Глава 15
Прошло уже несколько часов. Мне дико любопытно: как именно Рокки перестраивает туннель? Чтобы оставаться в живых, эридианцу требуется огромное атмосферное давление. Корпус «Аве Марии» просто не выдержит. А Рокки не выдержит в вакууме. И как тогда он справляется?
Снаружи шлюзовой камеры раздаются звонкие удары металла о металл. Нет, я просто обязан выяснить, что там происходит! Перейдя в шлюзовую камеру, выглядываю в иллюминатор внешнего люка. Робот, укрепленный на корпусе «Объекта А», разобрал старый туннель и устанавливает новый. Ах, ну да! Он-то может работать в любых условиях.
Старый туннель медленно уплывает в глубины космоса — очевидно, он свое отслужил. Робот размещает новый туннель и наносит ксенонитовый клей вдоль борта эридианского корабля. Как они умудрились пилотировать корабль, летевший почти со скоростью света, без использования компьютеров? Вручную счисляли путь? Эридианцы — мастера устного счета. Возможно, у них и не возникала необходимость изобретать компьютеры. Но даже если они гениальные математики — всему есть предел!
Удары прекращаются. Снова гляжу в иллюминатор. Туннель полностью готов. Он выглядит так же, как и предыдущий, только теперь там большая шлюзовая камера. Внушительная часть перегородки превратилась в шкаф, где легко поместится Рокки, и еще останется свободное место. Правда, я туда все равно не помещусь. Видимо, на борт «Объекта А» я попаду не скоро.
Хмм… Я стараюсь не зацикливаться на этом. И все же, елки-палки, Рокки увидит инопланетный корабль, а я нет?
На эридианской половине со стен туннеля исчезла система перекладин. Вместо них появилась металлическая направляющая, проложенная вдоль туннеля. Она доходит до шлюзовой камеры в перегородке и продолжается на моей стороне вплоть до внешнего люка шлюзовой камеры «Аве Марии». Параллельно направляющей виднеется нечто вроде трубки квадратного сечения, сделанной, как и сам туннель, из тускло-серого ксенонита с коричневыми и рыжеватыми пятнами.
Раздается свист, и эридианскую половину туннеля заполняет туман. Снова свист, и моя половина тоже скрывается в клубах тумана. Полагаю, для этого и предназначалась трубка — создание приемлемой атмосферы с обеих сторон перегородки. Хорошо, что у Рокки имеется достаточный запас кислорода для работы.
Люк на корпусе «Объекта А» открывается, и оттуда возникает Рокки, заключенный в свой геодезический шар. Эридианец нарядился в комбинезон, на туловище поясная сумка с инструментами, на спине устройство кондиционирования. В двух руках какие-то металлические блоки, а остальные три ничем не заняты. Одной из свободных рук Рокки приветственно машет мне. Я машу в ответ.
Космозорб (а как еще прикажете его называть?) вплывает в шлюзовую камеру и прилипает к металлической пластине.
— Но… как? — вырывается у меня.
И тут я вижу. Шар двигался не по мановению волшебной палочки. Рокки держит в руках магниты. И наверняка довольно мощные. А направляющая явно магнитоактивна. Наверное, она из железа. Рокки переместил шар вдоль металлической полосы и завел в шлюзовую камеру. А теперь с помощью тех же магнитов работает с пультом управления сквозь ксенонитовую оболочку. Завораживающее зрелище.
Доносится шипение, потом начинают работать компрессоры, наконец, Рокки отодвигает пластину, и дверь шлюзовой камеры распахивается с моей стороны. Далее он перемещает свой шар вдоль металлической направляющей к моему внешнему люку. Я открываю его.
— Привет!
— Привет!
— Наверное… мне лучше носить твой шар? Как лучше?
— Да. Носить. Спасибо.
Я осторожно трогаю шар, опасаясь обжечься, но он не горячий. Ко всему прочему, ксенонит — отличный термоизолятор. Я заношу шар с эридианцем на борт.
