Глава 17
Я просыпаюсь и первым делом вижу пялящегося на меня Рокки. Теперь так начинается каждое утро, но я все еще не могу привыкнуть. Откуда я знаю, будто существо, смахивающее на симметричный пятиугольник без глаз, на меня «пялится»? Просто знаю. Улавливаю что-то в положении его тела.
— Ты проснулся, — констатирует Рокки.
— Ага. — Слезаю с койки и, потягиваясь, командую компьютеру: — Еда!
Железные руки протягивают мне горячую коробочку. Открываю крышку. Похоже на яйца с колбасой.
— Кофе!
Манипуляторы заботливо вручают мне стаканчик с кофе. Приятный момент: при наличии гравитации я всегда получаю стаканчик, а в невесомости — мягкую упаковку с трубочкой. Надо не забыть упомянуть об этом, когда буду оставлять в интернете отзыв по эксплуатации «Аве Марии».
— Тебе не обязательно сторожить меня, пока я сплю. Все в порядке, — говорю я Рокки.
Он начинает перебирать вещи у себя на рабочем столе.
— Эридианская культурная традиция. Надо сторожить. — Рокки смущенно крутит в руках какой-то механизм.
Ах да, культурная традиция. У нас с Рокки есть негласное правило: культурные традиции не обсуждаются. И это ставит точку в любых спорах. «Просто сделай, потому что у нас так принято» — вот и все. Мы ни разу не сталкивались с непреодолимыми культурными разногласиями… до сих пор.
Я завтракаю и пью кофе. Все это время Рокки не издает ни звука. Он всегда терпеливо молчит — эридианская тактичность.
— Мусор, — произношу я, и манипуляторы забирают у меня пустой стаканчик и упаковку из-под еды.
Я поднимаюсь в командный отсек и сажусь в пилотское кресло. Вывожу на главный экран изображение с телескопа. Планета Эдриан прямо по центру. Последние десять дней я наблюдаю, как она медленно увеличивается. Чем ближе мы подлетаем, тем больше меня изумляют астрономические таланты Рокки. Все характеристики движения планеты и ее массу эридианец определил очень точно. Надеюсь, он и с расчетом гравитации не ошибся. Иначе попытка выйти на орбиту будет крайне короткой и болезненной.
Эдриан — бледно-зеленая планета, окутанная дымкой белых облаков в верхних слоях атмосферы. Поверхность совершенно не просматривается. И снова восхищаюсь фантастической программной начинкой бортовых компьютеров «Аве Марии»: мы вращаемся, пока летим в космическом пространстве, но картинка на экране стабильна.
— Мы приближаемся, — сообщаю я Рокки.
Он на две палубы ниже, но я говорю, не повышая голоса. Эридианец отлично меня слышит.
— Ты уже знаешь, какая атмосфера, вопрос? — кричит он. Аналогично тому, как я вижу совершенство его слуховой системы, Рокки понимает ограниченность моей.
— Сейчас попробую выяснить еще раз, — отвечаю я.
Переключаюсь на экран спектрометра. До сих пор «Аве Мария» поражала своей надежностью, но от сбоев оборудования никто не застрахован. Спектрометр барахлил. По-моему, что-то случилось с цифровым преобразователем. Я включал спектрометр каждый день, и ответ приходил один и тот же: недостаточно данных для анализа.
Я снова навожу прибор на Эдриан. Чем ближе мы к планете, тем больше спектрометр соберет отраженного света, которого, я надеюсь, будет достаточно для определения состава атмосферы.
Анализ данных…
Анализ данных…
Анализ данных…
Анализ завершен
— Получилось! — радуюсь я.
— Получилось, вопрос?! — Голос Рокки взлетел вверх на целую октаву.
Промчавшись по туннелям, он возникает в своем пузыре посреди командного отсека.
— Какая атмосфера на Эдриане, вопрос?
Я читаю данные на экране:
— Похоже, что… 91 процент углекислого газа, 7 процентов метана, 1 процент аргона, а остальное — малые газовые примеси. Кстати, атмосфера довольно плотная. Это все прозрачные газы, но поверхность не просматривается.
