Глава 16
— Это земная гравитация, вопрос? — спрашивает Рокки. Его шар стоит на полу возле пилотского кресла.
Я проверяю контрольный экран центрифуги. Мы достигли полной скорости вращения, а барабаны выпустили кабель на всю длину. Обитаемый отсек успешно завершил поворот на сто восемьдесят градусов. На схеме виднеются две половины корпуса в фазе полной отстыковки. Мы равномерно вращаемся в вакууме. Строка «Гравитация в лаборатории» гласит: 1,00 g.
— Да, это земная гравитация, — подтверждаю я.
Рокки переминается с ноги на ногу, от чего шар немного катается туда-сюда.
— Несильная гравитация. Какое у нее значение, вопрос?
— Девять целых восемь десятых в секунду каждую секунду.
— Несильная гравитация, — повторяет он. — На Эрид гравитация 20,48.
— Очень мощная гравитация, — замечаю я.
Впрочем, это не удивительно. Некоторое время назад Рокки подробно рассказывал об Эрид, в частности, о ее массе и диаметре. И я уже тогда понимал, что эридианская поверхностная гравитация примерно в два раза превышает земную. Но все же приятно убедиться в верности собственных расчетов.
И еще одна любопытная деталь: масса Рокки составляет 168 килограмм. Значит, на родной планете весы покажут ему чуть ли не 800 фунтов! А поскольку это привычная для парня среда, он наверняка передвигается в ней совершенно спокойно. Восемьсот фунтов, которые бегают без малейших усилий. Делаю себе мысленную заметку: никогда не устраивать соревнований по армрестлингу с эридианцами!
— Итак, — говорю я, откидываясь на спинку пилотского кресла, — каков наш план? Летим к линии Петровой и соберем немного астрофагов?
— Да! Только сначала я делаю себе пространство из ксенонита. — Рокки указывает в отверстие люка, ведущего вниз, в остальную часть обитаемого отсека. — В основном в комнате для сна. А еще туннели в лаборатории и маленькое пространство в командной комнате. Можно, вопрос?
— Да, конечно. — В самом деле, не сидеть же парню все время в шаре! — А где ксенонит?
— Части ксенонита в мешках в комнате для сна. Жидкости. Смешиваю. Превращается в ксенонит.
Как эпоксидный клей! Только прочнее, гораздо прочнее.
— Интересно! Надо будет выяснить у тебя все про ксенонит.
— Я не понимаю науку. Я просто пользуюсь. Извини.
— Все в порядке. Я не могу объяснить, как сделать думающую машину. Я ею просто пользуюсь.
— Хорошо. Ты понимаешь.
— Сколько времени уйдет на твои конструкции из ксенонита?
— Четыре дня. Может, пять. Почему спрашиваешь, вопрос?
— Хочу побыстрее начать работу.
— Почему побыстрее, вопрос? Медленнее — надежнее. Меньше ошибок.
— Земля в плохом состоянии. И ей все хуже и хуже. Я должен торопиться.
— Не понимаю, — жалуется Рокки. — Почему Земле хуже так быстро, вопрос? Эрид хуже медленнее. До больших проблем как минимум семьдесят два года.
Семьдесят два года? Боже, хотел бы я, чтоб у Земли было столько времени! Увы, через семьдесят два года Земля превратится в безжизненную ледяную пустыню, и 99 процентов человечества погибнет.
Почему Эрид поражена слабее? Я недоуменно хмурюсь. Мгновение спустя у меня уже есть ответ: все дело в накоплении тепловой энергии.
— Эрид сильно горячее Земли, — говорю я. — Эрид гораздо крупнее, и ее атмосфера гораздо плотнее. Поэтому Эрид накопила в воздухе намного больше тепла. Земля остывает быстро. Очень быстро. Еще четырнадцать лет, и почти все люди умрут.
Голос Рокки становится монотонным, как и всегда, когда он предельно серьезен:
— Понимаю. Напряжение. Озабоченность.