Ну и тяжесть! Я не ожидал, что Рокки весит так много! Была бы здесь гравитация, я бы его вообще не поднял. И даже так, у него сильная инерция. Покряхтывая, я с заметным усилием толкаю шар впереди себя. Как будто пытаюсь сдвинуть мотоцикл на нейтралке. Серьезно! Рокки весит, как целый мотоцикл.
А чего, собственно, я удивляюсь? Рокки рассказывал мне об устройстве своего тела и о том, какую роль в нем играют металлы. Черт, да у парня вместо крови ртуть! Конечно, он неподъемный!
— Ты очень тяжелый! — говорю я. Надеюсь, парень не подумает, будто я имею в виду «эй, жиртрест, пора худеть!»
— Моя масса сто шестьдесят восемь килограмм, — сообщает он.
Рокки весит больше 300 фунтов!
— Ого! — восклицаю я. — Ты весишь гораздо больше меня.
— Какова твоя масса, вопрос?
— Примерно восемьдесят килограммов.
— Люди весят так мало! — изумляется Рокки.
— Я состою в основном из воды, — поясняю я. — Итак, мы в командном отсеке. Отсюда я управляю кораблем.
— Понимаю.
Мы потихоньку спускаемся сквозь люк, ведущий в лабораторию. Рокки возбужденно копошится внутри шара. Эридианец всегда вертится при встрече с чем-нибудь новым. Думаю, так он лучше «видит» незнакомый предмет своим сонаром. Примерно как собака, которая слегка наклоняет голову, вслушиваясь в незнакомый звук.
— Это моя лаборатория, — рассказываю я. — Вся наука творится здесь.
— Хорошая-хорошая-хорошая комната! — пищит от восторга Рокки. Его голос поднялся на целую октаву. — Хочу понять все!
— Я отвечу на любой вопрос, — обещаю я.
— Потом! Другие комнаты!
— Другие комнаты, — театрально повторяю я и толкаю шар в спальню.
Я стараюсь двигаться помедленнее, чтобы Рокки мог получить представление об окружающем пространстве из центральной точки отсека.
— Здесь я сплю. В смысле, спал раньше. А потом ты попросил меня спать в туннеле.
— Ты спишь один, вопрос?
— Да.
— И я тоже спал один много-много раз. Грустно.
Похоже, Рокки так и не понял. Страх сна в одиночестве слишком въелся в его мозг. Любопытно… возможно, так у эридианцев закладывался стайный инстинкт. Именно благодаря стайному инстинкту вид становится разумным. И, возможно, этот странный (на мой взгляд) ритуал сна послужил причиной того, что я и Рокки сейчас разговариваем.
Признаю, это было ненаучно. Вероятно, тысячи разных причин привели к тому, что эридианцы стали разумным видом и все такое прочее. И заморочки со сном — лишь одна из них. Но, черт возьми, я же ученый! А значит, имею право выдвигать теории!
Я открываю дверцу в складской отсек и частично просовываю туда шар с Рокки.
— Это небольшая комната для хранения.
— Понимаю.
Вытаскиваю шар обратно.
— Больше комнат нет. Мой корабль гораздо меньше твоего.
— На твоем корабле много науки! — восхищается Рокки. — Покажешь мне все в научной комнате?
— Конечно!
Мы поднимаемся в лабораторию. Рокки вертится, впитывая информацию об окружающем. Я подталкиваю сферу в центр отсека, вплотную к лабораторному столу. Кажется, он из стали, но я не уверен. Большинство как раз из стали. Сейчас выясним.
— Используй магниты.
Рокки прислоняет магнит к пятиугольнику, касающемуся края столешницы. Щелк! Магнит прилипает. Теперь шар зафиксирован на месте.
— Хорошо! — одобряет эридианец.
Прислоняя магниты к одному пятиугольнику за другим по очереди, Рокки перекатывается туда и обратно вдоль стола. Способ не самый изящный, зато работает. И мне больше не нужно придерживать шар руками.
Легко оттолкнувшись от стола, я переплываю в середину отсека.
— Тут полно всякой всячины. Что бы ты хотел узнать для начала?
Рокки тянется рукой в сторону интересующего предмета, но внезапно меняет решение. Потом указывает на другой и снова колеблется. Он словно ребенок в кондитерской. Наконец, Рокки выбирает 3D-принтер.