— Обычно ты видишь поверхность планеты из космоса, вопрос?
— Если ее атмосфера пропускает свет, да.
— Человеческий глаз — удивительный орган. Завидую.
— Не такой уж удивительный. Поверхность Эдриана я не вижу. Если атмосфера становится очень плотной, она перестает пропускать свет. Впрочем, неважно. Меня сейчас больше интересует метан.
— Поясни.
— Метан не может долго оставаться в атмосфере. Он быстро разрушается под воздействием солнечного света. Так откуда же там этот газ?
— Метан делает геология. Углекислый газ плюс минералы плюс вода плюс тепло получается метан.
— Возможно, — говорю я. — Но там слишком много метана. Целых семь процентов от очень плотной атмосферы. Неужели все это геология?
— У тебя другая гипотеза, вопрос?
— Нет. — Я озадаченно потираю затылок. — Но все равно странно.
— Противоречие — это наука, — замечает Рокки. — Ты думаешь о противоречии. Выдвигаешь гипотезу. Ты ученый землянин.
— Да. Я подумаю об этом.
— Долго еще до орбиты, вопрос?
Включаю навигационную консоль. Мы идем строго по курсу. Расчетное время включения двигателей для вывода на орбиту — через двадцать четыре часа.
— Не больше суток, — говорю я.
— Волнуюсь! — оживляется Рокки. — Наберем на Эдриане астрофагов. У тебя бортовой пробоотборник исправен?
— Да, — уверяю я, не имея понятия, так ли это на самом деле. Рокки незачем знать, что я слабо разбираюсь в тонкостях управления собственным кораблем.
Просматриваю панель научной аппаратуры. А вот и управление внешним блоком сбора. На экране появляется схема. Она довольно проста. Пробоотборник представляет собой прямоугольный короб. Во включенном состоянии устройство поворачивается перпендикулярно корпусу корабля. Затем дверцы с обеих сторон короба открываются. Внутри масса щетинок, покрытых клейким составом: поймают все, что залетит внутрь. Своего рода липучка для мух. Космическая, высокотехнологичная, но в итоге самая обыкновенная липучка для мух.
— Как собранные образцы попадают на корабль, вопрос?
Просто не значит удобно. Насколько я понимаю, автоматизированной системы обработки образцов на корабле нет.
— Мне придется пойти и достать их.
— Люди удивительные. Ты выйдешь из корабля?
— Думаю, да.
Эридианцы не удосужились изобрести скафандры. И я могу их понять. Из космоса не поступает никаких сенсорных сигналов, доступных эридианскому восприятию. Это все равно, как если бы человек в снаряжении для подводного плавания погрузился в угольно-черный океан. Никакого толку. Для внебортовой деятельности эридианцы используют наружных роботов, вмонтированных в корпус корабля. «Аве Мария» такой техникой не оснащена, следовательно, работу придется выполнять мне.
— «Удивительные» — неправильное слово, — размышляет Рокки. — «Удивительные» — это комплимент. Правильное слово «♫♪♫♪».
— А что оно означает?
— Когда люди ведут себя ненормально. Опасно для себя.
— Ааа, — понимающе киваю я, добавляя в разговорник новый аккорд. — Мой перевод твоего слова: «чокнутые».
— Люди чокнутые.
Я пожимаю плечами.
* * *
— Ч-ч-черт!!! — прорычал я.
— Спокойнее, — раздалось в наушнике. — А что, собственно, произошло?
Флакон для образцов скользнул мимо моих рук и медленно упал на дно бассейна. Три фута до дна крупнейшего в мире бассейна флакон преодолел за несколько секунд, однако, находясь в громоздком скафандре, быстро протянуть руку, чтобы поймать падающую штуковину, у меня не получалось.
— Я уронил флакон номер три, — признался я.
— Ничего страшного, — послышался голос Форрестера. — Пока это лишь три флакона. Нужно еще потренироваться с манипулятором.