— Да, — киваю я.
— Тогда мы работаем. — Он соединяет две клешни вместе. — Работаем прямо сейчас! Узнаем, как убить астрофагов! Ты летишь на Землю. Объясняешь. Спасаешь Землю!
У меня вырывается тяжкий вздох. Рано или поздно пришлось бы ему рассказать. Так чего тянуть?
— Я не полечу обратно. Я умру здесь.
Туловище Рокки содрогается.
– Почему, вопрос?
— На моем корабле топлива хватило только на дорогу сюда. Больше нет топлива, чтобы вернуться домой. У меня только маленькие зонды, которые полетят на Землю с моими исследованиями. А я останусь тут.
— Почему такая миссия, вопрос?
— Потому, что на моей планете успели сделать лишь такое количество топлива.
— Ты знал об этом, когда улетал с Земли, вопрос?
— Да.
— Ты хороший человек.
— Спасибо. — Я стараюсь не задумываться о неминуемой гибели. — Ну что, давай ловить астрофагов? Я знаю, как мы можем собрать образцы. Мое оборудование очень хорошо видит следовые количества…
— Подожди! — Рокки поднимает палец. — Сколько астрофагов нужно твоему кораблю, чтобы вернуться на Землю, вопрос?
— Ну… Чуть больше двух миллионов килограмм, — отвечаю я.
— Я могу дать!
— Что?! — Я чуть не вскакиваю с кресла.
— Я могу дать. У меня есть запас. Могу дать столько, и мне еще хватит, чтобы вернуться на Эрид. Бери.
— Серьезно?! — Сердце бешено колотится в груди. — Это очень много топлива! Я повторю: два миллиона килограммов. Два умножить на десять в шестой степени!
— Да. У меня много астрофагов. Мой корабль по дороге сюда использовал меньше топлива, чем рассчитывали. Можешь взять два миллиона.
Я в изнеможении сползаю по спинке кресла. Я задыхаюсь от волнения. Глаза начинает щипать.
— Боже мой…
— Не понимаю.
Я вытираю слезы.
— У тебя все хорошо, вопрос?
— Да, — всхлипываю я. — Да, все хорошо. Спасибо! Спасибо! Спасибо!
— Я рад. Ты не умираешь! Давай спасать планеты!
Я больше не в силах сдерживаться, из глаз льются слезы радости. Я буду жить!
* * *
Половина китайского экипажа авианосца вылезла на летную палубу. Кто-то действительно занимался делом, но большинство пришли поглазеть на спасителей человечества. Научная группа присутствовала в полном составе. Те же завсегдатаи ежедневных совещаний: Стратт, я, Дмитрий, Локкен и недавно присоединившаяся к научной группе доктор Ламай. Ах да! Куда же без нашего мошенника-игромана! Доктор Боб Ределл тоже был там.
Говоря по справедливости, Боб выполнил свою работу хорошо. Он великолепно наладил работу астрофаговой фермы в Сахаре. Большая удача встретить ученого и управленца в одном лице. Пришлось потрудиться, но ферма регулярно приносила обещанное Ределлом количество астрофагов.
К авианосцу приблизился низко летящий вертолет и, зависнув на некоторое время над палубой, сел точно в центр посадочной площадки. К вертолету сразу побежали техники из наземной бригады. Лопасти винта продолжали вращаться, дверь грузового отсека распахнулась. Оттуда вышли трое в голубых комбинезонах с нашивками в виде государственных флагов на плече: китаец, русская и американец. Техники проводили их на безопасное расстояние, и вертолет снова взмыл в воздух. Вскоре прибыл второй вертолет. Он, как и первый, привез трех космонавтов. Правда, на сей раз это оказались двое русских — мужчина и женщина — и американка.
