22:06

 

— Боже мой, — выдохнула Мануэла. — Кто-то выпустил крыс.

Экран её телефона вспыхнул. Она вскочила, метнулась к двери, захлопнула и привалилась к ней спиной, тяжело дыша. Словно собственным весом могла удержать то, что скреблось по ту сторону.

Франк поднялся. Взял со стола её телефон, прошёл в смежную умывальную. Оттуда в коридор вёл ещё один выход, но дверь оказалась заперта.

Когда он вернулся, Мануэла стояла на прежнем месте.

— Я… — она сглотнула. — Я не выйду отсюда. Пока эти твари там, не смогу.

— Хотел бы я знать, кто их выпустил. — Франк положил телефон на стол. — Думаешь, Торстен с Йенсом?

— А тебе не кажется это совпадение поразительным? Они ушли, и через считаные минуты крысы на свободе. Оба прекрасно знают, что я панически боюсь этих тварей. Что не высуну носа в коридор. Это…

Она осеклась, повернулась боком и прижала ухо к двери.

— Они здесь. Прямо за дверью. — Помолчала. — Господи, какая мерзость.

Оттолкнулась, вернулась к столу и села. Через секунду снова вскочила, забралась на столешницу и подтянула колени к груди.

Франк опустился на стул, который она только что покинула.

— Стетоскоп мой. Я его нашла.

Он кивнул.

— Мы нашли его вместе. В любом случае он не Торстена. Хотя тот, разумеется, считает иначе, и я понятия не имею, что тут можно…

 

— ВНИМАНИЕ — ВТОРОЕ ЗАДАНИЕ ЭТОЙ НОЧИ, ИГРОКИ.

 

Электронный голос. На этот раз ещё оглушительнее. Мануэла подвинулась к краю стола, вслепую нашарила руку Франка и стиснула.

 

— ТЫ ТОГДА ИГРАЛ НЕЧЕСТНО. РАССКАЖИ ОБ ЭТОМ ОСТАЛЬНЫМ И ПОЛУЧИШЬ ОЧКО. У ТЕБЯ ОДНА ПОПЫТКА. СКАЖИ ПРАВДУ. ИНАЧЕ ОЧКО ДОСТАНЕТСЯ ДРУГОМУ.

 

Сухой щелчок. Тишина.

— Что он имеет в виду? — прошептала Мануэла. Пальцы её впивались в ладонь Франка.

— Мне кажется, важнее другое — кого он имеет в виду. Нам ведь говорили, что двое играют нечестно.

— Да, но там было ещё: тогда и сейчас. Может, один сжульничал тогда, а другой сейчас?

Франк высвободил руку и поднялся. Сидеть он больше не мог. Чтобы думать, ему нужно было двигаться. Беата всегда над этим подшучивала: стоило задуматься о чём-то серьёзном, он принимался мерить комнату шагами, рассеянно потирая лоб.

Мануэла молча наблюдала, как он обходит стол. Когда он остановился напротив неё, заговорил:

— В сущности, это может быть любой из нас. Может, я когда-то совершил нечто, на мой взгляд, совершенно обыденное, а этот тип расценил как предательство.

Он осёкся. За дверью послышались быстрые шаги, тяжёлый топот, неразборчивые обрывки голосов — всё ближе, всё громче.

Дверь ударила в стену. Торстен ворвался первым, ругаясь сквозь зубы, за ним Йенс. Вместе с ними в комнату прошмыгнули чёрные юркие тени.

Мануэла закричала — пронзительно, на одной ноте.

Йенс едва переступил порог, и Торстен тут же захлопнул дверь.

— Чёрт возьми, эти поганые твари совсем озверели!

Мануэла уже стояла на столе, металась из стороны в сторону, не глядя под ноги.

— Нет! Уберите! Помогите! Они кусают! Прочь! — голос срывался в визг.

— Заткнись! — рявкнул Торстен.

Она не слышала. Крик нарастал.

Торстен шагнул к столу, схватил её за предплечье и рывком стащил вниз. Мануэла упала на колени и вскрикнула от боли. Он не обратил внимания. Наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от её лица.

— Закрой. Рот. Или я закрою его за тебя.

Она застыла. Глаза распахнуты, грудь ходит ходуном. Даже суетливый шорох крысиных лап по бетону перестал для неё существовать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Франк медленно приходил в себя. Ещё мгновение, и он бы шагнул между ними. Он был уверен, что Торстен её покалечит.

Губы Мануэлы дрогнули. Она обмякла — вся, разом — как марионетка с обрезанными нитями.

Франк двинулся к ней и замер. Торстен уже подхватывал её. Медленно. Неумело.

— Эй… Всё. Нормально. Так было нужно. Они тебе ничего не сделают.

