23:43

 

— Франк? Франк, не бросай меня тут! Фра-а-а-анк!

Её крик пробивался сквозь дверь — отчаянный, рваный, звериный. Даже снаружи голос Мануэлы резал слух, как стекло по металлу.

Ответить он не мог. Рвота скручивала волна за волной, а по ногам шныряло мелкое, живое, отвратительное. Между спазмами в нём поднялось нечто тёмное. Не злость. Бешенство — слепое, чёрное, безадресное. На ледяную нору, в которой он заперт. На скотство Торстена. На Йенса с его проклятым страхом и проклятым молчанием. На каждую секунду, которая отнимала ещё один шанс. На себя самого — потому что именно он будет виноват, если с женой и дочерью что-нибудь случится.

Бешенство раскалялось добела, пока его выворачивало наизнанку. Крики Мануэлы только подливали масла.

— ДА, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — рявкнул он, едва сумев разлепить губы.

Бесполезно. Она визжала:

— ТУТ КРЫСЫ! ФРАНК, СКОРЕЕ! ФРА-А-А-А-АНК!

Он утёрся тыльной стороной здоровой руки, выпрямился — и тут же зашёлся кашлем. Горло драло так, словно он глотал раскалённые угли. Тусклый контур дверного проёма — вот и всё, что различали глаза. Франк двинулся к нему на ощупь.

Укушенная рука пульсировала тупой, ноющей болью. Глотку жгло. Ему было худо. А Мануэла всё не умолкала.

— ДА-А-А! — проревел он.

Ярость затопила его до краёв, вытеснив всё остальное — боль, страх, рассудок. Заткнуть ей рот. Задушить эти вопли. А если станет вырываться — заставить замолчать. Ну, погоди…

Тяжело дыша, он перешагнул порог.

— Где ты был? Я так испугалась…

Голос ещё дрожал, но кричать она перестала. Франк пошёл на звук и остановился у стола.

— Что это было? — процедил он.

— Я… я просто… — она запнулась, сбитая с толку его тоном.

Ему было плевать.

— Думаешь, мне там было весело? Ты сидела на столе, пока я захлёбывался собственной рвотой. Потому что МЕНЯ укусила крыса. Не тебя. Я орал? Ты хоть звук от меня слышала?

Голос нарастал с каждой фразой, пока не сорвался на крик. Он больше не сдерживался — выплёскивал то, что клокотало внутри.

Мануэла молчала. Долго. Потом — едва слышно:

— Франк?

— Что.

— Что с тобой? Я тебя боюсь.

Голос стал детским. Беззащитным.

— Не надо так. Пожалуйста.

Слова дошли не сразу. Он стоял, тяжело дыша, и медленно осознавал: она его боится. Потому что он орал. Потому что она каким-то звериным чутьём уловила — он был готов заставить её замолчать силой. Причинить ей боль.

Руки обмякли. Он отступил. Что со мной?

— Я запаниковала, — тихо произнесла Мануэла. — Не хотела кричать, но не смогла удержаться.

Ярость отхлынула разом — точно кто-то выдернул пробку. Вместо неё навалилась свинцовая, неподъёмная усталость. Захотелось рухнуть на пол, зажмуриться, перестать быть. Как в детстве, когда он закрывал глаза — и мир послушно исчезал, уступая место другим, выдуманным, где всё было правильно.

Он поднёс ладони к лицу. Потёр виски. Боль прошила руку от пальцев до локтя.

Неужели он собирался ударить Мануэлу? За то, что она кричала от ужаса? За всю жизнь он ни разу не поднял руку на человека. А минуту назад был в одном движении от этого.

— Прости, — сказал он и шагнул к ней.

Бедро ткнулось в край стола. На лице — её дыхание, тёплое, близкое.

— Нервы не выдержали. Прости, что напугал.

— Тебе лучше?

— Кажется, да.

— Точно?

— Точно.

Тишина. Потом — тихо, с надломом:

— Тогда обними меня.

Он протянул здоровую руку, нащупал её волосы, обнял за плечо. Мануэла прижалась щекой к его виску. Её колотило.

— Мне холодно. Я схожу с ума от страха за сына. Боюсь крыс. Торстена. Теперь и Йенса — он стал чужим, прежнего больше нет. И я боюсь, что умру здесь, Франк.

Голос упал до шёпота.

— Так боюсь, что не могу дышать. Во мне не осталось ничего, кроме этого.

Слова летели без пауз, словно она боялась, что её оборвут прежде, чем прозвучит последнее. Франк не перебивал. Она дрожала у него под рукой — мелко, безостановочно. Холод или ужас, он не знал. Скорее, и то и другое.

Запах её халата — прогорклый жир, машинное масло — давно притупился, но сейчас смешался с затхлой вонью одеяла, и тошнота снова шевельнулась у горла.

— Больше всего боюсь Торстена, — прошептала Мануэла. — Жестокий. Непредсказуемый.

Короткая пауза.

— Столько лет прошло, а теперь всё всплыло. Все изменились. Только ты остался прежним. Но когда ты стал другим, я решила, что и ты тоже…

— Прости, — повторил Франк.

Хватит. Сколько можно. Злость ещё тлела. Или уже разгоралась заново? Обычно он не такой. Он оборвал эту мысль.

— Второе задание было нечестным, — сказала Мануэла, и он мысленно выдохнул: тема сменилась.

Он и сам об этом думал. Второе задание мог выиграть только Йенс — при условии, что согласился бы рассказать про отца. Йенс это понимал. На что безумец, устанавливающий правила, наверняка и рассчитывал.

Расколоть их. Столкнуть друг с другом. Игра была дьявольской. И смертельной.

— Думаю, он хотел, чтобы все узнали про отца Йенса, — сказал Франк. — Либо чтобы мы рассорились, либо чтобы окончательно осознали: в смерти Фестуса виноваты мы. Как минимум одного он добился.

— Да, — отозвалась Мануэла. — Если только…

— Что — если только?

— Нет. Ничего.

— Говори. Любая мелочь…

 

— ВТОРОЕ ОЧКО РАЗЫГРАНО, ИГРОКИ. ПРИГОТОВЬТЕСЬ К ТРЕТЬЕМУ ЗАДАНИЮ.

 

Сухой щелчок.

— О нет, — выдохнула она. — У нас ни одного очка. Нет света. Как справиться в темноте, с крысами повсюду? Мне бы хотя бы стетоскоп…

Франк поднялся.

— Давай покончим с этим…

 

— ВОТ ТРЕТЬЕ ЗАДАНИЕ ЭТОЙ НОЧИ, ИГРОКИ: МОЯ ГОЛОВА МЯГКАЯ — ЧТО ЗАЩИТИТ МЕНЯ ОТ АЗБУКИ?

 

Щелчок. Тишина.

— Что это значит? — прошептала Мануэла.

— Понятия не имею, — честно ответил Франк.

— Надо разгадать быстро. Ещё одно очко им — и кто-то из нас умрёт.

Он уже думал.

— «Моя голова мягкая — что защитит меня от азбуки», — пробормотал он. — Бессмыслица.

— Похоже на ребёнка, который не хочет учиться, — предположила Мануэла.

— Если речь о буквах, это совсем малыш, — Франк покачал головой. — Нет. «Азбука» здесь означает что-то другое.

— А мягкая голова?

— Ответ должен быть где-то в этой комнате. Мягкая голова… Кукла, может быть?

В этот миг по бункеру прокатился крик — и оба замерли.

---

 

Отправить