Глава 14
Новый день — новое совещание. Кто бы мог подумать, что спасение мира окажется таким занудством? За столом в кают-компании собралась научная группа: я, Дмитрий и Локкен. Несмотря на громкие заявления о своей ненависти к бюрократии, Стратт все-таки назначила начальников отделов и устраивала ежедневные совещания. Иногда процедуры, которые мы особенно не любим, оказываются единственно рабочими.
Стратт, естественно, уселась во главе стола. Рядом с ней я увидел незнакомого мужчину.
— Внимание! Я хочу представить вам доктора Франсуа Леклера, — объявила Стратт.
— Здравствуйте! — Сидевший слева от нее француз нерешительно взмахнул рукой.
— Леклер — всемирно известный климатолог из Парижа. Я назначила его ответственным за мониторинг, анализ и, по возможности, нейтрализацию воздействия астрофагов на климат Земли.
— Всего-то? — пошутил я.
Леклер вяло улыбнулся в ответ.
— Итак, доктор Леклер, — продолжила Стратт, — нам приходят противоречивые сведения о том, чего именно ожидать от снижения солнечной энергии. Вряд ли найдутся хотя бы два климатолога, которые сошлись бы во мнении.
— Вряд ли найдутся два климатолога, которые сошлись бы во мнении о цвете апельсина, — пожал плечами Леклер. — Это, к сожалению, не точная наука. Здесь много неопределенности и, признаюсь честно, работы наугад. Наука о климате еще очень юна.
— Не скромничайте, — возразила Стратт. — Из всех специалистов вы единственный, чьи климатические модели неоднократно оправдывались за последние двадцать лет.
Француз молча кивнул.
— Мне прислали все возможные прогнозы, начиная от незначительных падений урожаев до полной гибели биосферы. — Стратт обвела рукой горы документов, которыми был завален стол. — Я хочу выслушать вашу точку зрения. Вы видели прогнозные расчеты динамики солнечного излучения. Что скажете?
— Это, безусловно, катастрофа, — заговорил Леклер. — Речь идет о вымирании целых видов, необратимых вытеснений биоценозов по всей планете, кардинальных сдвигов в погодных циклах…
— Люди, — нетерпеливо перебила Стратт. — Я хочу знать, как и когда это отразится на людях. Меня не интересует, что будет с ареалом размножения каких-нибудь трехзадых ленивцев и куда денутся все остальные биоценозы.
— Мы — часть экосистемы, мисс Стратт, а не отдельно от нее, — возразил Леклер. — Растения, которые мы поедаем, скот, который выращиваем, воздух, которым дышим, — все это элементы единого целого. И они связаны друг с другом. Гибель биоценозов незамедлительно скажется на людях.
— Понятно. А теперь цифры, — проговорила Стратт. — Мне нужны ощутимые цифры, а не расплывчатые прогнозы.
— Как скажете, — нахмурился Леклер. — Девятнадцать лет.
— Девятнадцать лет?
— Вы просили цифры. Вот вам цифра. Девятнадцать лет.
— И о чем она говорит?
— По моим оценкам, столько осталось до того, как вымрет половина населения Земли. Девятнадцать лет.
После этих слов в каюте стало как-то особенно тихо. Даже Стратт не нашлась, что сказать. Мы с Локкен молча переглянулись. Правда, не знаю, почему, но мы обменялись взглядами. У Дмитрия на лице застыло изумленное выражение.
— Половина? — наконец, выдавила Стратт. — Три с половиной миллиарда человек? Умрут?
— Да, — грустно сказал Леклер. — Теперь достаточно ощутимо?
— Но с чего вы взяли?
— Вот и появился еще один экологический нигилист. Видите, как все просто? Достаточно произнести то, что вы не желаете слышать.
— Только не надо читать мне мораль, доктор Леклер! Отвечайте на вопросы.
— Мы уже наблюдаем серьезные сбои в погодном цикле. — Он скрестил руки на груди.
Прочистив горло, Стратт поинтересовалась:
— Я слышала, по Европе пронеслись смерчи?
— Да, — кивнул Леклер. — И они возникают все чаще. В европейских языках даже соответствующего слова не имелось, пока испанские конкистадоры не увидели вращающийся столб в Северной Африке, назвав его «торнадо». А теперь смерчи бушуют в Италии, Испании и Греции.
Леклер склонил набок голову.
— Отчасти это вызвано климатическими изменениями. Но в том числе и потому, что какой-то сумасшедший решил замостить всю Сахару черными плитами. И его не заботят последствия глобального сбоя распределения тепла в районе Средиземного моря.
— Я отдавала себе отчет, что это скажется на климате. Но у нас нет иного выбора, — закатила глаза Стратт.