Эти шестеро были основным и дублирующим экипажем «Аве Марии». Любой вертолет мог бы с легкостью доставить сюда всех шестерых разом, но Стратт придерживалась железного правила: ни при каких обстоятельствах не перевозить основной и дублирующий составы в одном и том же транспортном средстве — ни в самолете, ни в вертолете, ни в автомобиле. Каждый из космонавтов прошел жесточайший отбор и имел за плечами не один год спецподготовки. Не хватало еще, чтобы одна авария перечеркнула надежду всего человечества на спасение.
Потенциальных кандидатов оказалось немного. Среди тех, кто имел подходящую физическую подготовку и знания и был готов пожертвовать собой, крайне редко попадались носители гена кома-резистентности. Но даже с учетом столь скромной выборки, процесс окончательного отбора шел медленно, с конфликтами и постоянным боданием с каждым государством-участником из-за той или иной кандидатуры. Стратт оставалась непоколебима, требовала исключительно лучших, но даже ей приходилось идти на некоторые уступки.
— Женщины, — хмыкнул я.
— Да, — сквозь зубы процедила Стратт.
— Несмотря на ваши рекомендации.
— Да.
— Ну и хорошо.
— Нет, нехорошо, — нахмурилась она. — Американское и российское правительства проигнорировали мои рекомендации.
— Вот уж не думал, что женщина может оказаться такой сексисткой в отношении своего же пола, — заметил я, скрестив руки на груди.
— Дело не в сексизме, а в здравом уме. — Стратт сердито откинула прядь, брошенную в лицо ветром. — Я указывала в рекомендациях, что все кандидаты должны быть гетеросексуальными мужчинами.
— А почему не гетеросексуальные женщины?
— Подавляющее большинство ученых и прошедших подготовку кандидатов в космонавты — мужчины. Таков мир, в котором мы живем. Не нравится? Приобщайте своих учениц к науке, инженерному делу и математике. Я здесь не для установления социального равенства. Моя задача — любой ценой спасти человечество.
— И все-таки звучит по-сексистски.
— Называйте, как хотите. На корабле не должно быть напряжения на сексуальной почве. Что, если в полете между членами экипажа возникнет романтическое влечение? Или размолвка? Люди убивают и за меньшее.
Я взглянул на кандидатов, выстроившихся в дальнем конце палубы. Капитан Янг приветствовал их на борту. Особенное внимание он проявил к своему соотечественнику — оба радостно жали друг другу руки.
— Между прочим, вы и китайца не хотели допускать. Мол, их космическая программа слишком молода. Правда, потом я услышал, что вы назначили его командиром основного экипажа.
— Он самый опытный кандидат. Значит, будет командиром.
— А может, вон те русские и американцы тоже опытные? Может, люди, в прямом смысле слова спасающие мир, все-таки повели бы себя как профессионалы? Может, не стоило отрезать буквально половину талантливых кандидатов только потому, что вы боитесь, как бы чего не вышло?
— Надеюсь, вы правы. Русская женщина, Илюхина, тоже в основном экипаже. Эксперт по материалам, других кандидатов на эту позицию обошла с огромным отрывом. Научный эксперт, Мартин Дюбуа, американец. Двое мужчин и одна женщина. Ничего хорошего.
— Бог ты мой! — Я притворно всплеснул руками. — Дюбуа еще и темнокожий! И как же вы его допустили? А вдруг он доконает остальных постоянной болтовней о рэпе и баскетболе?
— Идите к черту! — отмахнулась Стратт.
Космонавтов окружили палубные матросы. Шестеро героев, особенно Яо, произвели на моряков неизгладимое впечатление.
— У Дюбуа три докторские степени: по физике, химии и биологии, — прокомментировала Стратт, после чего указала на американку. — А вон там Энни Шапиро. Автор новаторского метода сплайсинга ДНК, который теперь называют методом Шапиро.
— Серьезно? — встрепенулся я. — Та самая Энни Шапиро? Которая синтезировала целых три фермента, катализирующих сплайсинг ДНК при помощи…
— Да-да, очень умная дама, — прервала мои излияния Стратт.
