Глава 12
Тук-тук-тук!
Звук едва проникает в мое сознание. Он где-то далеко.
Тук-тук-тук!
Я прихожу в себя после забытья без сновидений.
— Ч-что?
Тук-тук-тук!
— Завтрак! — бормочу я.
Механические руки устремляются к специальному отделению и вынимают оттуда упаковку еды. Здесь каждый день начинается, будто рождественское утро. Открываю крышку, и по всему отсеку распространяется ароматный пар. Внутри мой завтрак — буррито.
— Спасибо, — киваю я. — А кофе?
— Готовится.
Я надкусываю буррито. Вкусно. Кормят тут неплохо. Те, кто отправлял нас в полет, наверное, рассудили так: раз уж ребята обречены на верную смерть, пусть хоть питаются нормально.
— Кофе, — объявляет компьютер, и манипулятор протягивает мне гидропак — мягкий пакетик с торчащей трубочкой. Примерно, как детский сок, только для взрослых. Невесомость вносит свои коррективы.
Выпустив из рук буррито — пусть пока плавает рядом — делаю глоток кофе. Конечно, он приготовлен, как надо. С идеальным количеством сливок и сахара. Вкусовые предпочтения очень индивидуальны, и они очень сильно разнятся в зависимости от человека к человеку.
Тук-тук-тук!
Да что это, наконец? Кидаю взгляд на экран, примотанный к койке. Рокки уже в туннеле и стучит по перегородке.
— Компьютер, сколько я спал?
— Пациент был без сознания десять часов и семнадцать минут.
— Вот черт!
Выбравшись из своего «кокона», я взвиваюсь в командный отсек. Прямо с кофе и буррито, потому что умираю с голоду.
— Прости! Прости! — восклицаю я, врываясь в туннель.
При виде меня Рокки стучит по разделяющей нас стенке еще громче. Указывает на символы, которые я собрал из деревянных шпателей, а затем на свои часы. И, наконец, складывает одну из рук в кулак.
— Виноват! — Я складываю обе ладони в молитвенном жесте.
А что еще остается сделать? Межпланетного жеста, обозначающего мольбу, пока не изобрели. Не уверен, понял ли меня Рокки, но кулак разжал.
Наверное, это было мягкое предостережение. Рокки мог бы показать все пять кулаков, но ограничился лишь одним. В любом случае, я задержался на целых два часа. И парень, естественно, расстроен. Надеюсь, то, что я ему сейчас покажу, сгладит мою оплошность.
Я поднимаю вверх палец. Рокки копирует мой жест. Я хватаю два соединенных ноутбука и, запустив анализатор формы волны на одном и Excel на другом, плотно прикрепляю к перегородке с помощью клейкой ленты. Затем убираю шпатели со стены. Вот с них-то мы и начнем.
Я беру первый символ — «I» — и указываю на него.
— Один, — произношу я. — Один.
Я указываю на свой рот и снова на эридианскую цифру.
— Один.
А затем указываю на Рокки.
Он тычет пальцем в сторону символа «I» и издает звук:
— ♪.
Я приостанавливаю анализатор и отматываю на несколько секунд назад. Слово, обозначающее для Рокки «один», — это две одновременно звучащие ноты. Там еще масса обертонов и резонансов, но основные частотные пики явно указывают на две ноты. Печатаю «один» на втором ноутбуке, где открыт файл Excel, и указываю соответствующие частоты.
Показываю символ «V» и произношу:
— Два.
— ♪, — отвечает Рокки.
Еще одно слово из одного слога. Самые древние слова, как правило, короткие. Новое слово оказывается аккордом, состоящим из четырех разных нот. Я вписываю в файл слово «два» и соответствующие ему частоты.
Рокки заметно оживляется. По-моему, эридианец разгадал мою задумку, и это привело его в восторг. Я показываю символ «λ», но не успеваю произнести и слова, как Рокки выдает:
— ♫♪!
Отлично! Наше первое слово из двух слогов. Я немного прокручиваю данные вперед-назад, дабы правильно зафиксировать аккорды. В первом слоге только две ноты, а во втором целых пять! Рокки может одновременно взять как минимум пять нот! Видимо, у него несколько комплектов голосовых связок или что-нибудь в этом роде. Вообще-то, у Рокки пять рук и пять кистей. Так почему бы ему не иметь пять комплектов голосовых связок?