— Даже если не брать в расчет вашего издевательства над Сахарой, по всему миру возникают странные природные явления, — с нажимом произнес Леклер. — Сезон ураганов сократился до двух недель. На прошлой неделе во Вьетнаме выпал снег. Струйное течение закрутилось в невообразимые спирали, рисунок которых ежедневно меняется. Потоки арктического воздуха проникли туда, где раньше никогда не бывали. А тропические воздушные массы выдавливаются на север и на юг. Образуется самый настоящий вихрь!
— Вернемся к трем с половиной миллиардам жертв, — напомнила Стратт.
— Пожалуйста. Математика предельно проста. Возьмем совокупное количество калорий, ежедневно получаемых человечеством от земледельческой и животноводческой деятельности, и разделим, к примеру, на полторы тысячи. В результате мы получим предельное число людей, которые смогут прокормиться этим объемом продовольствия. Да и то недолго.
Леклер повертел лежащую на листке бумаги ручку.
— Я провел расчеты с помощью самых надежных моделей. Урожайность начнет снижаться. Основные сельскохозяйственные культуры в мире — пшеница, ячмень, просо, картофель, соя и, конечно, рис. И все они весьма чувствительны к перепадам температур. Если рисовая плантация покроется льдом, урожай пропадет. Если картофельное поле затопят ливни, картофель погибнет. Если пшеница окажется там, где уровень влажности в десять раз превышает норму, зерна погубит плесень. Но если бы у нас имелся продовольственный запас хотя бы из «трехзадых ленивцев», мы бы выжили, — едко произнес Леклер, глядя на Стратт.
— Девятнадцать лет — слишком мало. — Стратт задумчиво обхватила пальцами подбородок. — Тринадцать лет уйдет только на то, чтобы «Аве Мария» добралась до Тау Кита, и еще тринадцать, пока собранные там данные вернутся на Землю. Нам нужно как минимум двадцать шесть лет. А лучше двадцать семь.
Леклер посмотрел на Стратт так, словно у нее выросла вторая голова.
— Вы о чем?! Речь не о вероятностном исходе. Это уже происходит! И мы не в силах что-либо изменить!
— Да бросьте вы! — отмахнулась Стратт. — Вот уже целый век человечество ненароком устраивает глобальное потепление. Так давайте же обратим на эту проблему должное внимание, и многое можно будет изменить.
— Вы серьезно?! — Леклер отпрянул назад.
— Хороший слой из парниковых газов позволит нам выиграть немного времени, верно? Он послужит для Земли термоизоляцией, как теплое одеяло, и поможет сохранить получаемую энергию дольше. Я ошибаюсь?
— В-вы… — запнулся Леклер. — В принципе, вы не ошибаетесь, но масштаб… да и морально-этическая сторона вопроса… намеренно увеличивать выбросы парниковых газов…
— Морально-этическая сторона вопроса меня не волнует, — отрезала Стратт.
— Это точно, — подтвердил я.
— Моя задача — спасти человечество. Так что обеспечьте мне хороший парниковый эффект. Вы же климатолог. Придумайте что-нибудь, нам надо продержаться хотя бы двадцать семь лет! Я не собираюсь потерять половину населения Земли!
Леклер сглотнул.
— За работу! — скомандовала Стратт, повелительно взмахнув рукой.
* * *
Спустя три часа и пятьдесят новых слов в нашем разговорнике я, наконец, способен объяснить Рокки, что же такое радиация и как она влияет на биологические организмы.
— Спасибо. — Голос Рокки становится непривычно низким. — Теперь я понял, как умерли мои друзья.
— Плохо-плохо-плохо, — сочувствую я.
— Да, — вторит он.
В ходе разговора я понял, что у «Объекта А» напрочь отсутствует радиационная защита и почему эридианцы не подозревали о существовании радиации. Пришлось потратить некоторое время, собирая информацию по крупицам, но в итоге я выяснил следующее.
Эридианцы обитают на первой планете в системе 40 Эридана. На самом деле люди давно ее обнаружили, естественно, не догадываясь, что планету населяет развитая цивилизация. В каталогах планета именуется «40 Эридана A b». Но это слишком сложно. Да и оригинальное название представляет собой набор аккордов, как и все слова в эридианском языке. Так что я буду называть ее просто Эрид.
Эрид находится совсем близко к своей звезде — расстояние между ними примерно в пять раз меньше, чем от Земли до Солнца. Эридианский год мелькает за сорок два земных дня с хвостиком. Такие планеты мы называем «суперземля» — Эрид тяжелее Земли приблизительно в восемь раз, практически вдвое больше в диаметре и обладает в два раза более сильной поверхностной гравитацией. Кроме того, Эрид очень быстро вращается. Невероятно быстро. Эридианский день длится лишь 5 часов и 6 минут.