— Она делала это для докторской диссертации. Для диссертации! Вы в курсе, сколько людей доходят до Нобелевской премии за исследование, проведенное в аспирантуре? Поверьте, очень немногие. И вы назначили Шапиро дублером научного эксперта?!
— Она самый талантливый специалист по сплайсингу ДНК из всех ныне живущих. А Дюбуа силен во многих областях, что важнее. Мы не представляем, с чем в ходе миссии столкнется экипаж. Нам нужен человек с самыми разносторонними знаниями.
— Потрясающие люди. Лучшие из лучших! — восхищенно произнес я.
— Рада, что оценили. Потому что готовить Дюбуа и Шапиро будете вы.
— Я? Но я понятия не имею, как тренировать космонавтов!
— Подготовкой к полету займутся NASA и «Роскосмос». Ваше дело — научная часть.
— Вы смеетесь? И Дюбуа, и Шапиро гораздо умнее меня. Чему я могу их научить?
— Не скромничайте, — возразила Стратт. — Вы лучший специалист в мире по биологии астрофагов. И всеми своими знаниями, вплоть до мельчайших подробностей, вы поделитесь с этими двумя учеными. А вот и основной экипаж!
К ней подошли Яо, Илюхина и Дюбуа.
— Мисс Стратт. — Яо поклонился и заговорил на безупречном английском с едва заметным акцентом. — Для меня большая честь, наконец-то, встретиться с вами. Примите мою глубочайшую благодарность за избрание меня командиром экипажа предстоящей критически важной миссии.
— Я тоже рада знакомству, — ответила Стратт. — Вы оказались самым квалифицированным кандидатом. Не стоит благодарностей.
— Привет! — Илюхина порывисто обняла Стратт. — Я здесь, чтобы отдать жизнь ради спасения Земли! Просто фантастика, да?!
— Неужели все русские чокнутые? — шепнул я Дмитрию.
— Да, — тихо ответил он. — Только так можно быть русским и счастливым одновременно.
— Ух… жестко.
— Зато по-русски!
Дюбуа пожал Стратт руку и произнес негромко:
— Мисс Стратт, спасибо за предоставленную возможность. Я не подведу.
Я и другие члены научной группы обменялись рукопожатиями с тремя космонавтами. Некоторой беспорядочностью мероприятие напоминало скорее неформальную встречу, чем официальную церемонию приветствия.
— А вы, я полагаю, доктор Райланд Грейс? — в общей сутолоке повернулся ко мне Дюбуа.
— Да, — кивнул я. — Знакомство с вами для меня большая честь. То, что вы делаете… Я даже не в силах постичь весь масштаб приносимой вами жертвы. Впрочем, я, наверное, зря? Не стоит об этом?
— Я довольно часто думаю на эту тему, — улыбнулся он. — Не нужно специально ее избегать. А кроме того, мы с вами, как мне кажется, одного поля ягоды.
— Думаю, да, — пожал плечами я. — То есть вы гораздо более серьезный специалист, чем я, но я тоже люблю цитологию.
— Да, тут мы с вами и впрямь похожи, но я имел в виду кома-резистентность, — улыбнулся Дюбуа. — Слышал, у вас тоже обнаружены маркеры кома-резистентности. Как и у меня, и остальных членов экипажа.
— У меня обнаружены маркеры?
— А вам не сообщили? — удивленно поднял бровь Дюбуа.
— Нет! — Я возмущенно посмотрел на Стратт, но она была слишком занята беседой с мошенником Бобом и командиром Яо. — Впервые слышу!
— Странно, — заметил Дюбуа.
— Почему Стратт мне не сказала?
— Вы спрашиваете не у того человека, доктор Грейс. Но я думаю, врачи передали результаты анализов непосредственно Стратт, а она сообщила их только тем, кому сочла нужным.
— ДНК моя, и я имею право знать, — проворчал я.
— Кстати, мне не терпится выяснить все о жизненном цикле астрофагов! — тактично сменил тему Дюбуа. — Доктор Шапиро, мой дублер, тоже в большом волнении! Полагаю, мы с ней будем заниматься вдвоем. У вас есть опыт преподавания?
