Глава 13
— Не думаю, что нас надо обыскивать, мистер Истон, — отчеканила Стратт.
— А я думаю, надо, — невозмутимо проговорил старший тюремный надзиратель.
Голос надзирателя, сдобренный сильным новозеландским акцентом, звучал дружелюбно, но в нем улавливались металлические нотки. Этот человек сделал целую карьеру благодаря тому, что не позволял другим вешать лапшу себе на уши.
— У нас иммунитет от любых…
— Тихо! — оборвал Истон. — Вход и выход из «Пар» только после полного досмотра.
Оклендская тюрьма, которую местные почему-то называют «Пар», — единственное в Новой Зеландии пенитенциарное учреждение строгого режима. Контрольно-пропускной пункт был густо усеян камерами видеонаблюдения, кроме того каждого посетителя досматривали с помощью ручного сканера. Через детектор при входе в тюрьму проходили даже надзиратели.
Пока наши начальники спорили, помощник Истона и я отошли в сторонку. Мы с ним переглянулись, недоуменно пожав плечами. Братство подчиненных, работающих на упрямых боссов.
— Я не сдам электрошокер! — упрямилась Стратт. — Если надо, я могу позвонить вашему премьер-министру!
— Валяйте, — кивнул Истон. — И она вам скажет ровно то же, что и я: никакого оружия рядом с сидящими здесь отморозками. Даже у наших охранников только дубинки. Есть правила, которые мы не меняем. Я прекрасно осознаю масштаб ваших полномочий, но и у них есть предел. Вы не всемогущи.
— Мистер И…
— Фонарь! — скомандовал Истон, протягивая назад руку, и помощник вложил ему в ладонь карманный фонарик.
Щелкнув переключателем, старший надзиратель произнес:
— Пожалуйста, откройте рот, мисс Стратт. Мне нужно проверить, нет ли у вас там запрещенных предметов.
Стоп! Пора вмешаться, пока все не стало совсем плохо.
— Я пойду первым! — вызвался я и широко открыл рот.
Истон посветил мне в рот, и, внимательно поглядев, заявил:
— Чисто!
Стратт окатила старшего надзирателя ледяным взглядом.
— Если хотите, могу вызвать нашу сотрудницу, и она досмотрит вас более тщательно.
Несколько мгновений Стратт не шевелилась. Затем нехотя вытащила электрошокер и передала Истону. Видимо, она порядком устала. Еще никому не удавалось одержать над Стратт верх. Впрочем, она никогда не вступала в бессмысленные пререкания из чистого принципа. При всей своей власти Стартт не боялась уступить, если того требовала ситуация, и редко оспаривала простые решения.
Вскоре охранники повели нас со Стратт по холодным серым коридорам тюрьмы.
— Черт, какая муха вас укусила? — изумился я.
— Терпеть не могу маленьких диктаторов в их маленьких королевствах. Прямо бесят меня! — ответила она.
— Иногда стоит проявить гибкость.
— У меня на исходе терпение, а у нашей планеты — время.
— Ну уж нет! — Я предостерегающе поднимаю вверх палец. — Вот только не надо объяснять свое ослиное упрямство тем, что вы спасаете мир!
Стратт на миг задумалась.
— Ладно, может, вы и правы.
Мы шагали по длинному переходу в самый охраняемый корпус.
— По-моему, тюрьма строгого режима — уже чересчур, — заметила она.
— Погибли семь человек, — напомнил я. — И все из-за него.
— Это была случайность.
— Это была преступная халатность! Он заслуживает то, что получил!
Охранники завернули за угол. Мы за ними. Нас словно водили по лабиринту.
— Зачем вы меня сюда притащили?
— Ради науки.
— Как всегда, — вздохнул я. — Не нравится мне здесь.
— Приму к сведению.
Мы зашли в промозглую камеру. Там был лишь металлический стол, за которым сидел заключенный в ярко-оранжевом комбинезоне. Лысеющий мужчина лет пятидесяти, прикованный наручниками к столешнице, совершенно не производил впечатления опасного преступника.
Мы со Стратт уселись напротив заключенного, и охранники закрыли за нами дверь. Мужчина глядел на нас, слегка наклонив голову. Видимо, ждал, пока мы заговорим.
— Доктор Роберт Ределл, — начала Стратт.
— Можно просто Боб, — попросил он.