— Видимо, дело не в зажиме, а во мне.
Инструмент в моей неловкой руке, облаченной в перчатку скафандра, выглядел грубовато, зато был совершенно незаменим. Он превращал неловкие хватающие движения перчатки в тонкую моторику на другом конце. От меня требовалось лишь нажать указательным пальцем на курок, и клещи манипулятора сжимались на два миллиметра. Стоило нажать средним пальцем на другой курок, и устройство поворачивалось до 90 градусов по часовой стрелке. Мизинцем и безымянным пальцем я наклонял манипулятор вперед на 90 градусов.
— Секунду, проверю видеозапись, — сказал Форрестер.
Лаборатория нейтральной плавучести NASA космического центра имени Джонсона — настоящее чудо инженерной мысли. Там, в исполинском бассейне, вмещающем в себя полноразмерную копию модулей МКС, космонавтов обучают работать в скафандре в условиях невесомости.
После бесчисленных совещаний, на которых мне, к сожалению, пришлось присутствовать, микробиологи убедили Стратт, что для выполнения миссии нужны особые, сделанные на заказ, инструменты. Она согласилась, но с условием: ни от одного из этих инструментов не должен зависеть успех миссии. Стратт была непреклонна — все критически значимое оборудование только стандартное, имеющееся в продаже, проверенное миллионами часов использования.
И я, в качестве карманного ученого Стратт, естественно, получил от нее задание протестировать набор специнструментов «МОРВ». Аббревиатура состояла из нескольких слов, которые Бог в принципе не задумывал соединять: «Микробиологическое оборудование для работы в вакууме». Астрофаги живут в космосе. Можно сколько угодно исследовать их на Земле в условиях нашей атмосферы, однако мы не поймем до конца, как утроены эти частицы, пока не изучим их в вакууме и в невесомости. Экипажу «Аве Марии» набор специнструментов точно пригодится.
Я стоял в углу бассейна гидролаборатории, а позади высилась громада космической станции. Рядом плавали двое аквалангистов, готовые спасти меня в случае необходимости. Специально для меня сотрудники NASA погрузили под воду металлический лабораторный стол. Создание работающего в вакууме оборудования оказалось не самой большой проблемой — хотя пипетки пришлось полностью переделывать, так как силы всасывания в космосе не существует. Настоящие сложности начались при освоении экипажем неуклюжих перчаток скафандра. Может, астрофагам и нравится вакуум, но человеческому телу точно нет.
Зато я многое узнал об устройстве российских скафандров. Да, российских. Не американских. Стратт проконсультировалась с несколькими специалистами, и они все сошлись во мнении, что российские «Орланы» — самые безопасные и самые надежные. Значит, экипаж «Аве Марии» получит именно их.
— Ага, я вижу, что случилось, — зазвучал в наушниках голос Форрестера. — Вы хотели повернуть манипулятор в сторону, а вместо этого он раскрылся. Наверное, внутри перепутались волокна микрокабелей. Я сейчас подойду. Сможете подняться и передать мне манипулятор?
— Конечно! — ответил я и подал знак аквалангистам.
Те кивнули и вытащили меня краном на платформу, а подоспевшие техники помогли выбраться из скафандра. Хотя, в принципе, ничего сложного — я просто вылез из спинного люка. Удобный костюм-кокон.
Появившийся из расположенной рядом пультовой Форрестер забрал манипулятор.
— Я его немного подкорректирую, и мы продолжим через пару часов. Мне позвонили, пока вы были в воде. Вас ждут в тридцатом корпусе. У Шапиро и Дюбуа есть полчаса свободного времени, пока в летном тренажере перезагружается программа. В общем, ни минуты покоя. Стратт хочет, чтобы провели для них занятие по астрофагам.
— Вас понял, Хьюстон! — отрапортовал я. Миру грозил апокалипсис, но я, находясь в космическом центре NASA, радовался как ребенок.