Теперь картина начала обретать смысл. Магнитные поля образуются только у тех планет, которые имеют ядро из жидкого железа, находятся в магнитном поле звезды и вращаются. Если три перечисленные условия выполняются, тогда планета обретает магнитное поле. К примеру, у Земли оно есть — именно поэтому работают компасы.
У Эрид все это в бешеном количестве. Планета больше Земли, и ее железное ядро тоже больше. Находясь очень близко от своей звезды, Эрид пребывает в мощнейшем магнитном поле, подпитывающем ее собственное, и вращается с огромной скоростью. Таким образом, магнитное поле Эрид как минимум в двадцать пять раз сильнее земного. Плюс, у планеты чрезвычайно плотная атмосфера. В двадцать девять раз плотнее нашей. А знаете, чем особенно хороши плотные атмосферы? Они великолепно защищают от радиации!
Жизнь на Земле развивалась с учетом контакта с радиацией. В нашей ДНК встроены механизмы исправления ошибок — ведь нас постоянно атакует солнечная и космическая радиация. Магнитное поле и атмосфера Земли защищают нас, но не на сто процентов. А у Эрид на сто процентов. Радиация вообще не добирается до поверхности планеты. Свет туда тоже не проникает. Вот почему у эридианцев так и не развились глаза. На поверхности их планеты царит кромешная тьма. Но как биосфера существует в полной темноте? Я еще не успел выяснить у Рокки подробности, но ведь и у нас глубоко в океанах — там, где не светит Солнце, — полно живых организмов. А значит, это вполне реально. Эридианцы крайне уязвимы перед радиацией и даже не подозревали о ней.
Следующая беседа длилась около часа, и в результате разговорник пополнился еще несколькими десятками новых слов. Эридианцы освоили космические полеты достаточно давно. Обладая беспримерной технологией материалов (ксенонит), они разработали нечто вроде космического лифта. Это кабель с противовесом, идущий от экватора Эрид вверх к синхронной орбите. Эридианцы фактически доезжают до орбиты на лифте. Мы тоже могли бы сделать себе такое на Земле, будь у нас ксенонит.
Дело в том, что эридианцы никогда не покидали орбиту. Подобная необходимость просто не возникала. Спутника у Эрид нет. У планет, близко расположенных к звезде, редко имеются спутники. Приливные силы в поле гравитации, как правило, срывают потенциальные спутники с орбит. Рокки и его экипаж стали первыми эридианцами, кто решился покинуть околопланетную орбиту. Они не сразу поняли, что магнитное поле Эрид, простирающееся намного дальше синхронной орбиты, все время служило надежной защитой от радиации.
Однако оставалась одна загадка.
— Почему я не умер, вопрос? — спрашивает Рокки.
— Не знаю, — отзываюсь я. — Надо найти отличие. Что делал ты, но не делали остальные члены команды?
— Я ремонтирую вещи. Моя работа чинить сломанные предметы, собирать новые взамен и следить за работой двигателей.
Похоже, Рокки работает бортинженером.
— Где ты проводил больше всего времени?
— У меня своя комната на корабле. Мастерская.
— А где она находится? — начинаю понимать я.
— В хвостовой части корабля, рядом с двигателями.
Разумно устроить рабочее место бортинженера возле двигателей — ведь именно там чаще всего нужно что-то отладить или починить.
— А где на вашем корабле хранится топливо из астрофагов?
— Много-много контейнеров с астрофагами. — Рокки широким взмахом руки обводит хвостовую часть корабля. — И все там, рядом с двигателями. Проще делать дозаправку.
А вот и объяснение! Я тяжко вздыхаю. Боюсь, Рокки оно не понравится. Решение было у эридианцев под носом. Но они не знали. Даже не догадывались об опасности, пока не стало слишком поздно.
— Астрофаги блокируют радиацию, — говорю я. — Тебя почти все время окружали контейнеры с астрофагами. А твоих товарищей по экипажу — нет. Вот радиация до них и добралась.
Рокки молчит. Ему нужно время осознать новость.
— Понимаю. — Он переходит на низкие ноты. — Спасибо. Я знаю, почему не умер.
Я пытаюсь представить царившее среди экипажа отчаяние. Зная о космосе намного меньше землян, не имея представления о том, что находится дальше освоенного пространства, эридианцы все-таки строят межзвездный корабль в надежде спасти свой народ. Ситуация до боли похожая на мою. Единственное отличие — мы чуть больше владеем технологиями.
— Здесь тоже есть радиация, — предупреждаю я. — Оставайся в мастерской как можно дольше.
— Да.
— Принеси контейнеры с астрофагами в туннель и размести на стене.