— Я буду называть вас доктор Ределл. — Стратт вынула из портфеля папку и пролистала. — Сейчас вы отбываете пожизненное заключение за семикратное непредумышленное убийство.
— Да. Таково их оправдание, почему я здесь, — произнес заключенный.
Я возмутился:
— На вашей установке погибли семь человек. Из-за вашей халатности! По-моему, отличное «оправдание», почему вы здесь.
Ределл покачал головой.
— Семь человек погибли из-за того, что в блоке управления нарушили протокол и включили первичный насос, хотя в башне с отражателями еще находились рабочие. Произошел чудовищный несчастный случай, но это именно несчастный случай.
— Тогда просветите нас, — попросил я. — Если смерти на вашей солнечной электростанции случились не по вашей вине, то почему вы здесь?
— Потому, что в правительстве думают, будто я присвоил миллионы долларов.
— С чего бы им так думать?
— С того, что я присвоил миллионы долларов. — Ределл подвигал закованными в наручники руками, пытаясь найти более удобное положение. — Но это не имеет ни малейшего отношения к смертям! Ни малейшего!
— Расскажите о своем проекте энергии черных панелей, — попросила Стратт.
— Черные панели? — Он отпрянул. — Но это лишь идея. Я отправил проект по электронной почте анонимно.
— Вы и правда считаете, что письмо, отправленное из тюремной компьютерной лаборатории, анонимно? — закатила глаза Стратт.
Ределл потупил глаза.
— Я не компьютерщик, а инженер.
— Я хочу услышать подробнее о черных панелях, — напомнила Стратт. — И если мне понравится то, что я услышу, вам могут уменьшить срок. Говорите.
Ределл встрепенулся.
— Ну… как бы… хорошо. Что вам известно о гелиотермальной энергетике?
Стратт посмотрела на меня.
— Это когда у вас куча зеркал, повернутых так, что они направляют отраженный солнечный свет на верхушку башни, где расположен котел. Если с помощью нескольких сотен квадратных метров зеркальной поверхности сконцентрировать солнечный свет в одной точке, можно нагреть воду, довести ее до кипения, и пар запустит вращение турбины, — пояснил я. — Не вижу ничего нового. Полностью функциональная гелиотермальная электростанция уже есть в Испании. Хотите узнать больше, поговорите с ними, — добавил я, глядя на Стратт.
Она прервала меня взмахом руки и обратилась к Ределлу:
— Так вот, что вы строили в Новой Зеландии?
— Видите ли, Новая Зеландия финансировала мой проект. Но идея заключалась в том, чтобы обеспечить энергией Африку.
— Какой прок Новой Зеландии выкладывать столько денег ради Африки? — поинтересовался я.
— Потому, что мы добрые, — улыбнулся Ределл.
— Ого! — изумился я. — Не спорю, новозеландцы — прекрасный народ, однако…
— Собственником станции должна была стать новозеландская компания. Она бы и продавала энергию.
— Вот оно что!
Он подался вперед.
— Африке нужно развивать инфраструктуру. А для этого необходима энергия. У них девять миллионов квадратных километров неиспользуемой земли, которая получает чуть ли не самое большое количество солнечного света на планете. Пустыня Сахара давно дожидается, пока кто-нибудь не возьмет то, что она готова дать. Нам оставалось лишь построить эти чертовы электростанции!
Ределл откинулся на спинку стула и продолжил:
— Но на каждом шагу местные власти хотели кусочек пирога. Подкуп, взятки, откаты и так далее. Думаете, я много присвоил? Черт, да это крупица по сравнению с тем, сколько мне приходилось тратить на взятки, только чтобы построить гелиотермальную электростанцию посреди гребаной пустыни!
— А потом? — спросила Стратт.
Он опустил глаза.
— Мы построили опытную станцию. Один квадратный километр зеркал. И все направлены на металлический котел с водой на верху башни. Вода закипает, турбина начинает вращаться. Полагаю, с процессом вы знакомы. У меня была специальная бригада, которая проверяла, не подтекает ли котел. Когда на башне люди, зеркала нужно отворачивать в сторону. Но какому-то умнику в блоке управления взбрело в голову, будто пора начинать испытание, и они запустили всю систему целиком.
Семь человек. — Ределл тяжко вздохнул. — Все погибли мгновенно. По крайней мере, они не мучились… особенно. Кому-то пришлось ответить за трагедию. Жертвы были новозеландцами, как и я. И вот правительство сделало крайним меня. Судебный процесс напоминал фарс.