Я вышел из гидролаборатории и направился к тридцатому корпусу. Стоило попросить, и за мной обязательно прислали бы машину, но я не хотел никого беспокоить. Идти было минут десять. Тем более я с удовольствием гулял там, где творится американская история освоения космоса.
Наконец, миновав контрольно-пропускной пункт, я вошел в небольшой конференц-зал. Мартин Дюбуа в голубой летной форме поднялся со стула и протянул руку для приветствия.
— Доктор Грейс. Рад снова видеть вас.
Перед Дюбуа лежали несколько аккуратно исписанных листков. Рядом на столе валялись мятые бумажки со сделанными вкривь и вкось заметками Энни Шапиро. Однако ее место пустовало.
— А где Энни? — спросил я.
Дюбуа уселся. Даже сидя, он сохранял идеальную осанку.
— Отошла в дамскую комнату, — пояснил он.
Я тоже сел и открыл рюкзак.
— Кстати, зовите меня Райланд. Мы все здесь доктора наук. Поэтому давайте обойдемся без формальностей.
— Прошу прощения, доктор Грейс. Там, где я рос, так не принято. Однако вы можете называть меня Мартин, если угодно.
— Спасибо. — Я вытащил ноутбук и включил его. — Ну что, как ваши дела?
— Все хорошо, благодарю. Доктор Шапиро и я вступили в сексуальную связь.
— Эммм… Хорошо, — после небольшой заминки ответил я.
— Я счел нужным поставить вас в известность. — Дюбуа пододвинул к себе блокнот и ручку. — Между членами группы подготовки не должно быть никаких секретов.
— Конечно-конечно, — закивал я. — Я думаю, проблем возникнуть не должно. Вы научный эксперт основного экипажа, а Энни — дублирующего. Ситуация, когда вы оба окажетесь на борту, исключена. Впрочем… ваши… отношения…
— Да, вы правы, — произнес Дюбуа. — Меньше, чем через год я отправлюсь в полет, из которого мне не суждено вернуться. И если по какой-либо причине я окажусь негоден или не в состоянии, то полетит она. Мы оба это осознаем и понимаем, что наши отношения в любом случае оборвет смерть.
— Настали мрачные времена, — тихо заметил я.
— Мы с доктором Шапиро смотрим на ситуацию иначе. Мы наслаждаемся активной сексуальной жизнью.
— Прекрасно, но мне вовсе не обязательно об этом знать…
— И никакой нужды в контрацепции. Она принимает противозачаточные препараты, и к тому же в рамках программы мы оба недавно прошли полное медицинское обследование.
Я начал печатать на ноутбуке, надеясь, что он сменит тему.
— Наши встречи приносят массу наслаждения… — не унимался Дюбуа.
— Очень рад за вас.
— В любом случае, я считаю, вы должны знать.
Дверь распахнулась, и в конференц-зал быстро вошла Энни.
— Простите! Простите! Пришлось отлучиться по-маленькому. Думала, лопну! — объявила умнейший и самый квалифицированный в мире микробиолог.
— С возвращением, доктор Шапиро! Я сообщил доктору Грейс о нашей сексуальной связи.
Я закрыл ладонями лицо.
— Круто, — одобрила Энни. — Нам скрывать нечего.
— Итак, если память мне не изменяет, на прошлом занятии мы обсуждали биологические процессы в митохондрии астрофага, — заявил Дюбуа.
Я прочистил горло.
— Верно. А сегодня мы поговорим о цикле Кребса в клетке астрофага. Он протекает так же, как и в митохондриях земных организмов, но с одним дополнительным этапом…
— Прошу прощения! — Энни подняла руку. — Еще один момент! — Она повернулась к Дюбуа. — Мартин, после этого урока у нас будет пятнадцать минут свободного времени до начала следующей тренировки. Не хотите встретиться в туалете и заняться сексом?
— Я принимаю ваше предложение, — церемонно ответил тот. — Благодарю, доктор Шапиро.
— Договорились, — кивнула она.
Оба посмотрели на меня, готовые начать занятие. Я выждал пару мгновений, желая убедиться, что откровений больше не последует. Мои ученики выглядели довольными.
