20:56

 

— Что?! — вырвалось у Франка.

— Я с ней поговорил, — отрезал Торстен, покосившись на Мануэлу. — Стетоскоп. Отдай. Я сохраню его, пока не решим, что делать.

— С какой стати ты?

— А с какой стати нет?

— С такой, что задание решила я. Не ты. — Мануэла вздёрнула подбородок.

— Вы же сами без конца твердите про «вместе».

Мануэла шагнула к Франку, обхватила обеими руками его предплечье и прижалась плечом. Когда она заговорила, голос звучал негромко, но возражать было невозможно:

— Нет.

Её пальцы дрожали. Франк ощущал эту дрожь сквозь ткань, однако взгляда от Торстена не отвёл. Тот смотрел только на Мануэлу: губы стянулись в белые нити, на переносице залегла вертикальная борозда.

И тем труднее было поверить, когда черты его вдруг обмякли.

— Разберёмся позже, — бросил он, растягивая рот в кривом подобии ухмылки. — Пошли обратно. Надо думать, как выбираться из этого дерьма.

Развернулся и зашагал, не оглядываясь.

До входа оставалось несколько шагов. Франк вошёл последним, пропустив Мануэлу, и закрыл за собой дверь.

Торстен швырнул телефон на стол и рванул на себя стул. Тот с грохотом опрокинулся. Поднимать его Торстен не стал — сел на соседний, подтянул к себе мобильник. Экран бил снизу, вырезая из полутьмы маску: выпуклые надбровья, провалы глазниц, чёрные ямы под скулами.

— Меня тошнит от этого психа. Какого чёрта ему нужно?

Глаза бегали по столешнице. Франк поймал взгляд Йенса, потом Мануэлы. Оба промолчали.

Торстен вскинул голову и заорал, уставившись в потолок:

— Какого дьявола тебе надо, ублюдок?! Это ты рвался к нам! Ты!

Вена на шее вздулась и проступила сквозь кожу тугим жгутом. Подсветка снизу превращала это в зрелище, от которого сводило скулы.

— Слышишь?! Тронешь мою дочь — пожалеешь, что тогда не сдох. Клянусь.

Крик перешёл в хрип. Голос надломился, но злоба в нём не убавилась ни на каплю.

Йенс молча поднял опрокинутый стул, отодвинул и сел с торца простого стола, покрытого дешёвым коричневым шпоном.

Франка накрыло с ледяной отчётливостью: он не играет. Он действительно верит, что это Фестус.

Опустился на стул напротив и заставил себя говорить ровно, почти мягко:

— Торстен. Это не Фестус. Он мёртв почти тридцать лет.

— Где стетоскоп?

Торстен даже не моргнул. Словно ни единого слова не прозвучало.

Тишина легла на комнату — душная, вязкая. Франк понимал: нужно что-то сказать, что-то, что удержит ситуацию от взрыва. Но слов не было.

Вместо них пришла мысль — незваная, острая: а куда Ману дела стетоскоп? В карман. Наверняка в карман этого вонючего халата.

Он плотнее стянул одеяло и скрестил руки под ним.

Движение на периферии зрения. Тень метнулась мимо. Стетоскоп ударился о столешницу с коротким металлическим лязгом.

— Вот он, — произнесла Мануэла почти шёпотом. — Что дальше?

— Будем считать, что он общий, — сказал Франк и тут же поморщился: прозвучало беспомощно.

— Общий. — Торстен покатал слово, словно пробуя на вкус. Глянул на скрученную трубку стетоскопа. — А утром? Когда этот псих будет решать, чью семью прикончить, — тоже общий? Все очки в общий котёл, а значит, ни у кого нет двух, чтобы выжить. Гениально, Фрэнки-Бой.

— Тогда предложи лучше! — Франк ударил ладонью по столу; хлопок вышел резче, чем хотелось. — Или нечего, Фоззи? Тридцать лет назад хватило ума придумать испытание. А сейчас — иссяк? Мы в одной лодке. Я пытаюсь найти способ дотянуть до утра. Неужели это так трудно понять?

Зря. Провоцировать Торстена — всё равно что тыкать палкой в медведя.

Поздно. Слова прозвучали. Франк выдержал его взгляд, хотя всё внутри требовало отвернуться.

Не отводить. Ни за что.

Торстен упёрся ладонями в столешницу и медленно привстал. Глаза — неподвижные, пустые. Самое страшное в них было именно это: пустота.

Страх ударил Франку под дых. Бросится — и всё.

— Ладно, Фрэнки-Бой.

Торстен навис над столом — огромный, руки широко расставлены по обе стороны стетоскопа. Не поза. Приговор.

— Скажу кое-что. — Шёпот; от него мороз прошёл по хребту. — Плевал я на твоё «вместе». Четыре очка. Хватит на двоих. Нас четверо — значит, делимся. Две команды.

Рука оторвалась от стола. Указательный палец упёрся Франку в переносицу.