— А присвоение денег? — вставил я.
— Да, — кивнул он. — На суде всплыло и это. Но я бы отделался пустяками, если бы испытание электростанции прошло успешно. Я не виноват. Да, деньги я украл, не отрицаю. Но людей убил не я. Ни по халатности, ни как-либо еще.
— Где вы находились, когда случилось несчастье? — поинтересовалась Стратт.
Ределл молчал.
— Где вы находились? — повторила она.
— Я был в Монако, в отпуске.
— Вы провели там три месяца, спуская награбленные деньги.
— У меня… зависимость от азартных игр. Признаю, — грустно произнес Ределл. — Я и деньги-то присвоил, прежде всего пытаясь покрыть долги. Я страдаю игроманией.
— А если вместо трехмесячного загула вы бы остались на рабочем месте? И следили бы за всем в день, когда произошел несчастный случай? Может, трагедии удалось бы избежать?
Выражение лица Ределла было красноречивее любых слов.
— Ладно. Стадию объяснений и вранья мы проехали, — подытожила Стратт. — Теперь вы не сможете прикидываться невинной жертвой, превращенной в козла отпущения. И вам это ясно. Итак, ближе к делу. Расскажите о черных панелях.
— Хорошо. — Ределл взял себя в руки. — Я всю жизнь занимался энергетикой, и поэтому астрофаги, естественно, представляют для меня большой интерес. Аккумулятор такой емкости — боже, если бы не их воздействие на Солнце, это была бы величайшая наша удача в истории!
Он расправил плечи, оживляясь.
— Атомные, угольные, геотермальные электростанции… в конце концов, они делают одно и то же: используют тепло, чтобы вскипятить воду, и с помощью пара вращают турбину. Но с астрофагами нам этот хлам уже не нужен. Они превращают тепло напрямую в запас энергии. И большое приращение теплоты не требуется. Достаточно любой температуры, выше 96,415 градуса.
— Мы в курсе, — кивнул я. — Вот уже несколько месяцев я культивирую астрофагов с помощью атомной энергии.
— Ну и сколько вы получили? Пару граммов? Мой замысел даст вам по тысяче кило в день! Через несколько дней у вас будет столько, сколько требуется для миссии «Аве Мария». Больше времени уйдет на постройку самого корабля.
— А вот с этого места поподробнее, — не выдержал я. (Стратт мне, конечно, ни слова не сказала о том, что же такое «черные панели»!)
— Нужен квадратный лист металлической фольги, — заговорил Ределл. — Сойдет любой металл. Анодировать до тех пор, пока не почернеет. Не красить — именно анодировать. С обеих сторон покрыть прозрачным стеклом, оставив зазор между фольгой и стеклом в один сантиметр. Края герметично заделать кирпичом, пеной или любым другим хорошим изоляционным материалом. Конструкцию выставить на солнечный свет.
— И что это даст?
— Черная фольга поглотит много солнечного света и нагреется. А стекло будет препятствовать контакту с окружающим воздухом. Поскольку тепло будет теряться только через стекло, процесс пойдет медленно. И фольга достигнет равновесной температуры гораздо выше ста градусов Цельсия.
— И эта температура позволит обогатить астрофагов, — кивнул я.
— Именно.
— Но процесс дико медленный, — поморщился я. — Если у вас конструкция площадью в один квадратный метр и вдобавок идеальные погодные условия… допустим, можно получить тысячу ватт на квадратный метр солнечной энергии…
— То есть около половины микрограмма в день. Плюс-минус.
— Капля в море по сравнению с обещанными тысячами кило в день.
— Все зависит от того, сколько у вас в наличии квадратных метров, — хитро улыбнулся Ределл.
— Чтобы получить тысячу килограмм в день, нужно два триллиона квадратных метров.
— Площадь Сахары девять триллионов квадратных метров.
У меня отвисла челюсть.
— А теперь помедленнее, — вмешалась Стратт. — Объясните.
— Доктор Ределл предлагает заполнить часть Сахары черными панелями. Примерно… четверть всей пустыни! — ответил я.
— Это могло бы стать величайшим творением человеческих рук за всю нашу историю! — возбужденно проговорил он. — Конструкция будет отлично видна из космоса!
— А еще она разрушит экологию Африки и, возможно, Европы! — возмутился я.
— Незначительно по сравнению с надвигающимся ледниковым периодом.