— Вон то. Что это такое, вопрос?
— Штуковина, которая делает маленькие предметы. Я сообщаю компьютеру форму, а он сообщает этой машине, как ее сделать.
— Я могу увидеть, как она делает маленький предмет, вопрос?
— Машине нужна гравитация.
— Вот почему твой корабль вращается, вопрос?
— Да! — радостно восклицаю я. Быстро же он соображает! — Вращение дает гравитацию для разных научных исследований.
— Твой корабль нельзя вращать, когда присоединен туннель.
— Верно.
Рокки задумывается.
— На твоем корабле больше науки, чем на моем. Тут она лучше. Я приношу свои вещи на твой корабль. Отсоединяю туннель. Ты вращаешь корабль для науки. Ты и я вместе делаем науку, как убить астрофагов. Спасаем Землю. Спасаем Эрид. Хороший план, вопрос?
— Эммм… да! Отличный план! Но как же твой корабль? — Я постукиваю по ксенонитовой сфере. — Человеческая наука не умеет делать ксенонит. Он прочнее всего, что есть у людей.
— Я приношу материалы, чтобы делать ксенонит. Я могу делать любую форму.
— Понимаю, — говорю я. — Хочешь пойти за вещами сейчас?
— Да!
Так я превратился из «единственного выжившего исследователя космоса» в «парня со странным соседом по комнате». Любопытно, что из этого получится.
* * *
— Вы знакомы с доктором Ламай? — спросила Стратт.
— За последнее время я познакомился с таким количеством людей, что просто не помню, — пожал я плечами.
На авианосце имелся лазарет, но он предназначался для членов экипажа. Для нас же на второй ангарной палубе построили особый медицинский центр.
Доктор Ламай сложила ладони в традиционном буддийском приветствии, слегка наклонив голову.
— Рада знакомству, доктор Грейс!
— Спасибо, я тоже, — удивленно улыбнулся я.
— Я отдала в ведение доктора Ламай все медицинские вопросы, касающиеся полета «Аве Марии», — пояснила Стратт. — Она была ведущим научным сотрудником в компании, разработавшей метод введения в кому, который мы и собираемся применить.
— Очень рад, — обрадовался я. — Полагаю, вы из Таиланда?
— Да, — ответила она. — К сожалению, компанию пришлось закрыть. Метод работает лишь для одного пациента из семи тысяч, что существенно ограничивает коммерческий потенциал применения. Но я счастлива, что мое исследование все-таки может послужить человечеству.
— Это еще слабо сказано! Ваше исследование может спасти человечество! — поправила Стратт.
— Вы слишком добры ко мне, — скромно потупила глаза Ламай.
Следом за ней мы вошли в лабораторию. Там на десятках операционных столов лежали бесчувственные обезьяны, каждая из которых была подсоединена к разным вариациям медицинского оборудования.
— Мне обязательно присутствовать? — напряженно спросил я.
— Не обращайте внимания на доктора Грейса, — заговорила Стратт. — В некоторых вопросах… он излишне чувствителен.
— Ничего, я справлюсь. Понимаю, без испытаний на животных не обойтись. Мне просто тяжело на это смотреть, — ответил я.
Ламай промолчала.
— Доктор Грейс, возьмите себя в руки! — рявкнула Стратт. — Доктор Ламай, введите нас в курс дела.
Указав на пару металлических манипуляторов, висевших над одной из обезьян, Ламай произнесла:
— Мы разработали систему автоматизированного наблюдения и ухода за пациентами в коме. Тогда мы рассчитывали на десятки тысяч подобных пациентов. Но этого так и не случилось.
— Устройство в рабочем состоянии? — поинтересовалась Стратт.
— Изначально мы не планировали делать систему полностью автономной. Она должна выполнять рутинные процедуры, но если возникнет сложная задача, система оповестит лечащего врача.
Ламай повела нас вдоль столов с погруженными в кому обезьянами.