— Есть. И довольно большой, — признался я.
— Великолепно!
* * *
С моего лица не сходит улыбка. С тех пор, как я узнал, что не погибну, прошло уже три дня. И я все еще улыбаюсь.
Безусловно, я в любой момент могу умереть. Путь домой будет долгим и опасным. Да, я очнулся после комы по дороге сюда, но это вовсе не означает, что выдержу то же самое на обратном пути. А если я сумею обойтись без погружения в сон? Стану питаться жидкой кашкой из тюбиков, когда закончится обычная еда. Я же смогу пробыть один четыре года, верно? Нас ввели в кому, чтобы мы не убили друг друга. Но ведь полное одиночество в замкнутом пространстве может нанести не меньший вред психике. Надо почитать, в чем там дело.
Но это все потом. Сейчас пора спасать Землю. Проблема моего спасения пока подождет. Главное, что теперь это проблема спасения, а не неизбежная смерть.
На экране центрифуги мигает зеленый сигнал.
— Гравитация восстановлена.
Мы ненадолго оказались в невесомости, но потом я снова запустил центрифугу. Мне пришлось остановить вращение, чтобы включить двигатели. Ибо нельзя поддерживать гравитацию за счет центрифуги и перемещаться одновременно. Только представьте, что будет, если запустить двигатели вращения, когда корпус разделен на две части, соединенные сотней метров кабеля. Даже подумать страшно.
За несколько десятилетий (обалдеть!), которые провел здесь Рокки, парень отлично изучил местную звездную систему. И поделился со мной всеми накопленными знаниями. Он обнаружил шесть планет, выяснил их размер, массу, расположение, элементы орбиты и общую структуру атмосферы. Причем наблюдения совершал, никуда не двигаясь, прямо с борта «Объекта А». Похоже, эридианцы по своей натуре тоже любопытны, как и люди.
И это очень здорово! Ведь мы не в сериале «Звездный путь»: я не могу включить сканер, который выведет подробную информацию о звездной системе. Чтобы вот так детально все изучить, Рокки потребовались месяцы регулярных наблюдений. И, что более важно, эридианец знает о проходящей здесь линии Петровой. Как и ожидалось, она устремляется к определенной планете — вероятно, наиболее богатой углекислым газом. В данном случае это третья планета от звезды, Тау Кита e. По крайней мере, так ее называют на Земле.
Первым делом мы направимся к Тау Кита e. Безусловно, мы могли бы провести «Аве Марию» сквозь линию Петровой в любом месте и собрать образцы астрофагов. Но тогда мы бы провели внутри потока частиц лишь пару секунд. Кроме того, любая солнечная система не статична. Нам пришлось бы двигаться с достаточной скоростью, чтобы оставаться на орбите вокруг звезды. Зато Тау Кита е — чудесная большая планета в самой широкой части линии Петровой. Мы выйдем на орбиту, и «Аве Мария» станет проходить сквозь плотный поток местных астрофагов каждые пол-оборота. Мы сможем оставаться там, сколько захотим, собирая все необходимые данные об астрофагах и о динамике линии Петровой.
Итак, мы на пути к загадочной планете! Жаль, я не могу попросить мистера Сулу проложить курс. Два дня я корпел над расчетами, проверял и перепроверял и, наконец, определил, какой требуется задать угол наклона вектора тяги.
Конечно, у меня осталось 20 000 килограмм астрофагов. И это достаточно много, учитывая, что я могу достичь 1,5 g, расходуя по 6 грамм топлива в секунду. И кстати, на корабле Рокки действительно огромный запас астрофагов (до сих пор не понимаю, как удалось сэкономить столько топлива). Но я в любом случае буду следить за расходом горючего.
«Аве Мария» разогналась до хорошей скорости, и мы встали на курс к Тау Кита e. Примерно через одиннадцать дней я включу двигатели, чтобы вывести корабль на орбиту. А пока можно снова вернуть гравитацию и перейти в режим центрифуги.