— Доктор Грейс, это сработает? — спросила Стратт.
— На мой взгляд… — я беспокойно задвигался на стуле, — проект разумный. Но не знаю, удастся ли воплотить его в жизнь. Это же не дорогу или здание построить. Речь идет о сборке буквально триллионов панелей.
— Поэтому я и спроектировал панели из фольги, стекла и керамики. Все перечисленные материалы имеются на Земле в избытке! — убеждал Ределл.
— Минуточку, а как вы собираетесь культивировать астрофагов? Черные панели, конечно, обогатят частицы, подготовив их к размножению. Но перед фазой размножения следует проделать с астрофагами ряд манипуляций.
— Да знаю я, — ухмыльнулся Ределл. — У нас там будет статический магнит, и он создаст частицам магнитное поле, на которое они станут ориентироваться. Это запустит фазу миграции. На одном из двух стекол сделаем небольшой инфракрасный фильтр, и он будет пропускать только волны, соответствующие инфракрасной сигнатуре углекислого газа. И астрофаги направятся туда для размножения. А затем, после деления клеток, устремятся к стеклу, потому что это направление солнечного света. Где-нибудь сбоку панели мы просверлим крохотное отверстие для вентиляции. Остудиться панель не успеет, зато смогут постоянно восполняться запасы углекислого газа, поглощаемого астрофагами во время размножения.
Я уже открыл рот, готовясь возразить, но не нашел ни единого просчета. Доктор Ределл продумал свой план от и до.
— Итак? — спросила Стратт.
— Как система культивирования это ужас, — заявил я. — Гораздо менее эффективная и низкоурожайная по сравнению с моей установкой, работающей от реактора авианосца. Однако в системе доктора Ределла главное не эффективность, а масштабы применения.
— Так и есть, — кивнул тот и повернулся к Стратт. — Слышал, по уровню могущества на всем земном шаре вы теперь, как сам Господь Бог.
— Ну, это преувеличение, — заскромничала Стратт.
— Честно говоря, не самое большое, — вступил я.
— Сможете распорядиться, чтобы в Китае наладили массовое производство черных панелей? И не только там, но и во всех промышленно развитых странах? — спросил Ределл. — Иначе мы не получим нужное количество панелей.
Стратт закусила губу и призадумалась на мгновение.
— Да, — вскоре ответила она.
— И уймите, пожалуйста, чертовых взяточников из североафриканского правительства!
— Здесь проблем не возникнет, — уверила Стратт. — Все панели потом достанутся местным властям. Африка станет снабжать энергией предприятия во всем мире.
— Ну вот, другое дело! — расплылся в улыбке Ределл. — Спасем мир, а заодно навсегда вытащим Африку из бедности. Понятное дело, это пока теория. Мне нужно довести до ума конструкцию черной панели и убедиться, что ее можно запускать в массовое производство. Но тогда я должен быть в лаборатории, а не в тюрьме.
Стратт задумалась.
— Добро. Вы в команде, — бросила она, вставая из-за стола.
Ределл победно вскинул кулак вверх.
* * *
Я просыпаюсь на своем матрасе, примотанном к перегородке. В первую ночь я здорово намучился с клейкой лентой. Зато потом, когда выяснилось, что эпоксидный клей отлично работает с ксенонитом, мне удалось закрепить пару опорных точек и навесить матрас как следует.
Теперь я сплю в туннеле каждую ночь. Так просит Рокки. Эридианец засыпает в туннеле примерно раз в восемьдесят шесть часов и просит, чтобы я за ним присматривал. Пока что Рокки впадал в сон лишь трижды, поэтому мои сведения о периоде его бодрствования еще довольно скудны. Хотя примерный график вырисовывается.
Я потягиваюсь и зеваю.
— Доброе утро! — здоровается Рокки.
Вокруг темно, хоть глаз выколи. Включаю над спальным местом лампочку. Рокки устроил со своей стороны перегородки целую мастерскую. Он все время что-то чинит или усовершенствует. Складывается впечатление, будто эридианский корабль постоянно нуждается в ремонте. К примеру, сейчас Рокки одной парой рук держит продолговатое металлическое устройство, другой тычет внутрь острыми, как иголки, инструментами. А пятой рукой держится за перекладину на стене туннеля.
— Доброе, — киваю я. — Я собираюсь поесть. Скоро приду.
— Поесть. — Рокки рассеянно машет мне рукой.