— Тут жизнь и смерть. Именно так мы теперь и сыграем. Считаешь себя умным? Проверим.

Взгляд скользнул к Мануэле и задержался — холодный, оценивающий.

— С кем играешь, маленькая Ману?

— С тобой — ни за что.

Он кивнул, словно иного и не ждал, и повернулся к Франку.

— А ты? С ней? Или с Купфером?

— Я не стану играть против кого-то из нас, — ответил Франк ровным голосом. — По-прежнему считаю, что вместе…

— Я с Торстеном, — перебил Йенс.

Франк обернулся. Йенс дёрнул плечом.

— Чего смотришь? Сообща эту игру не выиграть. Выжить с семьёй могут двое, не четверо. Я с ним. Он хотя бы это понимает.

— Начнём друг против друга — и тот, кто нас сюда запер, получит ровно то, чего добивался.

Франк знал: спор проигран. Но замолчать не мог.

— И что? — Торстен выпрямился. — Плевать. С моей дочерью ничего не случится. Со мной тоже. Остальное меня не касается.

Йенс поднялся следом и покосился на Торстена — снизу вверх, заискивающе.

— А ты знаешь, чем занимался Торстен, пока тебя оглушали внизу? — Мануэла скрестила руки на груди. — Бродил по коридорам один. С гаечным ключом.

— И что ты хочешь этим сказать? — Голос Торстена стал бархатным, вкрадчивым. Опаснее любого крика.

— Подожди… — У Йенса дрогнули губы. — Это правда?

— Правда. Хотел вам помочь — теперь это преступление? — Торстен развернулся к нему всем корпусом. — Не видишь, что они делают? Натравливают тебя на меня. Ну, пожалуйста. Веришь, что я часть этого, — скатертью дорога. В команде нужно доверие. Впрочем, один я тоже не пропаду. Посмотрим, кому потом достанутся лишние очки.

— Нет, я… — Кадык Йенса дёрнулся вверх-вниз. — Я с тобой. Не верю, что это ты. Правда.

Торстен кивнул коротко. — Идём, напарник. И…

 

— СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, ИГРОКИ!

 

Голос хлестнул со всех сторон разом — жестяной, рубленый, лишённый всего человеческого. Четверо замерли.

 

— ИГРОКИ, У МЕНЯ ДЛЯ ВАС НОВОСТИ.

 

Слова лепились друг к другу, механические, без тени интонации. Франк узнал эту манеру: программа-синтезатор, озвучивающая набранный текст.

— Компьютерный голос, — сказал он.

— Компьютер говорит с нами? — Губы Мануэлы едва шевельнулись.

— Не компьютер. Программа читает текст, который кто-то набрал. Это…

 

— ДВОЕ ИЗ ВАС ИГРАЮТ НЕЧЕСТНО. ТОГДА И СЕЙЧАС.

 

---

Тогда…

 

Фрэнки стоит не шевелясь. Взгляд прикован к фронтону старого ангара: шест на вершине, а на нём трепещет белый лоскут. Череп. Скрещённые кости.

Их флаг.

— Чёрт возьми… — Фоззи роняет велосипед и проводит ладонью по стриженому ёжику. Раз, другой. Верный знак: нервничает. — Он и правда полез.

— Полез, — говорит Фрэнки. Голос бесцветный, тусклый. — И не вернулся.

Секунды тянутся. Пять. Десять.

— Если с ним что-то случилось… — Все оборачиваются к Ману. Она не отрывает глаз от флага. — Мы виноваты.

— Брось. Флаг наверху — значит, всё вышло. — Фоззи и сам слышит, как неубедительно это звучит.

— Может, съездим? — предлагает Купфер. — Вдруг он в штабе и ждёт.

Лицо Фоззи вспыхивает.

— Точно! Купфер, бывает — соображаешь. — Оборачивается рывком к Фрэнки. — Он прав. Фестус прошёл испытание, сидит в штабе и думает, что мы его примем. Ну, ты знаешь, какой он. Два-пять.

— Что значит «думает, что мы примем»?

— Фрэнки, ну серьёзно. — Торстен фыркает. — Ты же не собираешься тащить этого придурка к нам?

Фрэнки молчит. За него отвечает Ману:

— Конечно, примем. Он прошёл то, что ты ему устроил.

— Сперва проверим. Поехали. — Фрэнки подбирает велосипед и вскакивает в седло. Оборачиваться не нужно: слышно, что остальные следом.

Велосипеды — в кусты, как всегда. В нескольких метрах — оконная рама без стекла, доски сорваны. Их вход.

Фоззи лезет первым, Фрэнки за ним. Снаружи — метровый выступ, потом пригнуться и нырнуть под раму.

— Чёрт! — Фоззи застывает. Фрэнки замирает на полудвижении. — Чёрт, чёрт, чёрт…

Приседает на корточки — ничего не видно: Фоззи стоит на внутреннем подоконнике, загораживая проём.

— Что там?! — Голос Купфера снаружи срывается.