Одиннадцать дней. Просто не верится. Общее расстояние, которое нам предстоит преодолеть, — более 150 миллионов километров! Примерно столько же, сколько от Земли до Солнца. И на это уйдет одиннадцать дней. Как? Разогнавшись до чудовищной скорости.
Чтобы корабль разогнался, я включил двигатели на три часа. Когда мы достигнем Тау Кита e, я снова включу их, но уже для торможения. А пока наша крейсерская скорость 162 километра в секунду. Подумать только! Если стартовать с такой скоростью с Земли, можно добраться до Луны за сорок минут! И на весь маневр, с учетом запуска двигателей для торможения в конце, уйдет 130 килограмм топлива. Астрофаги — это что-то невероятное!
Рокки наблюдает изнутри пузыря из прозрачного ксенонита, вмонтированного в пол командного отсека.
— Скучное название, — заявляет эридианец.
— О каком названии ты говоришь? — удивляюсь я.
Несколько дней Рокки сооружал на корабле Эридианскую зону. Он сделал несколько туннелей, ведущих с одной палубы на другую. Такое впечатление, будто через весь обитаемый отсек проходит лабиринт для огромного хомяка.
— Тау Кита e. Скучное название, — отвечает Рокки, поочередно повисая в своем шаре то на одной рукоятке, то на другой.
— Тогда назови планету по-своему.
— Я? Назвать планету? Нет. Лучше ты.
— Ты прибыл сюда первым. — Я расстегиваю ремни пилотского кресла и потягиваюсь. — Ты зафиксировал эту планету. Вычислил ее орбиту и расположение. Ты и называй.
— Нет, корабль твой. Называй ты.
— У нас на Земле есть традиция: если ты первым открыл какое-то место, то имеешь право дать имя всему, что там увидишь.
Рокки обдумывает мои слова. Не перестаю восхищаться ксенонитом! Лишь один сантиметр прозрачного материала отделяет кислород, находящийся под давлением в одну пятую земной атмосферы, от 29 атмосфер аммиака. Я уж не говорю про разницу в температуре окружающей среды: 20 градусов Цельсия у меня против 210 градусов Цельсия у Рокки.
В некоторых помещениях эридианец выделил себе больше пространства. Например, он почти полностью забрал себе спальню. Я настаивал, чтобы Рокки держал свой хлам у себя, и потому было решено отдать ему бо́льшую часть спального отсека.
Рокки установил в спальне огромную шлюзовую камеру. Он ориентировался на размер шлюзовой камеры «Аве Марии» с тем расчетом, чтобы туда влезал любой важный предмет на борту корабля. На территорию Рокки я попасть никак не могу. Мой скафандр попросту не выдержит эридианскую среду. Меня расплющит, как виноградину. Зато через шлюзовую камеру мы хотя бы можем передавать друг другу какие-то вещи.
Лаборатория почти целиком осталась за мной. Ксенонитовый туннель поднимается вверх по одной из стен, дальше идет по потолку и, наконец, сквозь потолок уходит вверх, в командный отсек. Рокки может наблюдать за любыми моими научными исследованиями. Поскольку земное оборудование не смогло бы работать в эридианской атмосфере, лаборатория по-прежнему в моем распоряжении.
Зато с командным отсеком… все сложно. Рокки вмонтировал ксенонитовый пузырь в пол возле люка. Эридианец действительно старался как можно меньше вторгаться в мое пространство. И уверяет, что новые отверстия в полу, никак не повлияют на прочность корпуса.
— Хорошо, — наконец, подает голос Рокки. — Название планеты ♫♪♪♫.
Мне больше не нужен частотный анализатор. Это была квинта от ноты ля в малой октаве, затем ми-бемоль, взятый в октаву, и минорный септаккорд от ноты соль. Записываю себе в файл. Я не заглядывал туда уже несколько дней. И что сказал Рокки? Ага! «Это имя моей пары».