Плыву вниз в спальный отсек, дабы проделать утренний ритуал. Съедаю приготовленный на завтрак паек (яичница-болтунья со свиной сарделькой) и гидропак с горячим кофе.
Последний раз я мылся несколько дней назад, и от тела начал исходить неприятный запах. Значит, пора освежиться. Обтираюсь губкой в помывочной кабине и беру чистый комбинезон. Несмотря на супертехнологии вокруг, оборудования для стирки вещей я так и не нашел. Тогда я изобрел собственный способ: замачиваю одежду в воде, а потом на некоторое время кладу в лабораторную морозилку. Уничтожаются все бактерии и, в частности, те, что вызывают запах пота. Вещи получаются свежие, но не стираные.
Натягиваю комбинезон. Я решил, что время пришло. Мы с Рокки целую неделю оттачивали языковые навыки и теперь готовы к настоящему общению. Я уже понимаю почти треть того, что он говорит, без подглядывания в словарь.
Плыву обратно в туннель, допивая кофе. Думаю, мы, наконец-то, освоили слова, необходимые для этого разговора. Итак, начнем!
Я прочищаю горло.
— Рокки, я здесь потому, что наше Солнце болеет из-за астрофагов, а Тау Кита — нет. Ты здесь по той же причине?
Эридианец откладывает устройство, убирает инструменты в поясную сумку и, хватаясь за перекладины, пробирается к разделяющей нас стенке. Хорошо. Он догадался, что предстоит серьезный разговор.
— Да. Не понимаю, почему Тау Кита не болеет, а Эридана болеет. Если астрофаги не покинут Эридана, мой народ погибнет.
— И мой тоже! — восклицаю я. — Тоже-тоже-тоже! Если астрофаги продолжат заражать Солнце, все люди погибнут!
— Хорошо. То же самое. Ты и я спасем Эридана и Солнце.
— Да-да-да!
— Почему остальные на твоем корабле умерли, вопрос? — спрашивает Рокки.
Ох, он хочет поговорить об этом? Я потираю затылок.
— Мы… мы спали всю дорогу сюда. Это не обычный сон. А особый. Опасный сон, но без него нельзя. Мои товарищи по экипажу погибли, а я выжил. Случайное везение.
— Плохо, — сочувствует он.
— Плохо. А почему погибли остальные эридианцы?
— Не знаю. Всем стало плохо. А потом они умерли, — голос Рокки дрожит. — Я не заболел. Не знаю, почему.
— Плохо, — вздыхаю я. — А что за болезнь?
Рокки отвечает не сразу.
— Нужно слово. Крошечный организм. Вроде астрофага. Тело эридианцев сделано из многих-многих таких организмов.
— Клетка, — подсказываю я. — Мое тело тоже состоит из клеток.
Рокки произносит слово «клетка» по-эридиански, и я добавляю очередные ноты в мой вечно растущий разговорник.
— Клетка, — продолжает он. — У моей команды начались проблемы с клетками. Многие-многие клетки погибли. Не инфекция. Не травма. Без причины. Но не у меня. У меня вообще ничего. Почему, вопрос? Я не знаю.
У заболевших эридианцев погибли все клетки? Звучит жутко. И напоминает лучевую болезнь. Как же я объясню это Рокки? Может, и не придется. Ведь, если эридианцы — опытные космические путешественники, тогда понятие радиации им знакомо. Мы с Рокки еще не договаривались о слове «радиация», значит, пора заполнить очередной пробел.
— Нужно слово: быстродвижущиеся атомы водорода. Очень-очень быстро.
— Горячий газ.
— Нет. Еще быстрее. Очень-очень-очень быстро.
Рокки растерянно качает туловищем.
Тогда я пробую зайти по-другому.
— В космосе есть атомы водорода, которые движутся очень-очень-очень быстро. Почти со скоростью света. Они были созданы звездами очень-очень-очень давно.
— Нет. В космосе ничего нет. Космос пустой.
— Но это не так! В космосе есть атомы водорода. Очень-очень быстрые атомы.
— Понятно.
— Ты не знал?!
— Нет.
Я изумленно таращусь на Рокки. Как могла цивилизация освоить космические полеты, но не узнать о радиации?!
* * *
— Доктор Грейс.
— Доктор Локкен, — поздоровался я.