— Так вот, цикл Кребса у астрофагов имеет одну особенность… Погодите! А во время секса вы ее тоже называете «доктор Шапиро»?
— Конечно, ведь ее зовут именно так.
— Мне даже нравится, — ухмыльнулась она.
— Простите, что спросил, — извинился я. — А теперь цикл Кребса…
* * *
Данные Рокки оказались абсолютно точны. Масса Эдриана в 3,93 раза превышает массу Земли, а радиус составляет 10 318 километров (примерно в два раза больше, чем у Земли). Планета вращается вокруг Тау Кита со средней скоростью 35,9 километра в секунду. К тому же Рокки вычислил расположение Эдриана с точностью до одной стотысячной процента. Этих данных достаточно, чтобы я смог рассчитать импульс тяги для орбитального маневра. Хорошо, что цифры подтвердились. Иначе нас могло бы сильно потрепать из-за неверной траектории при выведении на орбиту. Может, мы бы даже погибли. И, конечно, запуск двигателей вращения подразумевал выключение режима центрифуги.
Рокки и я вплываем в командный отсек. Он наблюдает из своего пузыря, а я пристегиваюсь к пилотскому креслу. Я смотрю на экран, куда поступает видеопоток с наружной камеры, и глупо улыбаюсь. Я рядом с другой планетой! И с чего я так обрадовался? Вообще-то, я уже несколько недель в другой звездной системе. И все-таки меня охватывает ощущение мистического таинства. Тау Кита во многом похожа на наше Солнце. Столь же яркая, к ней нельзя приближаться, и даже спектр излучения в целом такой же. Зато прибытие на другую планету почему-то вызывает целую бурю эмоций.
Под нами проплывают окутывающие Эдриан перистые облака. Точнее, перистые облака еле движутся, а мы проносимся над ними. Гравитация Эдриана превышает земную, поэтому наша орбитальная скорость чуть выше 12 километров в секунду — гораздо больше, чем необходимо для полета по околоземной орбите.
Бледно-зеленая планета, которую я рассматривал на протяжении одиннадцати дней, теперь, когда мы к ней приблизились, предстала во всей красе. Эдриан не просто зеленый. Его опоясывают светлые и насыщенно-изумрудные полосы. Примерно, как у Юпитера или Сатурна. Но, в отличие от этих двух газовых гигантов, Эдриан — каменистая планета. Благодаря наблюдениям Рокки я знаю ее радиус и массу, а следовательно, и плотность. Планета с такой высокой плотностью вряд ли окажется газовой. Там, внизу, твердая поверхность, просто ее не видно за облаками.
Черт, я бы все отдал за посадочный модуль! Хотя на самом деле ничем хорошим посадка бы не закончилась. Атмосфера Эдриана раздавила бы меня насмерть. Это все равно, что высадиться на Венере. Или на Эрид. В таком случае, жаль, что у Рокки нет посадочного модуля. Он бы наверняка выдержал местное атмосферное давление.
Кстати, о Рокки. Сидя в своем наблюдательном пузыре в командном отсеке, эридианец настраивает загадочное устройство, смахивающее на пистолет. А раз космическую войну мы не объявляли, значит, это нечто иное. Одной рукой он сжимает устройство, второй постукивает по нему, в третьей и четвертой я замечаю прямоугольный монитор, соединенный с прибором коротким кабелем. А пятой рукой Рокки придерживается за поручень.
Эридианец крутит в приборе чем-то вроде отвертки, и внезапно монитор оживает. На совершенно плоской поверхности возникает рельефное изображение. Рокки водит пистолетом влево-вправо, и фигура на экране двигается точно так же.
— Успех! Работает!
— Что это? — любопытствую я, вывернувшись в кресле в сторону Рокки, насколько позволяют ремни.
— Подожди! — Рокки направляет пистолет в угол экрана, передающего данные с наружной камеры.
Эридианец нажимает пару кнопок, и на мониторе его устройства возникает круг. Приглядевшись, я замечаю, что некоторые части круга слегка выступают над экраном. Похоже на модель поверхности.
