы торчали слипшимися космами.

Мануэла смотрела на него с нескрываемым ужасом.

— Твой нос… Больно?

Франк и без зеркала знал, что нос сидит криво и раздулся в бесформенный нарост. Он не раз ощупывал его в темноте.

— Сломан. — Он дёрнул плечом. — Переживу.

Они снова обвели помещение взглядом. Бурое пятно на бетоне, неподвижное тело — ничего нового.

— Зачем он включил свет? — произнёс Франк вслух, обращаясь скорее к пустоте.

— Понятия не имею. — Мануэла провела тыльной стороной ладони по лбу. — Для твоего плана уже поздно?

— Да. Остаётся ждать, пока он сам выйдет на связь.

Снизу донёсся глухой, утробный стон.

— Приходит в себя, — сказал Франк.

— И что ты ему скажешь?

Тот же вопрос он только что задал себе.

— Всё как есть. Про план. Даже если момент упущен.

Мануэла закусила губу. Её взгляд метался между Франком и Торстеном.

— Я его боюсь. Связанного — боюсь. Глупо звучит?

— Нет. — Франк смотрел, как Торстен шевельнул ногой. — Я тоже.

— Подожди… Что это? — Мануэла указала вниз.

— Где?

— Вон. У кармана халата.

Франк обошёл тело. На бетоне лежал сложенный вчетверо листок. Он поднял его и развернул.

Глаза скользнули по строчкам — и желудок стиснуло. Разум уже охватил смысл, а сознание ещё не успело догнать.

— Что там? — Голос Мануэлы сорвался на хрип. — Франк, что написано?

Он взглянул на неё, потом снова на листок. Распечатка. Перечитал — и с каждым словом картина становилась беспощадно ясной. Что он держит в руках. Что означает то, что этот листок лежал в кармане Торстена. И только это.

На листке значилось:

 

Слушай меня, Игрок

Игроки, у меня для вас новости

Они таковы: двое из вас играют нечестно. Тогда и сейчас

Вот второе задание этой ночи, Игрок

Ты тогда играл нечестно. Расскажи об этом остальным — и получишь очко. У тебя одна попытка. Скажи правду, иначе очко достанется другому

 

И дальше, строка за строкой, до самого конца:

 

Выживи и сделай так, чтобы входной двери живыми достигли не более двух игроков

За Фестуса

 

— Да говори же!

Франк молча протянул ей листок. Мануэла выхватила его и впилась глазами в текст. Через несколько строк подняла взгляд — в нём плескалось то же потрясение. Дочитала. Снова посмотрела на Франка.

— Но… это же… — Её голова качнулась из стороны в сторону, медленно, словно в вязком сне. — Не может быть. Это…

— Объявления. Все до единого. По порядку. Слово в слово.

— Но тогда…

— …тогда Торстен написал текст для программы заранее. До того, как мы переступили порог.

— Нет… — Её глаза наполнились слезами и тут же переполнились; тонкие дорожки прочертили грязные щёки. — Значит, он — часть всего этого?

— Да.

Они молча смотрели друг на друга. Франк видел, как шок ложится на её лицо ещё одним слоем — поверх усталости, грязи, страха.

— Теперь многое встаёт на место, — сказал он.

Собственный голос прозвучал глухо, будто чужой. Может, дело в холоде, всё ещё сковывавшем тело. А может — в странном чувстве отстранённости, словно он сидел в тёмном зале и наблюдал чужую историю.

— Но у него должен быть сообщник. В одиночку такое не провернуть.

Мануэла не ответила. Она смотрела на Торстена. Его кисть дёрнулась — коротко, судорожно. Лицо Мануэлы окаменело. Она не моргала.

— Ману?

С её губ сорвались невнятные обрывки.

— Что ты сказала?

— Это его затея. — Губы едва двигались. — Фестус погиб из-за него.

Франку приходилось вслушиваться, чтобы разобрать слова.

— Он скормил человека крысам. Заживо. Мучил нас. Калечил. Всадил Йенсу отвёртку в спину.

Ровно, монотонно, без единой интонации — словно диктовала протокол. У Франка по загривку прошёл холодок.

— Мы не знаем наверняка…

Мануэла его не слышала.

— Он был в моём доме. В моей спальне. Оглушил. Связал. Бросил в темноте рядом с крысами. Трогал меня.

Короткий рваный вздох.

— Мучил — и наслаждался. Хотел убить всех. Это не человек, Франк. Это тварь.

Он лихорадочно искал слова, способные вернуть её, — но в следующий миг всё понеслось.

---

 

Отправить