Мы уселись за стальной столик друг против друга. Помещение было тесное, но по меркам авианосца просто огромное. Я не совсем понимал, для чего изначально предназначалась эта каюта, да и на табличке с названием стояли китайские иероглифы. Может, штурман изучал здесь карты?
— Спасибо, что уделили мне время, — поблагодарила Локкен.
— Без проблем.
Мы старались избегать друг друга. Наши взаимоотношения эволюционировали от «взаимной антипатии» до «сильной взаимной антипатии». Я был виноват в конфликте не меньше ее. Просто наше общение не задалось с самого начала, несколько месяцев тому назад в Женеве, и мы до сих пор так и не поладили.
— Я, конечно, не вижу в этом необходимости.
— Я тоже, — кивнул я. — Но Стратт настаивает, чтобы вы согласовали вопрос со мной. И вот мы здесь.
— У меня возникла идея. Но я хочу узнать ваше мнение. — Она положила на стол папку. — На следующей неделе CERN опубликует этот предварительный проект. Я там всех знаю, и мне дали ознакомиться с документом до выхода в печать.
— Хорошо, и о чем он? — спросил я, открывая папку.
— Наконец, удалось выяснить, как астрофаги накапливают энергию.
— Да ладно! — Я чуть не поперхнулся. — Серьезно?
— Да, и, честно говоря, это удивительно! — Локкен указала на таблицу на первом листе. — Если коротко, все дело в нейтрино.
— Нейтрино? — Я тряхнул головой. — Как же, черт возьми…
— Знаю, звучит нелогично. Но каждый раз, когда погибает астрофаг, происходит нейтринная вспышка. Ученые даже отвезли несколько астрофагов в нейтринную обсерваторию IceCube и прокололи их в основной скважине с детекторами. И тут же последовал мощный выброс нейтрино. Только живые астрофаги хранят в себе нейтрино, причем их там невероятно много.
— Но как он образовывает нейтрино?
Локкен пролистала несколько страниц и указала на другую таблицу.
— В этом вы разбираетесь больше меня, но микробиологи уже подтвердили, что в астрофагах полно ионов свободного водорода — чистые протоны без электрона — которые мечутся внутри клеточной мембраны.
— Да, помнится, я читал об открытии, сделанном группой российских ученых.
Она кивнула.
— По мнению специалистов CERN, хотя они и не понимают, как именно это происходит, когда протоны, движущиеся на достаточно больших скоростях, сталкиваются, их кинетическая энергия преобразуется в два нейтрино с противоположными векторами импульса.
Я откинулся на спинку стула.
— Очень странно, — недоуменно произнес я. — Масса не образуется вот так запросто.
— Не всегда, — возразила Локкен. — Иногда гамма-лучи, проходя близко к ядру атома, спонтанно превращаются в электрон и позитрон. Это называется «образование пары». Это известный феномен. Однако мы никогда не слышали, чтобы подобным образом появлялись нейтрино.
— Вообще, похоже на правду. Честно говоря, я не особо погружался в ядерную физику. И даже не знал об образовании пар.
— О, прелюбопытная штука!
— Верю.
— Ладно, не буду грузить вас сложными подробностями: например, существует несколько видов нейтрино. А еще они могут осциллировать, то есть перерождаться, друг в друга. В сухом остатке мы имеем следующее: нейтрино представляет собой крайне малую частицу с массой порядка одной двадцатимиллиардной массы протона.
— Минуууточку! — встрепенулся я. — Мы знаем, что температура астрофагов всегда 96,415 градуса Цельсия. А температура — это скорость частиц внутри. Следовательно, можно вычислить…
— Вычислить скорость частиц внутри, — подхватила она. — Да. Нам известна средняя скорость протонов. И их масса. А значит, и их кинетическая энергия. Я догадываюсь, куда вы клоните, и отвечу: «Да!» Они находятся в равновесии.
— Ух ты! — Я хлопнул себя по лбу. — Поразительно!
— Да!
Вот и ответ на давно мучивший всех вопрос: почему у астрофагов именно такая критическая температура? Не выше и не ниже? Астрофаги производят пары нейтрино, сталкивая между собой протоны. Чтобы запустилась реакция, протоны должны сталкиваться с большей кинетической энергией, чем энергия массы двух нейтрино. Если выстроить расчеты в обратном порядке, отталкиваясь от массы нейтрино, можно узнать, с какой скоростью должны сталкиваться протоны. А когда вы найдете скорость частиц в объекте, станет известна его температура. Для получения достаточной кинетической энергии, необходимой для образования нейтрино, температура протонов должна составлять до 96,415 градуса Цельсия.