Правда, рта я у него нигде не замечаю. Ноты вылетают откуда-то изнутри эридианца. Когда я впервые услышал голос Рокки, эти звуки напомнили мне песнь кита. Возможно, мое сравнение точнее, чем я думал. Ведь киты издают такие звуки, потому что гоняют воздух туда-сюда между гортанью и легкими, не выдыхая его. А вдруг Рокки делает так же?
Тук-тук-тук-тук!
— Что? — Я недоуменно смотрю на эридианца.
Рокки показывает на символ «λ», который я по-прежнему держу в руке, а потом на меня. И снова — на символ и на меня. Эридианец почти в исступлении.
— Ах да! Прости, пожалуйста, — спохватываюсь я и, повернув цифру правильно, говорю: — Три.
Рокки трясет ладонями. Я отвечаю ему тем же. Ха. Раз уж мы завели разговор… Я замираю на пару мгновений, как бы обозначая паузу в беседе. А потом снова трясу ладонями и произношу:
— Да!
Повторяю жест и снова говорю:
— Да!
Рокки делает то же движение и поет:
— ♫♪!
Я записываю частоты и фиксирую их значение в файле.
— Прекрасно! Теперь в нашем словарике появилось слово «да», — улыбаюсь я.
Тук-тук-тук!
Я гляжу на Рокки.
Убедившись, что завладел моим вниманием, он снова трясет ладонями и повторяет ту же трель:
— ♫♪!
— Да, — киваю я. — Мы это уже проходили.
Тогда Рокки на мгновение поднимает палец. А потом складывает два кулака и прижимает друг к другу.
— ♪♪.
Ничего не понимаю. Но в следующий миг меня осеняет. Я учитель. И если я объяснил ученику слово «да», то каким должно быть следующее слово?
— Ты показываешь «нет»!
По крайней мере, очень надеюсь, что я прав.
Я складываю руки в кулаки и прижимаю друг к другу.
— Нет.
— ♫♪, — отвечает Рокки.
Сверяюсь со словарем. Он только что произнес слово «да».
Так, стоп! То есть новое слово не означает «нет»? Это второй вариант слова «да»? Я запутался.
— Нет? — уточняю я.
— Нет, — подтверждает Рокки по-эридиански.
— Значит, «да»?
— Нет, да.
— Да?
— Нет. Нет.
— Да? Да?
— Нет! — Рокки, явно раздраженный, показывает мне кулак.
Я уже устал от этого испорченного телефона. Поднимаю вверх палец. Эридианец разжимает кулак и повторяет за мной. Заношу в файл слово «нет» так, как я его понял. Может, я и ошибся, мы разберемся с этим позже.
Поднимаю символ «+» и говорю:
— Четыре.
Рокки показывает мне три пальца на одной руке и один на другой.
–♪♪.
Заношу результаты в файл.
* * *
За следующие несколько часов мы расширяем наш словарь до нескольких тысяч слов! Язык похож на экспоненциальную систему: чем больше слов знаешь, тем легче понимать новые. Правда, наше общение тормозится моей медленной и неуклюжей технологией распознавания эридианской речи. На одном ноутбуке я проверяю частоты звуков, которые издает Рокки, а потом ищу соответствующее значение в файле на втором. Технология не самая передовая. Так дело не пойдет.
Я отпрашиваюсь на час, чтобы написать небольшую программу. Я, конечно, не спец по компьютерам, но элементарное программирование знаю. Составляю программу, которая будет сопоставлять результаты аудиоанализатора со словами в моей таблице. Это даже не программа, а скрипт. Он совсем не эффективен, но компьютеры делают все молниеносно.
К счастью, Рокки общается с помощью музыкальных аккордов. Добиться, чтобы компьютер переводил человеческую речь в текст, очень сложно, зато научить распознавать музыкальные ноты и находить их в табличке как раз легко. Теперь на экране ноутбука выводится английский перевод того, что в данный момент говорит Рокки. Если встречается новое слово, я добавляю его в словарь, и далее компьютер распознает его как уже знакомое.
Тем временем Рокки никак не фиксирует мои слова или действия. У парня нет ни компьютера, ни письменных принадлежностей, ни микрофона — ничего. Просто он очень внимателен. И, насколько могу судить, помнит все, что я говорил. Каждое слово. Даже, если я произнес его лишь единожды несколько часов назад. Вот бы мои ученики так же слушали!
Подозреваю, память у эридианцев развита лучше, чем у людей. Вообще говоря, человеческий мозг похож на массу алгоритмов, собранную в единый кое-как функционирующий механизм. Каждое свойство было добавлено в ходе случайной мутации, которая решала некую отдельную задачу, дабы увеличить шансы нашего вида на выживание.