Я удивленно таращу глаза. Ах ты, чертенок! Не говорил, что у него кто-то есть. Судя по всему, эридианцы не любят трепаться о своей личной жизни. В ходе наших бесед мы коснулись азов биологии. Я рассказал Рокки, как люди делают новых людей, а он поведал мне, как появляются маленькие эридианцы. Обитатели Эрид гермафродиты, и каждая пара взрослых особей размножается, откладывая рядом по яйцу. Сам процесс оплодотворения происходит между яйцами, когда одно из них поглощает другое. В итоге остается одно жизнеспособное яйцо, из которого через один эридианский год (сорок два земных дня) вылупляется новорожденный. Процесс совместного откладывания яиц двумя взрослыми эридианцами служит эквивалентом секса. Причем пары образуются на всю жизнь. Рокки впервые заговорил на столь сокровенную тему.
— У тебя есть пара?
— Неизвестно, — грустно отзывается он. — Теперь вместо меня, наверное, появился другой. Я улетел очень давно.
— Грустно, — сочувствую я.
— Да, грустно. Но необходимо. Я должен спасти Эрид. Выбери земное слово для ♫♪♪♫.
Имена собственные — настоящая головная боль. Если парень по имени Ганс учит вас немецкому, вы так и называете его — Ганс. Но я физически не способен повторить звуки, которые издает Рокки, и наоборот. Поэтому, когда заходит речь об именах, каждому из нас приходится изобретать их аналог на своем языке. Настоящее имя Рокки представляет собой последовательность нот — как-то раз он воспроизвел их — причем эта музыкальная фраза ничего не означает на эридианском. Вот я и называю парня по-прежнему — Рокки.
Зато моя фамилия является английским словом. И Рокки называет меня его эридианским аналогом. А теперь я должен придумать свой вариант имени вместо словосочетания «пара Рокки».
— Эдриан, — предлагаю я. Почему нет? — Пусть земное слово будет «Эдриан».
— Понимаю, — коротко бросает Рокки и удаляется по туннелю в лабораторию.
Я упираю руки в боки и, склонив голову набок, спрашиваю:
— И куда ты собрался?
— Есть.
— Есть?! Стой!
Я ни разу не видел, как Рокки ест! На его туловище я заметил только дыхательные щели и больше ни единого отверстия! Куда же он засовывает пищу? И, кстати, каким образом эридианцы откладывают яйца? Рокки очень неохотно распространялся на эту тему. Раньше он всегда ел в своем корабле. А потом наверняка тайком пронес еду сюда, пока я спал.
Я практически съезжаю по лестнице, ведущей в лабораторию. Рокки уже на середине вертикального туннеля, перебирается по поручням. Я стараюсь не отставать.
— Эй, я хочу посмотреть! — кричу я.
Рокки останавливается на полу лаборатории.
— Это личное. После еды я спать. Посмотришь, как я сплю, вопрос?
— Я хочу посмотреть, как ты ешь!
— Почему, вопрос?
— Наука, — отвечаю я.
Рокки качает туловищем влево-вправо несколько раз. Так эридианцы выражают легкое раздражение.
— Это биологический процесс. Некрасиво.
— Наука.
Он снова виляет туловищем.
— Хорошо. Смотри. — Эридианец спускается в спальный отсек.
— Да! — Я спешу следом.
Протискиваюсь в свой крошечный уголок в спальне, где у меня лишь койка, туалет и манипуляторы. Если честно, у Рокки тоже немного свободного пространства. У него почти весь отсек, но там все забито мешками с хламом. К тому же парень устроил там мастерскую и соорудил систему жизнеобеспечения из запчастей, которые приволок со своего корабля.
Рокки открывает один из мешков и достает оттуда запечатанную упаковку. Разрывает внешний слой клешнями. По виду обрывки напоминают каменный материал, из которого состоит туловище Рокки. Парень методично рвет упаковку на кусочки все меньшего размера.
— Это твоя еда? — не выдерживаю я.