— Ничего себе! — воскликнул я. — Получается, любое превышение температуры больше критической заставит протоны сталкиваться сильнее!
— Да. Они образуют нейтрино, и при этом еще остается неизрасходованная энергия. Далее врезаются в новые протоны и так далее. Любая тепловая энергия, увеличивающая критическую температуру, быстро превращается в нейтрино. А если температура оказывается ниже критической, протоны замедляются, и производство нейтрино замирает. В итоге: разогреть астрофаг больше 96,415 градуса не выйдет. По крайней мере, ненадолго. А если он остывает, то использует запасы энергии для восстановления температуры — точно, как все теплокровные организмы.
Локкен дала мне время переварить услышанное. Ученые из CERN совершили настоящий прорыв. Однако пара моментов все же требовали уточнения.
— Хорошо. Получается, астрофаг создает нейтрино, — проговорил я. — А как он превращает их обратно в энергию?
— Тут все просто, — ответила она. — Нейтрино — это так называемые майорановские частицы. Для них частица тождественна античастице. В принципе, каждый раз, когда сталкиваются два нейтрино, происходит взаимодействие материи и антиматерии. Они аннигилируют друг с другом и становятся протонами. Точнее, двумя протонами с одинаковой длиной волны и противоположно направленных. А поскольку длина волны протона основана на энергии, в нем содержащейся…
— Длина волны Петровой! — заорал я.
— Именно, — кивнула Локкен. — Энергия массы нейтрино точно совпадает с энергией, обнаруженной в одном протоне излучения Петровой. Это по-настоящему сенсационный документ.
— Невероятно! — Я подпер подбородок руками. — Нет слов. Полагаю, остается единственный нерешенный вопрос: как астрофаги удерживают нейтрино внутри?
— Мы не знаем. Потоки нейтрино постоянно пронзают нашу планету насквозь, не задевая ни единого атома — настолько они малы. Тут дело скорее в длине волны квантовой частицы и в вероятности столкновения. Отмечу главное: нейтрино известны тем, что практически не вступают во взаимодействия. Однако по неизвестной причине астрофаги обладают так называемой «суперсеткой». Ибо ничто не способно просочиться сквозь нее посредством квантового туннелирования. Это противоречит всем законам физики элементарных частиц, которые, как нам казалось, мы знали, но феномен был доказан неоднократно.
— Ясно. — Я задумчиво постукивал пальцем по столу. — Он поглощает световые волны любой длины, даже те, которые слишком велики, чтобы с ним взаимодействовать.
— Да. И, как выяснилось, он сталкивается с любой оказавшейся поблизости материей, вне зависимости от того, сколь малы шансы столкновения. В любом случае, пока астрофаг жив, он демонстрирует свойства своей суперсетки. Что плавно подводит нас к вопросу, который я и хотела обсудить.
— Ого, так это еще не все?
— Не совсем. — Локкен извлекла из портфеля чертеж «Аве Марии». — Вот для чего вы мне понадобились. Я сейчас работаю над радиационной защитой корабля.
— Конечно! — обрадовался я. — Астрофаги все заблокируют!
— Возможно, — уклончиво ответила она. — Однако для уверенности я должна понимать, как действует космическая радиация. В целом картина мне известна, но я не знаю деталей. Пожалуйста, просветите меня.
— Итак, существует два типа космической радиации, — заговорил я, сложив руки на груди. — Высокоэнергетические частицы, излучаемые Солнцем, и ГКЛ, которые практически повсюду.
— Начнем с солнечных частиц, — попросила Локкен.
— Давайте. Солнечные частицы представляют собой лишь атомы водорода, испускаемые Солнцем. Иногда из-за магнитных бурь Солнце выбрасывает их целым потоком. В остальное время оно ведет себя довольно тихо. А с недавних пор поразившие Солнце астрофаги отбирают у него так много энергии, что магнитные бури стали редкостью.
— Ужасно, — заметила она.
— Да уж. А вы слышали, что глобальное потепление практически сошло на нет?
— Человеческая беспечность в отношении окружающей среды случайно подарила нам дополнительный месяц благодаря перегреву планеты, — грустно улыбнулась Локкен.
— Нам удалось выйти сухими из воды.
— Не слышала такой пословицы, — рассмеялась она. — У нас в Норвегии нет подобного выражения.