Иными словами, человеческий мозг — сплошной бардак. Процессы, связанные с эволюцией, всегда беспорядочны. Следовательно, эридианцы представляют собой продукт случайных мутаций. Но что бы ни сформировало мозг эридианцев таким, каков он есть сейчас, это обеспечило им так называемую «фотографическую память».
Думаю, на самом деле все гораздо сложнее. У людей целый отдел мозга отвечает за зрение, и там даже есть собственная сверхоперативная память. Может, эридианцы хорошо запоминают только звуки? В конце концов, это их ведущий канал восприятия.
Знаю, еще слишком рано, но больше ждать я не в силах. Я беру в лаборатории колбу с астрофагами и приношу в туннель.
— Астрофаги, — говорю я, показывая колбу.
Поза Рокки резко меняется. Эридианец словно весь съеживается, пальцы рук с силой вцепляются в перекладины.
— ♫♪♫, — непривычно тихо говорит он.
Смотрю в компьютер. Это слово я еще не записывал. Видимо, так Рокки называет астрофагов. Помечаю у себя в базе данных.
Указывая на колбу, добавляю:
— Астрофаги на моей звезде. Плохо.
— ♫♪♪♫ ♫♪♫♪ ♫♪♫, — отвечает Рокки.
Компьютер выводит перевод: «Астрофаг на моя звезда. Плохо-плохо-плохо».
Ага! Гипотеза подтвердилась. Эридианец прилетел сюда по той же причине, что и я. Мне столько нужно спросить! Но у нас пока недостаточно слов. Это ужасно бесит!
— ♫♫ ♫♪♪ ♪♫ ♫♪♫, — поет Рокки.
На экране ноутбука возникает перевод: «Ты прибыть из где, вопрос?»
Рокки избрал простой порядок слов в английском языке. Похоже, он быстро сообразил, что я не могу автоматически запоминать информацию, и поэтому подстраивается под мою языковую систему, но не пытается научить меня своей. Если честно, я наверняка кажусь Рокки непроходимым тупицей. Но в его речи порой мелькает эридианская грамматика: Рокки всегда заканчивает вопросительное предложение словом «вопрос».
— Не понимаю, — говорю я.
— Твоя звезда как имя, вопрос?
— Ааа! — доходит до меня. Он хочет знать, как называется моя звезда. — Солнце. Моя звезда называется Солнце.
— Понимаю. Эридианское имя твоей звезды ♫♪♫♪♪.
Я записываю новое слово. Так Рокки называет Солнце. В отличие от двух людей, пытающихся общаться, мы с Рокки даже не в состоянии произнести существительные на языке друг друга.
— Мое имя для твоей звезды — Эридана, — произношу я.
Формально мы называем ее 40 Эридана, но я решил не усложнять.
— Эридианское имя для моей звезды ♫♪♪♪♪, — сообщает Рокки.
Я добавляю в разговорник новое слово.
— Понимаю.
— Хорошо.
Мне не нужно подглядывать в компьютер, чтобы увидеть перевод. Я уже начал узнавать некоторые наиболее часто употребляемые слова вроде «ты», «я», «хорошо», «плохо» и тому подобные. Я никогда не проявлял артистических талантов, и мой музыкальный слух весьма далек от совершенства, однако, если прослушать определенный аккорд сотню раз, он неизбежно врежется в память.
Я сверяюсь с часами. Да, теперь у меня есть часы. У таймера оказалась еще и функция часов. Правда, я заметил ее не сразу. В тот момент меня интересовали другие вопросы. Мы проговорили весь день, и я порядком вымотался. Эридианцы знают, что такое сон? Самое время выяснить!
— Человеческим телам нужно спать. Спать — это вот так. — С этими словами я сворачиваюсь калачиком и прикрываю глаза, излишне театрально изображая процесс сна. И, как поистине бездарный актер, даже притворно похрапываю.
Затем снова принимаю обычное положение и, указывая на эридианские часы, говорю:
— Люди спят двадцать девять тысяч секунд.
Помимо отличной памяти, эридианцы обладают исключительными математическими способностями. По крайней мере, Рокки уж точно. Когда мы разбирались с единицами измерения, стало очевидно, что мой друг может в мгновение ока переводить их из своей системы в мою и обратно. И десятичная система счисления не вызывает у него никаких сложностей.
— Много секунд… — недоумевает эридианец. — Почему не двигаться так много секунд, вопрос… Понимать!
Рокки расслабляет свои конечности, и они повисают, как тряпочки. Потом он сворачивается, будто мертвый жук, и некоторое время не шевелится.
