23:16

 

Йенс уставился на Торстена. Перевёл взгляд на Франка. На Мануэлу. Снова на Торстена.

— Что это значит? С чего мне валить? Не тебе решать. Что скажете вы? Франк? Мануэла? Я могу остаться? Вы не можете просто так меня вышвырнуть.

Слова Йенса огибали Франка, как вода огибает камень. Что-то внутри надломилось за последние минуты, и на месте слома выступил холод. Не тот, что сочился из бетонных стен объекта, — другой, глубинный, не имеющий отношения к температуре.

Почти тридцать лет он жил в неизвестности. Провалился ли Фестус вместе с крышей во время испытания на смелость — или нет. Погиб — или выжил. Несколько суток пожарные, техническая служба и полиция прочёсывали территорию. Сотня людей обшаривала каждый сантиметр. Поисковые собаки рыскали среди руин.

Безрезультатно.

Фестус мог лежать где-то внизу, в шахтном стволе, до которого никто не добрался. Но с тем же успехом он мог сбежать — от стыда, что струсил, что даже не попытался.

Далеко ли он ушёл бы? Тринадцатилетний мальчишка с разумом пятилетки?

Год за годом Франк прокручивал возможные сценарии — наяву и во сне. И всё это время не подозревал о том, что Йенс знал с самого начала.

Фестус мёртв.

Одного звонка хватило бы. Одного-единственного — чтобы избавить их от тридцати лет неведения. Да, правда оказалась чудовищной: Фестус погиб, пытаясь пройти их идиотское испытание. Но с правдой можно жить. С пустотой — нельзя.

Франк не мог простить. Не хотел. Не после того, что молчание Йенса сделало с ними со всеми. Тем более теперь, когда на кону — всё. Его жизнь. Жена. Дочь.

Хватит щадить тех, кто сам не знает пощады.

— Тебе лучше уйти, — произнёс он пустым, выскобленным голосом. И тут же повернулся к Торстену: — Где стетоскоп?

Торстен выдохнул тяжело, через нос.

— Не угомонишься, да? Ладно, Фрэнки-бой. Минуту назад я всерьёз подумывал вернуть его. Но раз выяснилось, что вы все трое меня обманули и предали, будет справедливо оставить его себе. Считай компенсацией.

— Это несправедливо, — сказала Мануэла. — Я никого не предавала. Не сознательно. Но тебя ведь это не интересует.

— Совершенно не интересует, малышка Ману.

Торстен даже не повернул головы.

— Тогда проваливай и ты, — бросил Франк.

И осёкся. Остаться вдвоём с Мануэлой, без единого работающего телефона. Закроется дверь — и наступит кромешная тьма.

— Я бы и без приглашения ушёл.

Торстен встал. Подхватил телефон и двинулся к выходу, не оглядываясь. Возле Йенса задержался.

— Удачи с очком. Заслужил. Береги его. И себя береги — здесь никому нельзя доверять.

Толкнул дверь и вышел, не закрыв за собой.

Темнота хлынула в комнату. Что-то загромыхало в углу, и тут же вспыхнул бледный прямоугольник: экран телефона Йенса. В его призрачном свечении Мануэла сидела на столе, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. Широко раскрытые глаза были прикованы к дверному проёму.

— У вас не останется света, когда я уйду, — сказал Йенс.

— Зато не останется повода для тревоги, — ответил Франк.

Две крысы проскользнули через распахнутую дверь и растворились в полумраке вдоль стены.

— Кто знает, что ты ещё выкинешь от страха…

 

— ТЫ ВЫПОЛНИЛ ЗАДАНИЕ, ИГРОК.

 

Жестяной голос обрушился из динамиков, и все трое вздрогнули.

 

— ТВОЁ ОЧКО ЖДЁТ У ВХОДА.

 

Йенс вскочил.

— Это про меня. Разбирайтесь тут сами. Я иду за очком. Я выживу.

Он перешагнул через крысу, семенившую из коридора, и обернулся.

— А вам не приходило в голову, что мы так и не выслушали Торстена?

— Уже неважно, — отрезал Франк. — Мы слышали тебя. Очко твоё.

— А если нет? — Йенс задержался в дверном проёме. — Задание требовало признаться, в чём ты сжульничал. С точки зрения этого ублюдка. Я признался. Торстен — нет. Может, дело только в этом. Подумайте.

Он шагнул в темноту коридора, и его силуэт растворился во мраке.

Тишина.

— Ему стоит поторопиться, — сказал Франк. — Торстен наверняка уже на полпути.

— Подойди ближе, — попросила Мануэла.

Глаза понемногу привыкали к темноте. Тусклая полоска света сочилась из-под двери — единственное, что ещё связывало их с внешним миром. Франк нащупал край стола, потом локоть Мануэлы. Её пальцы стиснули его ладонь.

— Думаешь, он прав? — спросила она одними губами. — Вдруг история Торстена оказалась бы страшнее — и очко досталось бы ему?

— Нет. Очко предназначалось Йенсу.

Он помолчал.

— Но меня занимает другое. Йенс предал нас тогда — теперь это известно. Однако голос сказал: двое играют нечестно. Тогда и сейчас.

Пауза повисла между ними, тяжёлая, почти осязаемая.

— Кто играет нечестно сейчас?

Мануэла не ответила. Её дыхание — мерное, тёплое — касалось его виска.

— Два очка потеряны, — прошептала она наконец, придвинувшись вплотную; голос прозвучал неожиданно отчётливо, хотя она едва шевелила губами. — А у нас ни одного. В лучшем случае выживем мы. Но дети… Твоя жена…

— Ночь не кончилась, — голос Франка стал жёстким. — Я не отдам Торстену то, что принадлежит нам.

Каждое слово он чеканил так, словно вколачивал гвоздь. Мысль о безвыходности не подкосила — напротив, выжгла усталость дочиста. Если сдаться — через несколько часов семья будет мертва. И он вместе с ней.

— Но что ты собираешься делать?

Голос Мануэлы вытянул его из чёрной воронки мыслей. Хорошо, что она не спорит, не настаивает, что очко — её. Сам он считал иначе, но сейчас, к счастью, не пришлось это обсуждать.

Что-то ткнулось в голень и повисло. Ткань брюк натянулась, поползла вниз под тяжестью маленького цепкого тела. Он нагнулся рефлекторно, пальцы скользнули по жёсткой шерсти — и резкая боль прошила тыльную сторону ладони.

— Чёрт!..

Он перехватил тварь — крепче, злее, — стиснул мягкое, тёплое, живое и рванул. Крыса взвизгнула, когда он оторвал её от ткани и с размаху швырнул в стену.

Глухой влажный удар. Шлепок о бетон. Тишина.

— Укусила, дрянь… — выдохнул он, поднося руку к лицу. Бесполезно: темнота была непроглядной.

Рана пылала, словно в ладонь вогнали раскалённую иглу. Опасен ли укус? Начнётся заражение? Чем питалась эта крыса, одному богу известно.

Нет. Не одному богу. Ему тоже.

Перед глазами вспыхнули кадры из фильма. Крысиные резцы, вгрызающиеся в плоть. Живую. Дёргающуюся. Человеческую.

Он едва успел выскочить за дверь — и его вывернуло наизнанку.

---

 

Отправить