— Теперь есть, — улыбнулся я.
Локкен опустила глаза, уставившись на чертеж корабля (как мне показалось, несколько быстрее, чем того требовала ситуация).
— С какой скоростью перемещаются эти солнечные частицы? — наконец, спросила она.
— Примерно четыреста километров в секунду.
— Хорошо. Тогда их можно не брать в расчет. — Локкен сделала пометку на листке бумаги. — За восемь часов «Аве Мария» разгонится до большей скорости. Они не угонятся за кораблем и, тем более, не причинят вреда.
Я восхищенно присвистнул.
— Какой грандиозный проект! Просто не верится! Надо же… астрофаги были бы настоящим сокровищем, если бы не убивали Солнце.
— Согласна. А теперь поведайте мне о ГКЛ.
— Тут все сложнее, — проговорил я. — Аббревиатура ГКЛ означает…
— Галактические космические лучи, — договорила за меня Локкен. — Но они вовсе не космические лучи, верно?
— Верно. Это всего лишь ионы водорода — протоны. Однако движутся они гораздо быстрее. С околосветовой скоростью.
— А почему же их называют космическими лучами, раз они даже не являются электромагнитным излучением?
— Раньше считалось, что являются. И название закрепилось.
— Они исходят из какого-то единого источника?
— Нет, ГКЛ направлены во все стороны. Их испускают сверхновые звезды, которые взрываются по всей Галактике. Можно сказать, сквозь нас постоянно проходят разнонаправленные потоки ГКЛ. И обычно они представляют огромную проблему для космических полетов. Но теперь уже нет!
Я склонился над чертежом корабля в поперечном сечении. Между двумя слоями обшивки имелся зазор в один миллиметр.
— Собираетесь поместить туда астрофагов?
— Планируем.
Я задумчиво разглядывал чертеж.
— Хотите заполнить корпус топливом? А это не опасно?
— Только, если частицы «увидят» свет в диапазоне СО2. А если им его не показывать, ничего не случится. Астрофаги будут в темноте, между двумя слоями обшивки. Дмитрий хочет сделать из астрофагов и маловязкого масла топливную суспензию, которую проще доставлять к двигателям. Думаю залить эту штуку вдоль всего корпуса.
— Идея хорошая, — проговорил я, обхватив пальцами подбородок. — Правда, астрофаги могут погибнуть от физической травмы. Например, если проткнуть их наноиглой.
— Знаю. И уже попросила специалистов из CERN в качестве любезности провести для меня пару неофициальных экспериментов.
— Ничего себе! А что, CERN выполняет любые ваши просьбы? Вы прямо как заместитель Стратт!
— Всего лишь старые друзья и знакомые, — со смехом пояснила Локкен. — Они выяснили, что даже частицы, движущиеся с околосветовой скоростью, не могут миновать астрофагов. Но, судя по всему, не убивают их.
— И в этом есть логика, — заговорил я. — В ходе эволюции астрофаги научились жить на поверхности звезд. А значит, привыкли к постоянной бомбардировке потоками энергии и быстродвижущихся частиц.
Локкен указала на увеличенную схему каналов с астрофагами.
— Радиоактивное излучение будет надежно заблокировано. Главное, сделать достаточно плотный слой астрофаговой суспензии — тогда путь каждой частице преградит клетка астрофага. Одного миллиметра более чем достаточно. К тому же мы не добавим ненужную массу. Ведь изоляционным слоем послужит топливо. И если вдруг экипажу понадобится еще немного астрофагов, что ж, это станет дополнительным запасом.
— Хмм… «запас», который мог бы питать энергией весь Нью-Йорк двадцать тысяч лет.
— Вы это сейчас в уме подсчитали? — Она ошарашенно посмотрела на меня.
— Да, правда, кое-что я для себя упростил. Поскольку мы имеем дело с такими колоссальными объемами энергии, я взял за условную единицу годовой расход энергии Нью-Йорком, что примерно соответствует половине грамма астрофагов.
— А нам нужно два миллиона килограмм! — Локкен взволнованно потерла виски. — И если мы хоть где-то допустим ошибку…
— Тогда, не дожидаясь астрофагов, мы погубим человечество сами, — закончил фразу я. — Да. Я часто об этом думаю.
— И каков ваш вывод? Это самоубийство или реальный шанс?
— Это гениальная идея.
Локкен улыбнулась и смущенно отвела глаза.