— Да. И ты сделай то же самое.
— Мне не нужно.
– Почему, вопрос?
Потому что неважно, заболею ли я раком. В любом случае я погибну здесь. Но я не собираюсь рассказывать Рокки про свою самоубийственную миссию. Мы с ним и так обсуждаем невеселые темы. Поведаю ему полуправду.
— У Земли тонкая атмосфера и слабое магнитное поле. Радиация достигает поверхности. Поэтому земные организмы научились выживать, несмотря на облучение.
— Понимаю, — говорит он.
Пока я плаваю на своей половине туннеля. Эридианец продолжает что-то чинить. И тут мне в голову приходит неожиданная мысль.
— Эй, Рокки, у меня вопрос!
— Спрашивай.
— Почему научные знания у эридианцев и землян так похожи? Миллиарды лет, но практически тот же самый уровень прогресса.
Эта мысль давно не дает мне покоя. Эридианцы и люди развивались независимо друг от друга, в разных звездных системах. И до сих пор никак не контактировали. Тогда почему у нас практически одинаковые технологии? Эридианцы слегка отстали от землян в части освоения космоса, но не сильно. Почему у них не Каменный век? Или не какая-то суперфутуристическая эпоха, по сравнению с которой земная цивилизация выглядела бы архаичной?
— Так должно было случиться. Иначе мы бы с тобой не встретились, — рассуждает Рокки. — Если у планеты меньше научных знаний, она не сможет построить корабль. А если больше, тогда она изучит и разрушит астрофагов, не покидая свою звездную систему. И у вас, и у нас научные знания неполные: сумели построить корабль, но не знаем, как решить проблему с астрофагами.
Ха. Я не думал об этом. Но теперь, после объяснений Рокки, все кажется очевидным. Если бы астрофаги поразили Солнце, когда на Земле был Каменный век, мы бы просто не выжили. А если бы проблема возникла в будущем, лет через тысячу, наверняка мы бы с легкостью нашли решение. Следовательно, лишь на определенном этапе технического прогресса та или иная раса отправит космический корабль к Тау Кита в поисках ответов на вопросы. Значит, эридианцы и человечество находятся на одной и той же ступени технического развития.
— Понимаю. Хорошее наблюдение, — хвалю я. Но кое-что не дает мне покоя. — Все равно необычно. Эридианцы и люди не так уж далеко друг от друга в космосе. Между Землей и Эрид лишь шестнадцать световых лет. Галактика сто тысяч световых лет в ширину! Жизнь в ней встречается очень редко. Но наши планеты так близко!
— Может, мы родственники?
Родственники? Но как…
— А! Ты имеешь в виду… Ого! — Надо хорошенько обмозговать предположение Рокки.
— Я не уверен. Теория.
— Чертовски хорошая теория! — восклицаю я.
Теория панспермии, о которой я не раз спорил с Локкен. Земная жизнь и астрофаги слишком похожи, чтобы это было простым совпадением. Я подозреваю, что «семя» жизни занес на Землю один из предков астрофагов — некий космический прародитель, который когда-то заразил нашу планету. Но мне до сих пор не приходило в голову, что подобное могло случиться и с Эрид!
А что, если повсюду кишит жизнь? Везде, где можно эволюционировать из астрофагоподобного прародителя до клеток, составляющих мой организм. Не представляю, как выглядел этот предок, но сами астрофаги чертовски выносливы. Следовательно, на любых планетах, хоть как-то пригодных для жизни, она, вероятно, развивается. Не исключено, что Рокки — мой давно потерянный родственник. Очень давно. Да, деревья во дворе моего дома эволюционно мне ближе, чем Рокки. И все же. Ух ты!
— Отличная теория! — повторяю я.
— Спасибо, — говорит Рокки.
Похоже, эта мысль посетила его давно. А мне понадобилось некоторое время, чтобы принять ее.
* * *
Жизнь на авианосце потихоньку налаживалась. Китайские военные моряки беспрекословно подчинялись Стратт. Командование утомилось согласовывать каждое действие и, наконец, издало приказ исполнять любые ее требования, кроме стрельбы из орудий.
Глубокой ночью мы встали на якорь у побережья Западной Антарктиды. Далекая линия берега была едва различима в свете Луны. Людей с континента полностью эвакуировали. Наверняка излишняя предосторожность — станция «Амундсен-Скотт» располагалась от нас в полутора тысячах километров, и ее сотрудникам ничего не грозило. И все же решили не рисковать.
Это стало самой большой в истории морской зоной отчуждения. Такой огромной, что Военно-морскому флоту США едва хватило судов, дабы оградить закрытые воды от случайного вторжения торговых кораблей.
