22:48

 

Тишина — абсолютная, звенящая.

Что Йенс только что сказал? Франк силился осмыслить услышанное, но разум отказывался впускать эти слова.

Мануэла застыла с приоткрытым ртом, и в тусклом свете казалось, будто нижнюю часть её лица рассекла рваная рана. Торстен окаменел — было видно, что и он не верит ни единому слову.

— Что значит — Фестуса убрали? — с трудом выдавил Франк.

Свет погас разом: аккумулятор телефона Мануэлы сдох.

— Дерьмо, — выругался Торстен.

— Фестус мёртв, — произнёс Йенс в кромешную темноту, и мрак придал его словам чудовищный вес. — Он лежал под завалами. Я позаботился, чтобы его не нашли.

— У меня тоже разрядился, — глухо отозвался Франк.

Он имел в виду телефон. Откликнуться на слова Йенса не хватало сил.

Несколькими секундами позже вспыхнул экран Торстена. Тот швырнул аппарат на стол.

— Что ты мелешь, Купфер? Откуда тебе знать? Ты вконец рехнулся?

— Он мёртв. — Рот Йенса растянулся в кривой ухмылке.

— Не вижу повода скалиться, — отрезал Франк. — И если это шутка — самая идиотская в моей жизни.

Ухмылка погасла. Лицо Йенса сделалось потерянным.

— Нет. Не шутка. — Он уставился в пол. — Просто мне вдруг показалось диким, что мы поступили почти одинаково. По разным причинам. С разными последствиями.

Голова его оставалась опущенной. Секунды тянулись невыносимо — пока резкий звук не заставил Франка вздрогнуть.

Не выстрел. Хлопок ладоней. Торстен.

Франк машинально отметил это и тут же отбросил. Всё его внимание впилось в Йенса. То, на что тот намекал, могло оказаться ответом на вопросы, не дававшие им покоя.

— Дальше, — бросил Торстен. — Говори.

— В тот вечер отец пришёл домой раньше меня. Перехватил на кухне, потребовал ответить, где я был. Врать я не посмел — сказал, что Фестус пропал и мы его искали. Хотел уйти к себе, но старик вцепился в руку.

Йенс сглотнул.

— Он чуял ложь, как собака кровь. Спросил, не знаю ли я, почему Фестус исчез. И тут же: совру — пожалею.

Он обвёл взглядом каждого.

— Вы не представляете, каково это — видеть ярость на его лице. Слышать этот голос. Но мы поклялись. Никому. Ни слова. Я сказал, что ничего не знаю.

Не поверил. Конечно, не поверил.

Тишина. Франк нервно покачивал ногой. Даже Торстен молчал.

— Когда он закончил, я долго лежал на кухонном полу. Не мог пошевелиться. — Голос Йенса истончился. — А когда поднялся, увидел, что он никуда не ушёл. Сидел за столом. Наблюдал.

Дождался, пока я встану. Подошёл. Сжал плечо. Лицо — всё то же, перекошенное. И снова: «Ты что-то знаешь?»

Я… Я…

Всхлип. Шмыганье носом. Ещё один всхлип.

— Я так перепугался, что выложил всё.

Мгновение тишины. Потом — Торстен:

— Значит, и ты тоже. Из нас всех только я сдержал клятву. Только я держал рот на замке. — Его взгляд впился во Франка. — И именно меня вы подозревали. Святоши чёртовы.

— Йенс не закончил, — Франк не принял вызов. — Верно?

Тот качнул головой.

— Когда старик узнал, что произошло, он сломал мне нос. Впрочем, не впервой. Я ждал худшего.

Но он вдруг сел обратно. Уткнулся лицом в ладони. Долго молчал. Потом велел рассказать всё заново, подробно. Я рассказал — со сломанным носом не так-то просто.

Выслушал до конца. И сказал: если мальчишку найдут и ему из-за меня прилетит — он меня убьёт.

Спокойно. Глядя в глаза.

Не угроза. Обещание. Я это понял сразу.

Пауза.

— Трогательно, — процедил Торстен. — Старик пообещал прикончить. Не прикончил — обошлось. А врал ты мне всё это время точно так же, как эти двое. И за это тебе очко?

Он обшарил взглядом углы комнаты, выискивая микрофоны, и заорал:

— За это ублюдок получит очко?! То самое, что спасёт ему жизнь? Или второй ублюдок? Даже ты не настолько туп! Кем бы ты ни был!

Повернулся к Йенсу. Сбавил голос:

— И откуда уверенность, что Фестус лежал там мёртвым? Там, где его — надо же, какое совпадение — никто не нашёл, хотя сутками ворочали каждый чёртов камень?

— Я уже сказал. Его забрали оттуда. Мой старик вынес тело.

— Что?.. — Франк не узнал собственного голоса. — Куда?

— Не знаю. Уходя, отец бросил: молись, чтобы до ангара ещё никто не добрался. Вернулся — не помню, через сколько. Зашёл ко мне. «Фестус мёртв. Тело я убрал». Больше ни слова. Я никогда об этом не спрашивал.

— Ублюдок, — Торстен задыхался. — У меня одно желание — довести до конца то, чем твой старик лишь грозился.

— Но я поступил так же, как Франк… Он тоже рассказал отцу. Почему ко мне другой счёт?

Франк смотрел, как Йенс размазывает слёзы по щеке.

Жалости не было. Была злость — густая, давящая, как камень на груди.

— Разница принципиальная, — проговорил он, обращаясь к Йенсу. Голос дрожал, и Франк не пытался это скрыть. — Неужели не понимаешь? Ты всю жизнь держал нас в неведении.

Мы не знали, что стало с Фестусом. Может, он лежал раненый и умирал в муках — потому что мы сбежали и не вызвали помощь. Мы гадали годами. Десятилетиями. Какого дьявола ты молчал? Почему не сказал, что он мёртв? Что твой отец избавился от тела?

— Потому что боялся. И потом — что бы изменилось? Мёртв — это и есть самое страшное.

— Зато мы бы знали наверняка. Могли бы когда-нибудь поставить точку. Перестать просыпаться в холодном поту. Ты обязан был сказать.

— Но я боялся…

— Да. Боялся, — процедил Торстен. Каждое слово — как плевок. — Как всегда. Всю жизнь. Трус.

Он вскинул голову и заорал в потолок:

— Дай ему паршивое очко, психопат! Посмотрим, надолго ли!

Потом повернулся к Йенсу и произнёс тихо — страшнее любого крика:

— Вот теперь тебе стоит бояться по-настоящему. Для этого есть все основания.

Пауза.

— А теперь пошёл вон.

---

 

Отправить