— Мы добились значительных успехов в разработке полностью автономной версии. Эти манипуляторы управляются исключительно высокоинтеллектуальным программным обеспечением, написанным в Бангкоке. Система ухаживает за пациентом в коме. Следит за показателями жизненно важных функций, проводит все необходимые медицинские манипуляции, кормит пациента, наблюдает за состоянием жидкостей в организме и так далее. Конечно, лучше бы рядом находился врач. Но наша система лишь немногим уступает человеку.
— Она на базе искусственного интеллекта? — спросила Стратт.
— Нет, — покачала головой Ламай. — У нас нет времени на создание сложной нейронной сети. Мы ограничились алгоритмом, который строго следует протоколу. Он очень сложен, но, конечно, не искусственный интеллект. Нам необходимо иметь возможность проверить систему тысячами разных способов, дабы понять, как она поведет себя в тех или иных обстоятельствах. С нейросетью такого не сделаешь.
— Понимаю.
Ламай подошла к висевшим на стене схемам.
— Увы, самое большое наше достижение привело к ликвидации компании. Мы успешно выделили генетические маркеры кома-резистентности. Их можно обнаружить с помощью простого анализа крови. И, когда мы стали проводить массовое тестирование, то, как вы уже знаете, искомые гены оказались у очень и очень малого процента людей.
— Но разве нельзя помочь тем, у кого нашлись нужные гены? — спросил я. — Конечно, подходит лишь один человек из семи тысяч, но это хоть что-то для начала.
— К сожалению, нет, — отозвалась Ламай. — Процедура не обязательная. Нет жесткой необходимости вводить пациента в кому в период проведения химиотерапии. Кроме того, само погружение в кому сопряжено с определенными рисками. Таким образом, мы бы не набрали и минимального количества клиентов для поддержания компании на плаву.
— Проверьте мою кровь на наличие генов. Мне стало любопытно, — попросила Стратт, закатывая рукав.
Ламай явно не ожидала такого поворота событий.
— Х-хорошо, мисс Стратт.
Доктор подошла к металлической тележке и взяла оттуда все необходимое для забора крови. Вряд ли сотрудница столь высокого ранга привыкла заниматься подобной рутиной. Но со Стратт не поспоришь. Впрочем, и Ламай оказалась не промах: решительно воткнула иглу, причем попала с первого раза. Кровь потекла в пробирку. Когда необходимые манипуляции были проделаны, Стратт опустила рукав.
— Грейс, вы следующий! — скомандовала она.
— Зачем? Я не претендую на место в экипаже.
— Просто для примера, — объяснила Стратт. — Я хочу, чтобы каждый, кто имеет отношение к проекту, пускай даже косвенное, сдал кровь на анализ. Космонавтов и так немного, а кома-резистентность выявится лишь у одного из семи тысяч. Мы можем недосчитаться нужного количества подходящих кандидатов. Поэтому надо готовиться к расширению горизонтов поиска.
— Из полета никто не вернется, — напомнил я. — Вряд ли к нам выстроится очередь из желающих, которые станут выкрикивать: «Выберите меня! Пожалуйста! Меня!»
— На самом деле уже выстроилась, — проговорила Стратт.
Ламай воткнула иголку мне в вену, и я отвернулся. От вида собственной крови, льющейся в пробирку, у меня всегда кружится голова.
— В каком смысле «уже выстроилась»? — обратился я к Стратт.
— К нам обратились десятки тысяч добровольцев. И все осознают, что это полет в один конец.
— Ух ты! Ну, и сколько из них чокнутые или самоубийцы?
— Скорее всего, много. Но, помимо них, в списке полно опытных космонавтов. Космонавты — отважные люди, они рискуют жизнью ради науки. Но многие из них готовы пожертвовать своей жизнью ради человечества. Я ими искренне восхищаюсь.
— Сотни, — подчеркнул я. — Не тысячи. И нам крупно повезет, если хоть один из них окажется пригоден.
— Мы уже сильно надеемся на удачу, — парировала Стратт. — Чуть больше надежды нам не повредит.
* * *
Сразу после окончания колледжа моя девушка Линда переехала ко мне. С того момента наши отношения продлились каких-то восемь месяцев — у нас ничего не получилось. Впрочем, сейчас это неважно.