— «Разрушитель один», подтвердите готовность! — проговорила Стратт в переносную рацию.
— Готов! — раздался голос с американским акцентом.
— «Разрушитель два», подтвердите готовность!
— Готов! — послышался голос другого американца.
Представители научной группы, стоя на летной палубе авианосца, смотрели в сторону земли. Дмитрий и Локкен старались держаться подальше от края. Ределла увезли в Африку для руководства чернопанельной станцией. Стратт, как всегда, руководила процессом. Леклер выглядел так, словно его ведут на эшафот.
— Мы почти готовы, — со вздохом отчитался он.
Нажав кнопку рации, Стратт произнесла:
— Подлодка один, подтвердите готовность!
— Готов!
Леклер сверился со своим планшетом.
— Трехминутная готовность! — заявил он.
— Всем судам: Желтый уровень! — передала Стратт по рации. — Повторяю: желтый уровень! Подлодка два, подтвердите готовность!
— Готов!
— Невероятно, — сказал я Леклеру.
— Бог свидетель, как бы я хотел избежать этой ответственности, — грустно покачал головой он. — Знаете, доктор Грейс, я всю жизнь был неисправимым хиппи. Начиная с детства в Лионе и вплоть до работы в университете в Париже. Я не приемлющий войну пацифист, пережиток прошлой эпохи мирных протестов.
Я ничего не ответил. Это был худший день в жизни Леклера, и единственное, чем я мог ему помочь — просто выслушать.
— Я стал климатологом, надеясь внести вклад в спасение мира. Остановить чудовищную экологическую катастрофу, в которую мы себя втягиваем. А теперь… вот. Необходимая, но такая жестокая мера. Вы тоже ученый и наверняка меня понимаете.
— Не совсем, — признался я. — Всю жизнь я, как ученый, устремлял взгляд прочь от Земли, а не на нее. К своему стыду, я очень слаб в климатологии.
— Ммм… — промычал Леклер. — Западная Антарктида представляет собой нестабильную массу из снега и льда. Весь континент — фактически гигантский ледник, медленно сползающий в океан. Сотни тысяч квадратных километров льда.
— И мы собираемся его растопить?
— За нас всю работу сделает океан, но да. А ведь когда-то в Антарктиде были настоящие джунгли. Миллионы лет там, как и в Африке, зеленела буйная растительность. Но континентальный дрейф и естественные изменения климата привели к оледенению Антарктики. Все растения погибли и разложились. Газы, образовавшиеся в процессе разложения, — в основном метан — вмерзли в лед.
— А метан — очень мощный парниковый газ, — заметил я.
— Гораздо мощнее углекислого газа, — кивнул Леклер и, взглянув на планшет, громко произнес: — Две минуты!
— Всем судам! Красный уровень! — радировала Стратт. — Повторяю: красный уровень!
Леклер вновь повернулся ко мне.
— И вот до чего я докатился. Защитник окружающей среды. Климатолог. Антивоенный активист. — Он посмотрел на воду. — И я собираюсь нанести по Антарктиде ядерный удар. Двести сорок пять ядерных бомб, предоставленных Соединенными Штатами, погружены на пятидесятиметровую глубину вдоль расселины в леднике с интервалом в три километра. И рванут все разом.
Я пораженно кивнул.
— Мне сказали, что радиационный выброс будет минимален, — мрачно сказал он.
— Да. Если это хоть как-то вас утешит, бомбы термоядерные. — Я плотнее запахнул куртку. — Предварительный взрыв урановой оболочки запускает гораздо более мощную реакцию термоядерного синтеза. И при основном взрыве выделяется лишь водород и гелий. От них радиации нет.
— Хотя бы что-то.
— Неужели не было других вариантов? — удивился я. — Почему не могут заводы массово производить гексафторид серы или любой другой парниковый газ?
Леклер отрицательно покачал головой.
— Для этого понадобилось бы в тысячу раз больше производственных объемов, чем имеется в нашем распоряжении. Не забывайте, мы целый век жгли каменный уголь и нефть во всем мире и лишь тогда заметили, что это влияет на климат.
Он взглянул на планшет и продолжил:
— Ледяной шельф расколется по линии взрывов, медленно осядет в океан и растает. К концу следующего месяца уровень Мирового океана повысится на сантиметр, а температура воды упадет на один градус, что само по себе уже катастрофа, но сейчас это неважно. В атмосферу поступит огромное количество метана. И сейчас метан — наш друг. Наш лучший друг. И не только потому, что поможет на некоторое время сохранить тепло.
— Интересно!
— Метан начинает разлагаться в атмосфере лишь спустя десять лет. Раз в несколько лет мы можем скидывать в океан часть антарктического ледника, чтобы снизить выбросы метана. И если «Аве Мария» найдет решение, нужно будет подождать лишь десять лет, пока атмосфера не очистится от метана. С углекислым газом такой номер не пройдет.