Слова звучали отрешенно, так утешает человек, которого этому никто никогда не учил. Он неловко положил ладонь ей на макушку.

— Всё хорошо.

Франк не мог отвести взгляда. Тот, кто не упускал случая плеснуть яду. Кто минуту назад дёрнул её за руку и орал в лицо. Стоит и гладит по голове. Три разных человека в одном теле, и ни один не предупреждает о появлении другого.

— Чёрт! — Йенс вскрикнул и с силой опустил ногу.

Влажный хруст.

Франка передёрнуло. Горло перехватило.

— Тварь укусила! Грёбаные…

Йенс ударил снова, но промахнулся. Крыса взвизгнула и юркнула под стол.

Мануэла подняла голову. Из горла вырывался тихий скулёж, она смотрела на Йенса не мигая.

Торстен осторожно отстранил её и заглянул в лицо.

— Ты как?

Едва заметный кивок. Он разжал пальцы и повернулся к Франку.

— Объявление слышали?

— Слышали.

— Соображения?

Франк покосился на Мануэлу. Она сидела на столе, подтянув колени к подбородку, обхватив руками голени, прижав щёку к коленям. Взгляд потухший. Даже не апатия — нечто за её пределами, состояние, когда не остаётся сил и на безразличие.

— Кто-то из нас тогда что-то сделал. То, что этот тип считает нечестной игрой.

— И что из этого следует?

— Что под прицелом каждый. Каждый должен покопаться в памяти, понять, что он мог сделать, откуда этот человек мог узнать. И рассказать остальным.

— Играем в «Скажи правду», значит. — Торстен обвёл комнату тяжёлым взглядом. — Ничего не замечаешь, Фрэнки? Наверняка замечаешь. Этот тип обязан слышать каждое наше слово, иначе как он проверит, признался нужный человек или нет. Здесь повсюду микрофоны. Он слушает нас. Постоянно.

Франк кивнул.

— Думаю так же. — Он окинул взглядом стены. — Только это уже ничего не меняет.

— Ублюдок. А откуда у него информация, и так ясно. Я не отступлюсь: это Фестус. Он и затеял всю эту дрянь.

— Он мёртв, Торстен.

— Нет.

Одно слово. Ни тени сомнения.

Франк перевёл взгляд на Йенса. Тот привалился к стене и наблюдал за разговором с видом человека, оказавшегося здесь по ошибке.

— Не сходится, — сказал Франк. — Допустим, Фестус. Тогда зачем награждать того, кто сжульничал? Какой в этом смысл?

— Логика идиота.

Франку нечего было на это ответить.

Торстен включил телефон и поднял его, высветив бетонный пол.

— Сначала крысы.

Франк покосился на Мануэлу. Неподвижна.

— Загоним в умывальную и закроем дверь.

Они принялись теснить крыс — около двух дюжин — к дальнему проёму. Йенс встряхнулся и присоединился, но просто гнать тварей перед собой ему было мало. Он давил их. Одну загнал в угол, ударил ногой. Влажный хруст.

— Обязательно? — процедил Франк.

— Две штуки меня цапнули. Так что да.

Когда последняя крыса скрылась за порогом, Франк захлопнул дверь.

Торстен хлопнул в ладоши.

— Готово. Теперь задание.

Мануэла молча выпрямилась, подвинулась к краю стола и свесила ноги, глядя в пол перед собой. Франк подтащил стул, поставил наискосок рядом с ней и сел.

— Значит, вернулись из-за задания.

— Жестяной голос сказал: расскажи всем. Иначе очко не засчитают. Так что на время мы вместе.

— Где стетоскоп?

Торстен моргнул.

— Чего?

Франк подался вперёд, положив предплечья на стол.

— Ты прекрасно слышал. Очко не твоё.

Мануэла тоже повернулась к Торстену. Молча. Выжидающе.

— Сперва исповедь. Каждый выкладывает свой грешок. А раз малышка Ману так хочет стетоскоп, ей и начинать.

Франк хотел потребовать, чтобы Торстен прекратил уводить разговор, но не успел.

Мануэла заговорила сама. Без паузы, ровным безжизненным голосом:

— Возможно, я рассказала о Фестусе. Психотерапевту. Он вводил меня в гипноз. Мне было восемнадцать. Довольна?

— Как это «возможно»? Рассказала или нет?

Она смотрела сквозь него.

— Не знаю. Он сказал, у меня было некое травматическое переживание. Подразумевал ли он Фестуса, понятия не имею. Больше я к нему не ходила.

— Значит, проболталась. А Фрэнки-то грешил на меня. — Кривая ухмылка. — Бабы. Ни одна не умеет держать язык за зубами.

— Я не знаю, рассказала или нет! — Безжизненная ровность голоса лопнула мгновенно, как перетянутая струна. — А если и рассказала, то под гипнозом! Я не виновата!