Когда переехала Линда, я ужаснулся, сколько ненужного хлама ей вздумалось притащить с собой в нашу крохотную квартирку. Коробка за коробкой, набитые вещами, которые Линда копила десятилетиями, никогда ничего не выбрасывая. Но по сравнению с Рокки, Линда была настоящим аскетом!
Он приволок такое количество всякой дряни, которое у нас на корабле и складывать-то некуда! Спальный отсек теперь почти до отказа набит чем-то вроде вещмешков. Материя, из которой они сделаны, напоминает брезент различных грязноватых оттенков. Когда визуальная эстетика неважна, вы просто довольствуетесь цветами, которые получаются в результате производственного процесса. Я даже не знаю, что внутри мешков. Рокки не объясняет. Каждый раз, когда я надеюсь, что мы закончили, он приносит еще и еще.
Хоть я и говорю «он приносит», на самом деле таскаю, конечно же, я. Пока я корячусь, Рокки отдыхает в своем шаре, прилепленном к стене на магнитах. Это мне чертовски напоминает переезд Линды.
— Слушай, у тебя так много вещей! — наконец, не выдерживаю я.
— Да-да, — соглашается Рокки. — Они мне нужны.
— Так много вещей!
— Да-да. Понимаю. Вещи в туннеле, и все.
— Ладно, — ворчу я.
Плыву в туннель, хватаю последнюю партию мешков. С трудом протаскиваю через командный отсек и лабораторию и, наконец, возвращаюсь в спальню. Еле нахожу, куда их приткнуть. Свободного места почти нет. Фоном мелькает мысль: сколько же массы прибавилось на «Аве Марии»?
Чудом умудряюсь не занимать вещами пятачок перед моей койкой и место на полу, которое Рокки облюбовал себе для сна. Остальное пространство забито горами тюков, примотанных клейкой лентой друг к другу, к стенам, к койкам и ко всему, чему только можно.
— Мы закончили? — решаю удостовериться я, пока мы наверху, возле шлюзовой камеры.
— Да. Теперь отсоединяй туннель.
— Ты сделал туннель, ты и отсоединяй, — со стоном говорю я.
— Как я отсоединяю туннель, вопрос? Я внутри шара.
— Ну, хорошо! И как мне это сделать? Я не умею обращаться с ксенонитом.
— Поверни туннель. — Рокки делает вращательное движение двумя руками.
— Ладно, ладно. — Придется залезать в скафандр. — Сделаю. Засранец!
— Не понимаю последнее слово.
— Неважно.
Я лезу в скафандр и закрываю крышку на спине.
* * *
Рокки, сидя в шаре, удивительно быстро наловчился делать все при помощи пары магнитов. На каждом из тюков есть металлическая пластина. Рокки забирается на самый верх горы и перекладывает их, как нужно. Но тут мешок, который ему понадобился, случайно отклеивается, и Рокки уплывает в середину отсека. Парень зовет меня, и я возвращаю его на место.
Придерживаясь за койку, я наблюдаю за Рокки.
— Итак, шаг номер один. Собрать образцы астрофагов, — говорю я.
— Да-да! Планета вращается вокруг Тау. — Рокки делает круговое движение одной рукой вокруг другой. — Астрофаги движутся от Тау к ней. То же самое на Эридане. Там астрофаги делают новых астрофагов с помощью углекислого газа.
— Да. Ты собрал образцы? — спрашиваю я.
— Нет. На моем корабле было специальное устройство, но оно сломалось.
— И ты не смог починить?
— Устройство не испортилось. Оно сломалось. Упало с корабля во время полета. Устройства больше нет.
— Ах, вот оно что! А почему сломалось устройство?
— Не знаю. — Рокки виляет туловищем. — Много вещей сломалось. Мой народ строил корабль в большой спешке. Не успели проверить, все ли работает правильно.
Проблемы с качеством из-за подпирающих сроков сдачи — такое встречается сплошь и рядом по всей Галактике.
— Я пытался заменить устройство. Не получилось. Пытался еще. Не получилось. Еще пытался. Не получилось. Тогда я направил корабль по следам астрофагов. Может, несколько штук пристанет к корпусу. Но наружный робот ничего не обнаружил. Астрофаги очень малы.