— Время? — прервала нас Стратт.
— Шестьдесят секунд, — ответил Леклер.
Она молча кивнула.
— То есть мы нашли решение всех проблем? — поинтересовался я. — А можно периодически откалывать по кусочку от Антарктиды и с помощью метана поддерживать Землю в тепле?
— Нет, — покачал головой он. — Это временная мера, не больше. Отравляя атмосферу, мы сохраним тепло, но ущерб экосистеме нанесем колоссальный. Погода по-прежнему останется ужасной и непредсказуемой, урожай продолжит гибнуть, а биомы разрушаться. И тем не менее есть вероятность, всего лишь вероятность, что ситуация окажется не настолько критичной, сколь могла бы быть без применения метана.
Я взглянул на Стратт и Леклера, стоящих бок о бок. Еще ни разу в истории человечества вся полнота власти и влияния не сосредоточивалась в руках столь малого количества избранных. И эти двое — только лишь двое! — в буквальном смысле изменят лицо Земли!
— Мне любопытно, — обратился я к Стратт, — чем вы станете заниматься после запуска «Аве Марии»?
— Я? — переспросила она. — Не имеет значения. Как только стартует «Аве Мария», я лишусь всех полномочий. Возможно, несколько государств, разъяренных моим самоуправством, заведут против меня судебные дела за превышение власти, и остаток жизни я проведу в тюрьме.
— А в соседнюю камеру посадят меня, — вставил Леклер.
— И вас это вообще не волнует? — изумился я.
— Мы все чем-то жертвуем. — Стратт пожала плечами. — И если ради спасения мира мне придется стать «мальчиком для битья», значит, такова моя жертва.
— Странная у вас логика, — заметил я.
— Не совсем. Когда альтернативный исход — гибель всего нашего вида, выбор очевиден. Никаких моральных дилемм, никаких сомнений, кому как лучше. Есть лишь единственная цель: помочь проекту двигаться вперед.
— То же самое я говорю себе, — отозвался Леклер. — Три… два… один… Детонация!
Ничего не произошло. Береговая линия оставалась без изменений. Ни взрыва, ни вспышки, ни хотя бы хлопка.
Леклер сверился с планшетом.
— Бомбы сработали. Ударная волна дойдет сюда минут через десять. Звук будет примерно, как отдаленный раскат грома, не более того.
Он опустил глаза на палубу.
— Вы сделали то, что требовалось. — Стратт положила руку на плечо Леклеру. — Мы все сейчас делаем то, что от нас требуется.
Он закрыл лицо руками и разрыдался.
* * *
Мы с Рокки часами беседуем о биологии. Нас обоих очень интересует, как устроено тело другого. Еще бы — иначе плохими мы были бы учеными.
Признаюсь, физиология эридианцев изумляет. В силу близости Эрид к своей звезде, на планету поступает колоссальный объем энергии. И потому эридианцы, будучи на вершине пищевой цепи, научились перерабатывать гораздо больше энергии, чем люди. Насколько больше? В теле эридианцев есть особые мешки, в которых хранится АТФ, или аденозинтрифосфорная кислота, — основной источник энергии для всех форм жизни, основанных на ДНК. Обычно АТФ образуется в клетках, но у эридианцев ее столько, что понадобилось отдельное хранилище.
Речь идет о невообразимых объемах энергии. Эридианцы забирают из руды кислород и, таким образом, образуют металл. Их организм — своего рода биологическая металлоплавильня!
У людей есть волосы, ногти, зубная эмаль и прочие «мертвые» ткани, которые крайне важны для нашего тела. Но эридианцы довели эту идею до крайности. Туловище Рокки состоит из окисленной руды. Его кости — пористый металлический сплав. Вместо крови — в основном жидкая ртуть. А нервы — неорганические силикаты, передающие световые импульсы.
Получается, в теле Рокки лишь пара кило биологических тканей. В системе кровообращения циркулируют одноклеточные организмы, которые по мере необходимости восстанавливают и лечат тело. А кроме того, управляют пищеварением и обслуживают мозг, надежно спрятанный в центре туловища.
Если бы в ходе эволюции пчелы научились перемещать ульи, а пчеломатка обрела бы интеллект, сопоставимый с человеческим, такая форма жизни напоминала бы эридианцев. С той только разницей, что вместо пчел у эридианцев одноклеточные организмы.
Мышцы у эридианцев тоже неорганические. Они состоят из пористого губчатого материала, заключенного в гибкие мешки. Почти вся жидкость в эридианском организме содержится в этих мешках. Причем из-за крайне высокого атмосферного давления вода, нагретая до 210 градусов Цельсия, остается жидкостью.