— Социальный дискомфорт, — ворчит он. — Не разговаривай.
— Извини.
Видимо, для эридианцев принятие еды — очень грубый процесс, заниматься которым они предпочитают без свидетелей. Рокки срывает обертку, и под ней я замечаю нечто, похожее на мясо. Совершенно точно мясо — обычное земное мясо. Учитывая, что люди и эридианцы произошли от общего древнего предка, уверен, нам требуются одни и те же протеины, и мы примерно одинаково решаем возникающие в ходе эволюции задачи.
И снова меня окутывает печаль. Как бы я хотел провести остаток жизни, изучая эридианскую биологию! Но сначала я обязан спасти человечество. Дурацкое человечество. Мешает мне воплотить мечту!
Тем временем Рокки убирает в сторону сорванные клочки каменной упаковки. Потом измельчает само мясо. Все кусочки еды Рокки складывает исключительно на обрывки упаковки. Он ничего не кладет на пол. Я бы тоже не стал есть с пола.
Наконец, Рокки накромсал мясо настолько мелко, насколько позволили ему клешни. Люди не стали бы так долго возиться с едой. Затем эридианец поворачивается в дальний угол, достает из плотно закрытой коробки какой-то контейнер в форме плоского цилиндра и приставляет к низу живота.
Ох… зрелище малоприятное. Рокки меня предупреждал. Я не имею права жаловаться. Каменная защитная оболочка на его животе распахивается, и моим глазам предстают влажные внутренности. Оттуда вытекают несколько капель блестящей серебристой жидкости и падают на пол. Кровь? Затем из недр туловища вываливается серый сгусток и с чавкающим звуком плюхается в контейнер. Рокки быстро закрывает контейнер и убирает обратно в коробку.
Далее эридианец поворачивается к еде и падает на спину. При этом в животе у него по-прежнему зияет дыра. Мне прекрасно видны внутренности: там мягкая на вид плоть. Рокки хватает несколькими руками по кусочку еды и, поднося к дырке, аккуратно бросает внутрь. Эридианец медленно и педантично повторяет этот процесс до тех пор, пока вся пища не оказывается у него… во рту? В желудке?
Никакого жевания. Никаких зубов. Насколько я вижу, там нет никаких движущихся органов. Рокки опускает внутрь себя последний кусочек еды, и его руки устало падают на пол. Он лежит на полу, словно морская звезда, и не двигается.
Я с трудом подавляю в себе желание крикнуть, все ли у него хорошо. Такое впечатление, будто парень умер. Однако, скорее всего, эридианцы так едят. И ходят в туалет. Да уж. Полагаю, тот серый сгусток, который вывалился из Рокки вначале, был переваренными остатками предыдущего обеда. У эридианцев, как у морских анемонов, отходы выводятся из организма тем же путем, что попадает внутрь пища.
Дыра на животе Рокки медленно закрывается. На коже по линии разрыва, образуется нечто вроде болячки. Но она быстро скрывается за надвигающимся каменным защитным покрытием.
— Я… засыпаю… — сонно бормочет эридианец. — Ты… посторожишь… вопрос?
Пищевая кома — серьезное испытание для Рокки. Эта принудительная послеобеденная сиеста происходит помимо его воли.
— Да. Посторожу. Спи.
— За… сы… па… ю… — едва слышно раздается голос Рокки.
Через мгновение он отрубается, лежа на полу животом кверху. Дыхание эридианца учащается, как и всегда, когда он только приступает ко сну. Это его тело сбрасывает жар через систему горячего кровообращения. Через несколько минут дыхание становится нормальным. Теперь он действительно глубоко уснул. Судя по моему опыту, по завершении фазы быстрого дыхания, Рокки проспит не меньше двух часов. И я могу отойти, чтобы заняться своими делами. Мне не терпится описать его пищеварительную систему, работу которой я только что видел.
Пункт 1: дефекация через ротовое отверстие.
«Да уж, — бормочу я себе под нос. — Впечатлительным лучше не смотреть».