Туловище Рокки понуро съезжает вниз. Локти эридианца оказываются выше дыхательных щелей. Иногда он опускает корпус, когда грустит, но я еще ни разу не видел, чтобы наклон был таким глубоким.
— Не получилось. Не получилось. Не получилось. — Голос Рокки падает на октаву. — Я не ученый эридианец. Умные-умные-умные эридианцы погибли.
— Ну-ну… А ты посмотри на это с другой стороны, — утешаю я.
— Не понимаю.
— Во-первых, — говорю я, подплывая поближе к нему, — ты жив. И ты здесь. И ты не сдался.
— Я пытался так много раз. — Голос Рокки по-прежнему звучит низко. — Не получилось так много раз. У меня плохо с наукой.
— Зато у меня хорошо, — успокаиваю его я. — Я ученый землянин. А ты отлично строишь и чинишь механизмы. Вместе у нас все получится!
— Да. Вместе! — Туловище Рокки слегка приподнимается. — У тебя есть устройство для сбора астрофагов, вопрос?
Внешний блок сбора. Помню, как обнаружил его в свой первый визит в командный отсек. Тогда я глянул лишь мельком, но это наверняка то, что нужно.
— Да, у меня есть такое устройство, — отвечаю я.
— Облегчение! Я пытался очень долго. Много раз. Не получилось. — Рокки продолжает не сразу. — Много времени тут. Много времени один.
— Как долго ты пробыл здесь один?
— Нужны новые слова, — говорит Рокки.
Я открепляю ноутбук от стены. В ходе нашего общения ежедневно всплывают новые слова, но последнее время все реже и реже. Явный прогресс! Запускаю частотный анализатор, открываю файл с разговорником в Excel.
— Готов!
— Семь тысяч семьсот семьдесят шесть секунд — это «♪♫♪♪♪». Эрид делает один оборот за «♪♫♪♪♪».
Я тут же узнаю названную величину. Я вычислил ее, когда изучал часы Рокки. 7776 — это шесть в пятнадцатой степени! Столько секунд длится полный цикл эридианских часов! Они разделили свои сутки на очень удобное и (для них) метрическое количество секунд. Все логично.
— Эридианский день, — объясняю я и попутно заношу новое слово в разговорник. — Планета делает один оборот за «день».
— Понимаю, — откликается Рокки.
— Эрид делает оборот вокруг Эриданы за 198,8 эридианских дней. 198,8 эридианских дней — это «♫♪♪♫♪».
— Год, — перевожу я. — Планета делает один оборот вокруг своей звезды за год. Столько длится один эридианский год.
— Лучше использовать земные величины, иначе ты запутаешься. Сколько длится день на Земле, вопрос? И сколько дней в земном году, вопрос?
— Один день на Земле длится 86 400 секунд. Земной год состоит из 365,25 земных дней.
— Понимаю, — говорит Рокки. — Я здесь уже сорок шесть земных лет.
— Сорок шесть лет?! — У меня перехватывает дыхание. — Земных лет?!
— Я здесь сорок шесть земных лет, да.
Он провел в этой звездной системе больше лет, чем я живу на свете!
— А сколько… живут эридианцы?
— В среднем, — Рокки машет клешней туда-сюда, — шестьсот восемьдесят девять лет.
— Земных лет?!
— Да! — чуть резковато отвечает он. — Только земные величины. У тебя плохо с математикой. Поэтому только земные величины.
На мгновение я теряю дар речи.
— Сколько ты прожил лет?
— Двести девяносто один год, — Рокки замирает, видимо, проверяя свои расчеты. — Да. Двести девяносто один земной год.
Ну ничего себе! Парень старше, чем Соединенные Штаты! Он ровесник Джорджа Вашингтона! Причем по меркам эридианцев Рокки вовсе не старик. Получается, на Эрид есть по-настоящему пожилые эридианцы, которые родились аж во времена открытия Колумбом Северной Америки!
— Почему ты так удивляешься, вопрос? — недоумевает Рокки. — Сколько живут люди, вопрос?