У эридианцев две отдельных системы кровообращения: «теплая» и «горячая». В первой кровь нагрета до 210 градусов Цельсия. Зато в «горячей» циркулирует кровь, разогретая до 305 градусов — при такой температуре даже в условиях эридианского атмосферного давления закипает вода. В обеих системах есть кровеносные сосуды, которые расширяются или сокращаются вокруг мышц, поддерживая нужную температуру. Нужно расширить? Просто нагрейте. Нужно сократить? Остудите.
Короче говоря, эридианский организм функционирует, как паровой двигатель. Поэтому система «теплой» циркуляции замыкается там, где происходит поглощение тепла во время охлаждения мышц. Ее постоянно нужно остужать, а значит, требуется нечто вроде радиатора. Можно сказать, что Рокки «дышит», однако так он лишь направляет аммиак из окружающей среды по капиллярам в орган-радиатор наверху туловища. Пять щелей пропускают воздух внутрь и наружу, но он нигде не проникает в систему кровотока.
Хоть эридианцы и не дышат в прямом смысле, но кислород, тем не менее, используют. Просто их организм более самодостаточен по сравнению с человеческим. У эридианцев есть растительные и животные клетки. Они превращают кислород в СО2, а СО2 в кислород — туда-сюда, всегда сохраняя равновесие. Организм Рокки — словно миниатюрная биосфера. Ей требуется лишь энергия, получаемая из пищи, и поток воздуха для отвода тепла.
Теперь о горячей крови. При такой температуре не выживет ни один биологический материал — жидкости внутри него вскипят. Зато это очень удобно для стерилизации поступающей извне пищи — уничтожаются все патогены. Однако для того, чтобы горячую кровь могли обслуживать рабочие клетки, ее необходимо остудить до приемлемого состояния. Когда это происходит, эридианцы вообще не могут пользоваться мышцами. И тогда они засыпают.
Эридианцы не «спят» в традиционном для человека смысле. На самом деле их парализует. И мозг, который тоже проходит «техническое обслуживание», временно отключается. Спящий эридианец не может проснуться!
Вот почему они приглядывают за спящими товарищами. Так они заботятся о безопасности друг друга. Возможно, эта привычка уходит корнями к эпохе пещерных людей (точнее, пещерных эридианцев) и теперь сохранилась лишь в качестве социальной нормы.
Я не могу прийти в себя от изумления, а на Рокки обсуждение эридианской анатомии навевает тоску. Зато он с живейшим интересом расспрашивает меня о том, как устроено человеческое тело.
— Ты слышишь свет, вопрос? — допытывается Рокки. (Когда он сильно удивлен или под впечатлением, в первых аккордах фразы всегда слышится легкое вибрато.)
— Да, я слышу свет.
Пока мы болтаем, Рокки, орудуя всеми руками, собирает какое-то мудреное устройство. Размером агрегат почти с него самого. Я узнаю несколько элементов, которые эридианец по отдельности чинил последние несколько дней. Рокки в состоянии поддерживать разговор и одновременно ремонтировать сложную аппаратуру. Думаю, эридианцам многозадачность дается легче, чем людям.
— Как, вопрос? — спрашивает он. — Как ты слышишь свет, вопрос?
— Это, — я показываю на свои глаза, — особые части тела, которые улавливают и собирают свет, а потом передают полученную информацию мне в мозг.
— Свет дает тебе информацию, вопрос? И ее достаточно, чтобы ориентироваться в пространстве, вопрос?
— Да. Люди получают информацию с помощью света так же, как эридианцы — с помощью звука.
Рокки осеняет мысль. Он даже прекращает собирать устройство.
– Ты слышишь свет из космоса, вопрос? Ты слышишь звезды, планеты, астероиды, вопрос?
— Да.
— Удивительно! А звуки, вопрос? Звуки ты слышишь?
— Звуки я слышу с помощью этого. — Я показываю на свои уши. — А как слышишь ты?
— Я слышу везде. — Эридианец показывает на свои руки и туловище. — Крохотные рецепторы по всей поверхности. Они отправляют полученные данные в мозг. Похоже на осязание.
То есть все его тело — один большой микрофон. Представляю, сколь сложная обработка информации происходит в мозгу Рокки! Нужно знать точное положение тела, а значит, с какой разницей во времени звуковая волна достигает разных его частей… Черт, это дико интересно! И если мой мозг создает трехмерную модель окружающего пространства с помощью только двух глазных яблок, то какой же массив информации можно получить, имея рецепторы по всему телу!
— Я слышу не так хорошо, как ты, — говорю я. — Без света я не могу ориентироваться в пространстве. Я могу только слышать твой голос, но не больше.