— Конечно. Бабы никогда ни в чём не виноваты.

Франк поймал себя на мысли, что давно перестал пытаться понять Торстена. Орёт, едва не выворачивает руку. Обнимает, гладит по голове. Через минуту снова обливает ядом. Три человека в одном теле, и каждый следующий появляется без предупреждения.

Торстен огляделся. Комнату освещал лишь тусклый экран телефона Мануэлы. Его взгляд прошёлся по стенам, скользнул к потолку, упал на пол.

— Ну что, Фестус? — негромко, почти задушевно. — Слышишь? Это то, чего ты ждал? Малышка Ману получает очко за нарушенную клятву?

Тишина.

Франк и не ждал ответа. Но он ждал и боялся того, что произошло секундой позже.

Торстен повернулся к нему.

— Твоя очередь, Фрэнки. Какой у тебя тёмный секрет?

Первым порывом было огрызнуться: а сам-то? Франк сдержался. Было лишь одно, что мог подразумевать хозяин этой игры. Хотя при всём желании невозможно было понять, откуда тот узнал.

Он помедлил, подбирая слова. Взглянул на Мануэлу. Её усталые глаза едва ответили.

И начал рассказывать.

---

Тогда…

 

По дороге домой они то и дело переглядываются, но никто не произносит ни слова. В голове у Фрэнки бешеный хоровод, ноги механически крутят педали.

Долго не продержится. Кто-нибудь заметит обрушенную крышу, пусть фабрика на отшибе, пусть там редко кто-то бывает. А потом очень быстро свяжут исчезновение Фестуса с руинами.

Перевернут всё. И если Фестус лежит под завалами, найдут обязательно. Фрэнки знает это так же твёрдо, как собственное имя. Станут выяснять, зачем он полез в аварийный цех. Увидят флаг на крыше. Зададут вопрос: чей?

Флаг. Вот что по-настоящему опасно.

В школе есть те, кто знает: это их флаг. Флаг банды. Рано или поздно кому-то придёт в голову, что Фестус мог к ним прибиться.

И тогда начнётся.

Фрэнки думает об отце. Банковский директор Дитер — через «h» — Гайсслер. Сорок три года. Председатель правления, полновластный хозяин трёхсот с лишним сотрудников регионального банка в Трире с двумя десятками филиалов.

У отца есть фраза, которую он повторяет как символ веры: «Я знаю, мальчишки в твоём возрасте делают глупости. Сам таким был. Но ты не должен совершать ничего, что навредит семье. Никогда».

Всё это проносится в голове, пока колёса шуршат по асфальту. А потом из глубины поднимается ещё одна мысль, неотвратимая и ледяная.

Полиция.

Кулак в животе проворачивается. Давит. Не отпускает.

На развилке, где Фоззи сворачивает к дому, они останавливаются. Фрэнки смотрит в лица друзей. Серьёзные, бледные, повзрослевшие, будто за один вечер перешагнувшие черту, за которой заканчивается детство.

— Ладно, — говорит он. — Едем домой. Ни слова о Фестусе.

— А что говорить, где мы были? — Фоззи хмурится. — Мы же сказали дома, что идём его искать.

Пауза. Фрэнки думает.

— Скажем, катались по округе, — предлагает Купфер. — Искали. Не нашли.

— А если нас видели? — возражает Ману. — Хотя бы в этом надо сказать правду.

Фоззи дёргает тормозную ручку, нервно, раз за разом.

— Какую правду?

— Что мы были у фабрики. Что она обрушилась.

Фоззи стучит пальцем по виску.

— Тогда они тут же кинутся туда!

— Они и так кинутся.

Фрэнки смотрит на Ману и кивает.

— Да. Но только когда обнаружат обрушение. А мы скажем: покатались, посмотрели по сторонам. Фестуса не видели.

Каждое слово — ложь. Они, возможно, обсуждают гибель мальчика-инвалида, а ведут себя так, будто прячут от родителей пачку сигарет.

В эту секунду он себя ненавидит.

Все смотрят на него. Фрэнки чувствует тяжесть, которую несёт вожак. Наклоняется через руль и вытягивает правую руку ладонью вниз.

Фоззи кладёт сверху свою, мясистую и горячую. За ним Купфер. Последней Ману.

Четыре ладони, одна на другой. Четыре пары глаз.

— Ни слова. Никому. Никогда, — произносит он с той торжественностью, на которую способен тринадцатилетний мальчишка, дающий клятву, в которую верит всем сердцем. — Клянусь.

И все четверо повторяют хором:

— Ни слова. Никому. Никогда. Клянусь.

Не проходит и получаса, и Фрэнки нарушает клятву.

---

 

Отправить