— Мое устройство слышит свет. Как человеческий глаз, — поясняет Рокки.
— О, так это видеокамера!
— ♫♪♫, — тут же переводит он. Теперь в нашем разговорнике есть слово «видеокамера».
— Устройство анализирует свет и показывает в виде рельефа.
— И ты можешь воспринимать получившийся рельеф? Отлично! — восхищаюсь я.
— Спасибо! — Закрепив камеру внутри пузыря, Рокки направляет ее объектив на мой центральный экран. — Волны какой длины видит человек?
— Все волны в диапазоне от 380 до 740 нанометров.
Большинство людей не ответили бы на этот вопрос. Но большинство людей не работают в школе учителями естествознания и не вешают в классе огромные схемы со спектром видимого излучения.
— Понимаю, — отзывается Рокки и, повернув пару регуляторов, добавляет: — Теперь я «вижу» то же, что и ты.
— Ты отличный инженер!
— Нет, — отмахивается Рокки. — Видеокамера — устаревшая технология. Монитор — тоже устаревшая технология. Были на корпусе моего корабля, научная аппаратура. Я только изменил, чтобы использовать внутри.
Кажется, эридианцы — очень скромный по натуре народ. Или Рокки совсем не умеет принимать комплименты.
— Это Эдриан, вопрос? — Рокки указывает на круг на экране своего устройства.
Я проверяю, на какую именно часть планеты тычет пальцем эридианец, и сравниваю изображением на экране.
— Да. Вот эта часть зеленого цвета.
— У меня нет нужного слова.
Ну, конечно. В эридианском языке отсутствуют слова, обозначающие цвета. Зачем бы они понадобились? Я никогда не воспринимал цвета как нечто таинственное. Но для того, кто никогда о них не слышал, это, наверное, настоящая загадка. У нас есть названия для диапазонов частот электромагнитного спектра. И все же у моих учеников каждый раз округляются глаза, когда я объясняю, что рентгеновское излучение, микроволны, вайфай или фиолетовый цвет — всего лишь волны различной длины.
— Тогда придумай новое слово, — предлагаю я.
— Да-да! Пусть этот цвет называется «средне-рельефный». На моем экране высокочастотное излучение отображается в виде гладкой поверхности, низкие частоты преобразуются в высокий рельеф, а этот цвет средне-рельефный.
— Понимаю, — киваю я. — И ты прав, зеленый цвет — точно посередине видимого людьми спектра.
— Хорошо-хорошо! — радуется Рокки. — Образцы готовы, вопрос?
Мы на орбите почти сутки, и все это время пробоотборник работал. Вывожу на экран данные внешнего блока сбора. Вижу, что он полностью исправен и даже сообщает, сколько был открыт: 21 час 17 минут.
— Думаю, да.
— Забирай.
— Ох… — тяжело вздыхаю я. — Со скафандром столько возни!
— Ленивый землянин! Быстро забирай!
Я смеюсь. У Рокки слегка меняется голос, когда он шутит. Я долго не мог разобраться. Думаю, все дело в окончаниях музыкальных фраз. Отличие кроется в звучании каденции. Точнее описать не могу, но когда слышу, сразу понимаю: вот оно.
Я набираю команду закрыть дверцы короба пробоотборника и возвращаю внешний блок сбора в исходное положение. На экране появляется сообщение, что все операции выполнены. Убеждаюсь с помощью наружных камер.
Влезаю в «Орлан», запираюсь в шлюзовой камере и запускаю процесс шлюзования. Наконец, я смотрю на Эдриан своими глазами. Планета фантастически красива. На несколько минут замираю на корпусе, не в силах оторваться от грандиозного зрелища. От вида покрывающих планету салатовых и темно-зеленых полос вкупе с отраженным светом Тау Кита захватывает дух. Я бы мог разглядывать Эдриан часами.
Наверное, я и на Землю так же смотрел из космоса. Жаль, не помню. Черт, я действительно жалею, что этот момент не сохранился в памяти. Не сомневаюсь, наша Земля столь же прекрасна!