— Эридианцы тоже! ♪♫♫♪!
Слава богу! Не представляю, как бы я объяснял понятие «сон» тому, кто об этом и слыхом не слыхивал. Эй, я тут ненадолго впаду в бессознательное состояние, и у меня будут галлюцинации. Кстати, я провожу так треть жизни. И если некоторое время не давать мне отключаться, я сойду с ума и, в конце концов, погибну. Но вы не беспокойтесь!
Вписываю в таблицу слово «спать» и предупреждаю Рокки:
— Сейчас я собираюсь спать. Вернусь через двадцать девять тысяч секунд.
— Я наблюдать, — отвечает он.
— Ты хочешь наблюдать?
— Я наблюдать.
— Эммм…
Рокки желает посмотреть, как я сплю? В других обстоятельствах его идея меня бы напрягла, но при изучении новой формы жизни, думаю, она оправдана.
— Я не буду двигаться двадцать девять тысяч секунд, — уточняю я. — Много секунд. Я ничего не буду делать.
— Я наблюдать. Подожди!
Рокки возвращается к себе на корабль. Неужели он, наконец-то, отправился за письменными принадлежностями? Несколько минут спустя эридианец появляется с каким-то устройством в одной из рук. А в двух других тащит нечто вроде ранца.
— Я наблюдать.
— Что это? — спрашиваю я, показывая на устройство.
— ♫♪♪♫. — Рокки достает из ранца загадочный инструмент. — ♫♪♪♫ не работать. — Он пару раз тычет инструментом в устройство. — Я менять. ♫♪♪♫ работать.
Я даже не записываю новое слово. Как бы я ввел перевод? «Штуковина, которую Рокки однажды держал в руке»? Что бы это ни было, оттуда торчат провода, а в небольшую щель виден сложный механизм. Сам предмет не так уж важен. Главное, Рокки намеревается его чинить. Новое слово для нас.
— Чинить, — говорю я. — Ты чинишь.
— ♫♪♫♪, — вторит Рокки.
Я заношу в разговорник слово «чинить». Думаю, оно всплывет еще не раз. Мой друг решил посмотреть, как я сплю. Догадывается, что зрелище предстоит не особенно занимательное, но все равно не отступает. И поэтому принес сюда работу, чтобы не сидеть без дела. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось…
— Подожди! — прошу я.
Я удаляюсь к себе на борт и спускаюсь в спальный отсек. Срываю с койки матрас, простыню и одеяло. Я бы мог позаимствовать постельный комплект с любой из пустующих коек, но… там лежали тела моих погибших товарищей, поэтому я беру свой. Неловко протискиваюсь со всем скарбом в лабораторию, а оттуда в командный отсек и, наконец, в туннель.
Щедро расходуя клейкую ленту, приматываю матрас к стене. А потом завязываю углы простыни и одеяла под матрасом.
— Теперь я спать, — объявляю я.
— Спать.
Выключаю лампочки в туннеле. Для моих глаз настает полная темнота, а для Рокки, который хочет за мной наблюдать, ничего не меняется. Лучшее решение для обоих миров.
Заползаю в импровизированный кокон и с трудом сдерживаюсь, чтобы не пожелать эридианцу спокойной ночи. Ведь это породит шквал новых вопросов. Рокки периодически постукивает и что-то скоблит, колдуя над загадочным устройством, и я засыпаю под эти звуки.
* * *
Следующие несколько дней повторяется то же самое, но мы не скучаем. Я и Рокки значительно обогащаем наш обоюдный словарный запас и здорово продвигаемся в понимании грамматики. Времена, множественное число, условные конструкции… Выучить язык ох, как непросто. И все же мы потихоньку одолеваем нашу задачу.
И хоть процесс этот небыстрый, я понемногу начинаю осваивать эридианский язык. Все реже подглядываю в компьютер. Впрочем, совсем без него обходиться пока не могу. До этого еще далеко.
Каждый день в течение часа я учу эридианские слова. Я написал небольшую программу, которая случайным образом выбирает из таблицы некое слово и проигрывает ноты в виде MIDI-файла. Очередная элементарная, довольно топорная программа, зато компьютер обрабатывает данные молниеносно. Я мечтаю как можно скорее избавиться от подсказок на ноутбуке. Но пока нуждаюсь в них постоянно. Зато иногда вдруг понимаю целое предложение, не подглядывая в компьютер. Пускай крохотными шажками, но я двигаюсь вперед!