— Это стена. — Рокки дотрагивается до перегородки.
— Это особая стена. Она пропускает свет.
— Удивительно! Я дал тебе много вариантов для стены, когда построил ее в первый раз. И ты выбрал такой потому, что он пропускает свет, вопрос?
Кажется, это было так давно — когда стена напоминала мозаику из разных по текстуре и цвету шестигранников. Конечно, я предпочел прозрачный.
— Да, я выбрал тот, что пропускает свет.
— Удивительно! Я дал тебе на выбор разные ♫♪♪♫ звука. Я не думал о свете.
Я бросаю взгляд на ноутбук, желая проверить, что за таинственное слово произнес Рокки. Последнее время я почти не сверяюсь с разговорником. Хотя порой возникают аккорды, которые я подзабыл. Компьютер подсказывает, что непонятное слово означает «качества». Не могу винить себя за забывчивость — оно редко всплывает в наших беседах.
— Просто счастливый случай.
— Счастливый случай, — соглашается эридианец. Он еще пару раз что-то подкручивает в устройстве и, убрав инструменты в поясную сумку, объявляет: — Готово!
— И что это такое?
— Устройство сохраняет мне жизнь в маленьком пространстве. — Кажется, Рокки рад. По крайней мере, он гордо приосанился. — Подожди!
Оставив загадочный аппарат в туннеле, эридианец исчезает в своем корабле. Вскоре он возвращается с несколькими пластинками прозрачного ксенонита. Каждая сделана в форме пятиугольника примерно сантиметр в толщину и фут в ширину. Простите, что мыслю не метрическими единицами, но так уж привык мой мозг.
— Теперь я сделаю помещение, — сообщает Рокки.
С помощью какого-то густого клея из тюбика эридианец скрепляет пятиугольники грань к грани, и в результате у него в руках оказываются две половинки двенадцатигранника.
— Помещение, — говорит Рокки, торжественно соединяя их вместе.
По сути, у него получилось нечто вроде геодезической сферы, собранной из пятигранников. Общий ее объем составляет примерно метр. Как раз, чтобы внутри поместился Рокки.
— А для чего тебе нужно это помещение? — интересуюсь я.
— Помещение и устройство сохранят мне жизнь в твоем корабле.
— Так ты собрался ко мне на борт? — изумленно поднимаю брови я.
— Хочу увидеть человеческие технологии. Можно, вопрос?
— Да! Можно! Что ты хочешь увидеть?
— Все! Наука у землян лучше, чем у эридианцев. — Рокки показывает на плавающий рядом со мной ноутбук. — Машина, которая думает. У эридианцев такого нет. — Показывает на мой набор инструментов. — Много механизмов, которых у эридианцев нет.
— Да. Приходи, смотри все, что захочешь! Но как ты проникнешь сквозь это? — недоумеваю я, показывая на крошечную шлюзовую камеру в перегородке.
— Ты уходишь из туннеля. А я сделаю новую перегородку. И камеру побольше.
Рокки надевает собранное устройство — которое, как я теперь вижу, представляет собой систему жизнеобеспечения — и пристегивается ремнями. Правда, вентиляционные щели вверху туловища перекрываются.
— Но эта штуковина блокирует твой радиатор! Ты не боишься?
— Нет. Она из горячего воздуха делает холодный, — поясняет он.
Кондиционирование воздуха! Вот уж не ожидал от вида, который прекрасно существует при температуре более 200 градусов Цельсия. Впрочем, все мы неидеальны.
— Проверка! — Рокки смыкает вокруг себя обе половинки сферы и герметизирует клеем изнутри.
Некоторое время он плавает там, а затем восклицает:
— Работает! Ура!
— Отлично! — улыбаюсь я. — Но как именно работает охлаждение? Куда девается тепло?
— Просто! — Рокки постукивает пальцем по небольшой детали устройства. — Здесь астрофаги. Они забирают все тепло больше девяноста шести градусов.
Ну конечно! Для людей астрофаги горячие. А для эридианцев — очень даже прохладные. И поэтому отлично подходят для кондиционирования воздуха. Рокки нужно лишь прогнать воздух вдоль заполненных астрофагами охлаждающих пластин или чего-то подобного.
— Умно! — восхищаюсь я.
— Спасибо! А теперь уходи. Я буду делать большую камеру для туннеля.
— Да-да-да! — киваю я.
Я собираю из туннеля все свои пожитки, включая матрас, приклеенный к перегородке, и заталкиваю в командный отсек. Потом перемещаюсь туда сам и задраиваю оба люка изнутри. Весь следующий час навожу порядок на корабле. Ведь я не ждал гостей!