— Ты снаружи долго, — раздается в наушниках голос Рокки. — Ты в безопасности, вопрос?
С помощью панели управления на скафандре я сделал так, чтобы мой голос по радиосвязи передавался через динамики в командном отсеке. Кроме того, я примотал микрофон от головной гарнитуры к пузырю, где меня ждет Рокки, и настроил на режим голосового управления. Как только Рокки издаст любой звук, он тут же будет транслирован мне.
— Я смотрю на Эдриан. Он прекрасен!
— Потом посмотришь. А сейчас забирай образцы!
— Вот ты настырный!
— Да.
Пробираюсь вдоль корпуса, окрашенного светом Эдриана. Все предметы приобрели нежно-зеленый оттенок. Нахожу пробоотборник там, где ему и положено быть. Правда, я думал, он больше. А это оказался квадратик со стороной пятьдесят сантиметров. Рядом рычаг с нанесенными по всей длине красно-желтыми полосками. На рычаге виднеется текст на английском, русском и китайском: «PULL LEVER TO RELEASE ECU — ПОТЯНУТЬ РЫЧАГ, ЧТОБЫ ОСВОБОДИТЬ ECU — 
ECU».
ECU».Продеваю карабин фала через отверстие на блоке сбора (которое, полагаю, сделано специально для этой цели) и тяну рычаг. Пробоотборник отсоединяется от корпуса.
Медленно пробираюсь обратно к шлюзовому отсеку, буксируя за собой пробоотборник. Прохожу обратное шлюзование и, наконец, вылезаю из скафандра.
— Все хорошо, вопрос? — беспокоится Рокки.
— Да.
— Хорошо! Будешь исследовать с помощью научной аппаратуры, вопрос?
— Да. Прямо сейчас, — говорю я, переключаясь на экран центрифуги. — Приготовься. Я возвращаю гравитацию.
— Да. Гравитация. — Рокки вцепляется в поручни тремя руками. — Для научной аппаратуры.
Центрифуга раскрутилась, и я могу приступать к работе в лаборатории. Рокки, примчавшись по туннелю на потолке, внимательно смотрит. Нет, конечно же, не «смотрит», а «внимательно слушает».
Я кладу пробоотборник на лабораторный стол и вынимаю одну из панелей со стороны, ближайшей к Тау Кита. Увидев, что внутри, я улыбаюсь.
— Эта панель изначально была белой, а теперь она черная! — задрав голову, говорю я Рокки.
— Не понимаю.
— Цвет пробоотборника изменился из-за астрофагов. Получается, у нас их очень много!
— Хорошо-хорошо!
В течение следующих двух часов я тщательно собираю все частицы с обеих половинок пробоотборника, причем каждая партия попадает в отдельный контейнер. Затем промываю образцы водой и жду, пока астрофаги опустятся на дно. Вместе с астрофагами я наверняка набрал много липкого вещества, от которого нужно избавиться.
Далее наступает очередь опытов. Первым делом я определяю ДНК-маркеры нескольких частиц, дабы удостовериться, идентичны ли эти астрофаги тем, которые я исследовал на Земле. Оказалось, что идентичны. По крайней мере, по тем маркерам, которые я проверял.
Затем проверяю общее количество образцов в обеих партиях.
— Интересно, — хмыкаю я.
— Что интересно, вопрос? — тут же спрашивает Рокки.
— Обе половины прибора собрали примерно одинаковое количество частиц.
— Неожиданно, — удивляется он.
— Неожиданно, — соглашаюсь я.
Одна сторона пробоотборника была обращена к Тау Кита, а другая — к Эдриан. Астрофаги мигрируют во время периода размножения. Каждый астрофаг, который, игриво подмигивая, летит на Эдриан, возвращается оттуда вдвоем с дочерней клеткой. Иными словами, астрофагов, которые спешат с Эдриан на Тау Кита, должно быть в два раза больше по сравнению с теми, что двигаются в противоположном направлении. Но, видимо, это не так. Исходящий поток по численности равен входящему.