— Не знаю! — Фрэнки уже на взводе. Что-то внутри кричит одно-единственное слово: беда.

— Фоззи!

Тот сдвигается. Фрэнки протискивается через раму, ставит ногу на подоконник.

И видит.

Ангар изнутри стал другим. Совершенно другим. Светлее — потому что от крыши уцелела едва половина.

Пол засыпан кирпичом, рейками, обломками балок — там, где он ещё есть. Там, где нет, — рваные провалы: гнилые доски обрываются в темноту из крошащегося раствора.

Дыры были и раньше. Но сейчас здесь как после бомбёжки.

Фрэнки знает: ниже — несколько подвальных этажей, и тогда уже полуразрушенных. Теперь, после обвала, там должен быть хаос.

— О нет… — Купфер за спиной, заглядывает через плечо.

— Крыша снесла всё, — говорит Фоззи. Разворачивается. — Пол провалился. Не полезу. Не самоубийца.

Отодвигает Фрэнки и протискивается наружу. Йенс и Фрэнки — за ним.

Они стоят полукругом перед бывшим входом в свой штаб. Ковыряют носками кроссовок песок. Почёсываются, хотя ничего не чешется. Суют руки в карманы и тут же вытаскивают обратно.

Фрэнки уверен: у всех одна мысль. И никто — как он сам — не решается произнести её вслух.

— Странно, что флаг уцелел. — Купфер задирает голову, но отсюда флага не видно. — И что обвала никто не слышал.

— Далеко, — бросает Фоззи.

Тишина.

Фрэнки не выдерживает первым.

— Что, если крыша рухнула, когда он был наверху? И сейчас он лежит под завалом.

Сердце бьёт в рёбра так, что голос почти пропадает.

— Надо звать помощь, — мгновенно откликается Ману.

— Пожарных, — кивает Фрэнки, глядя на Купфера и Фоззи.

Купфер молчит. Не поднимает головы. Чертит носком по песку.

— А если он мёртв? — Голос Фоззи — тихий, надломленный. Чужой. Ничего от прежнего Фоззи.

Пульс разгоняется. Ноги дрожат.

— Мы должны… — Приходится сглотнуть, прежде чем слова выстраиваются в ряд. — Мы должны позвать помощь.

— Мой старик меня убьёт. — Только сказав это, Купфер поднимает голову. Щёки блестят от слёз. — Если Фестус там и мы виноваты — он меня прикончит.

— Но никто же не знает, что мы…

— Не знает? — Торстен хмурится. — А что ты скажешь спасателям? Они будут спрашивать. Раз за разом. Пока не вытянут всё.

— Тогда мне конец. — Голос Купфера даёт трещину. — Расскажете кому-нибудь — он убьёт меня.

— Но если Фестус там?.. — Ману поворачивается к Фрэнки. — Мы не можем его бросить.

— Мы не знаем, что он там.

Глаза Ману распахиваются.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что сказал. Мы не знаем.

— Позовём помощь, а его нет — всё равно вскроется. И штаб, и испытание. — Слёзы текут по щекам Купфера. Он шмыгает громко и некрасиво. — Мой старик убьёт меня. Не шучу.

Фрэнки ищет глаза Торстена. Тот пожимает плечами и отворачивается. Ману выдерживает его взгляд, но молчит.

Когда Фрэнки снова смотрит на Купфера, в его глазах — страх, для которого нет слов.

— Мы могли бы залезть сами, — говорит Ману наконец. — Поискать.

Купфер мотает головой.

— Видела, что внутри? Ступишь ногой — всё рухнет.

Фрэнки прокручивает варианты. Каждый — тупик.

Позвать помощь. Найдут тело — виноваты. Официально. Школа, полиция, суд. Крест на всём.

Не найдут — значит, Фестус сбежал. Из-за них. Отец Фестуса не простит. Его собственный — тоже. Отец Купфера — и подавно.

Конец. Всем четверым. Так или иначе.

Но если Фестус мёртв — ему уже не помочь. А живых четверо. И у каждого — будущее, которое можно потерять.

А если жив — может, завтра объявится как ни в чём не бывало. Но проблемы останутся.

Как ни крути — выхода нет.

— Фоззи, скажи хоть что-нибудь.

— Не знаю… Если он оттуда рухнул — он вообще может быть жив?

Фрэнки кивает. Благодарен: не один думает об этом.

— Я о том же.

И тогда Торстен произносит то, чего Фрэнки боялся больше всего:

— Ты вожак. Тебе решать.

Вожак. Решение — на нём одном. За или против. Позвать помощь — или уйти. Крошечный шанс, что Фестус жив где-то под тоннами камня, двумя этажами ниже, тремя — против четырёх жизней, которые ещё можно прожить. Может быть — ради ничего.

Он обводит взглядом каждого. Медленно. Одного за другим.

Глубокий вдох.

— Ладно. Никому ни слова. Уходим.

---

 

Отправить