Рокки карабкается по туннелю на потолке лаборатории в поисках места, где будет виднее (точнее, слышнее).
— Ошибка в подсчете, вопрос? — предполагает он. — Как ты считаешь, вопрос?
— Я измеряю общий объем выделяемой тепловой энергии в обеих партиях.
Это самый надежный способ подсчета количества астрофагов. Каждая частица стабильно держит температуру в 96,415 градусов Цельсия. Чем больше астрофагов, тем сильнее разогревается металлическая пластина, на которую я их переместил.
— Хороший метод. — Рокки задумчиво соединяет две клешни. — Количество в выборках действительно одинаковое. Почему, вопрос?
— Не знаю.
Я кладу несколько «возвращающихся» астрофагов (тех, что летели от Эдриана к Тау Кита) на предметное стекло и несу к микроскопу.
Рокки спешит за мной по туннелю, стараясь ничего не пропустить.
— Что это, вопрос?
— Микроскоп, — объясняю я. — Он помогает мне видеть очень маленькие вещи. С его помощью я могу увидеть даже астрофагов.
— Удивительно!
Заглянув в окуляр, я чуть не вскрикиваю от изумления. Помимо астрофагов, там масса интересного! Предметное стекло испещрено знакомыми черными точками. А еще я вижу прозрачные клетки, малюсенькие, похожие на бактерии штуки, и другие, чуть крупнее, напоминающие амеб. А еще тонкие штуки, толстые штуки, спирали… Их в образце несметное количество! Слишком много разных объектов, чтобы сосчитать! Я словно смотрю на жизнь, кишащую в капле озерной воды.
— Ух ты! Жизнь! — восклицаю я. — Там полно живых существ! Не только астрофаги! Разные биологические виды!
— Удивительно! Удивительно-удивительно-удивительно! — Рокки буквально прыгает по стенкам туннеля.
— Эдриан не просто планета. Это планета, на которой есть жизнь, как Земля и Эрид! — взволнованно говорю я. — Теперь понятно, откуда взялся метан. Его производят живые существа!
Рокки застывает на месте. А потом вдруг вытягивается во весь рост. Я ни разу не видел, чтобы он поднимал туловище так высоко.
— А еще живые существа — причина несоответствия в численности выборок! — гордо выдает он. — Причина в живых существах!
— Что? — Я гляжу на Рокки, пребывающего в диком возбуждении. — Но как? Не понимаю.
Он стучит клешней по стенке туннеля, указывая на мой микроскоп.
— Часть живых существ на Эдриане СЪЕДАЕТ астрофагов!!! Общая популяция в равновесии. Естественный порядок. И это все объясняет!
— Черт возьми!!! — задыхаюсь я. Сердце выскакивает из груди. — Астрофагов поедают хищники!
На Эдриане полноценная биосфера. Не только астрофаги. Активная биосфера есть даже внутри линии Петровой. Здесь-то все и началось. Чем еще можно объяснить прорву самых невероятных форм жизни, которые освоили космическую миграцию? Все они происходят от единого генетического корня.
Астрофаги — лишь одна из многочисленных биологических форм, которая здесь зародилась. А раз есть жизнь, значит, появляется разнообразие и хищничество. Эдриан — не просто планета, которую заразили астрофаги. Это их родной дом! И в том числе родной дом хищников, поедающих астрофагов.
— Потрясающе!!! — ору я. — Если мы найдем хищника…
— Мы возьмем его домой!!! — верещит Рокки на целых две октавы выше обычного. — Они съедят астрофагов, размножатся, съедят еще больше астрофагов, размножатся и съедят больше-больше-больше!!! Звезды спасены!
— Да! — Я прижимаю кулак к стенке туннеля. — Ну-ка, дай кулак!
— Что, вопрос?
— Повторяй за мной.
Рокки приставляет свой кулак к моему изнутри туннеля.
— Праздник! — кричу я.
— Праздник! — вторит эридианец.