Каждую ночь я сплю в туннеле. А Рокки наблюдает. Не знаю, зачем. Мы об этом пока не говорили. У нас полно других дел. Но эридианец действительно хочет, чтобы я спал у него на виду. Даже если я собираюсь лишь ненадолго вздремнуть.
Сегодня я планирую объяснить Рокки крайне важную единицу измерения, которая никак нам не дается. В основном из-за того, что здесь нулевая гравитация.
— Мы должны обсудить понятие массы.
— Да. Килограмм.
— Верно. Что я говорил тебе про килограмм? — спрашиваю я.
Рокки достает из ранца шарик. Он небольшой, примерно как для пинг-понга.
— Я знаю массу этого шарика. Ты измеряй. И скажи, сколько килограмм в этом шарике. Тогда я пойму, что такое килограмм.
Парнишка добрался до сути дела!
— Да! Дай-ка мне шарик.
Придерживаясь за несколько поручней, свободной рукой Рокки кладет шарик в миниатюрную шлюзовую камеру. Я жду несколько минут, чтобы шарик остыл, и, наконец, беру в руки. Он гладкий, сделан из металла. Наверняка он не полый внутри.
— Как же мне его взвесить? — бормочу я.
— Двадцать шесть, — доносится голос Рокки.
— Что «двадцать шесть»?
Рокки показывает пальцем на шарик.
— Шарик двадцать шесть.
О, ну конечно! Шарик весит двадцать шесть каких-то единиц, принятых у эридианцев. Ясно. Мне остается только измерить его массу в килограммах, поделить на двадцать шесть и озвучить моему другу ответ.
— Понимаю. Масса шарика составляет двадцать шесть.
— Нет. Не так.
— Нет? — удивляюсь я.
— Не так. Шарик двадцать шесть.
— Я не понимаю.
Рокки на миг задумывается.
— Подожди! — просит он и удаляется к себе на борт.
Пока Рокки нет, я размышляю, как взвесить предмет в условиях нулевой гравитации? Естественно, масса шарика никуда не делась. Но я не могу положить его на весы. Гравитации-то нет. И перевести «Аве Марию» в режим центрифуги тоже нельзя. С носовой частью корпуса состыкован туннель.
А что, если сделать небольшую центрифугу? Подходящую по размеру для самых маленьких лабораторных весов. И вращать на постоянной скорости прямо с ними внутри. Проверить любой предмет, масса которого мне известна, а потом взвесить шарик. Тогда я смог бы вычислить массу шарика, исходя из пропорции между значениями известной и получившейся в центрифуге массы проверочного предмета.
Но тогда нужно грамотно построить центрифугу. Но как? В лаборатории в условиях невесомости заставить что-нибудь вращаться не проблема. Другое дело — как добиться постоянной скорости вращения на протяжении серии опытов?
А вот и не нужна мне постоянная скорость вращения! Надо лишь найти веревку с отметкой посередине. Вплываю внутрь «Аве Марии». Рокки простит меня за бегство. Черт, да он и так наверняка меня видит, где бы сейчас ни был на борту своего корабля.
Спускаюсь с шаром в лабораторию. Беру кусок нейлоновой нити и привязываю каждый конец к обычным пластмассовым контейнерам для сбора образцов. Теперь у меня есть нить, с обоих концов привязанная к небольшим баночкам. Я придвигаю их вплотную друг к другу и туго натягиваю нить. Помечаю ручкой самую дальнюю точку нити. Здесь точный центр устройства.
Толкаю шарик ладонью вперед-назад, пытаясь почувствовать его массу. По моим ощущениям, меньше фунта. Или менее полкило.
Оставив все это дрейфовать по лаборатории, отталкиваюсь ногами от стены и ныряю в спальню.
— Вода! — командую я компьютеру.
— Запрошена вода, — раздается в ответ.
Вскоре металлические манипуляторы вручают мне «космический» гидропак: обычная мягкая пластиковая упаковка с соломинкой, пропускающей воду, только если открыть специальный зажим. Внутри ровно 1 литр воды. Механические руки регулярно выдают мне литр воды. Спасая планету, не забудьте про водный баланс в собственном организме!
Возвращаюсь в лабораторию. Аккуратно переливаю около половины воды в емкость для образцов и закупориваю крышку. В один из контейнеров засовываю полупустой гидропак, а в другой — металлический шарик. И начинаю раскручивать свое устройство.
Массы двух предметов явно неравны. Судя по перекошенному вращению двух связанных контейнеров, тот, в котором вода, гораздо тяжелее. Хорошо. Этого я и добивался. Остановив вращение, делаю пару глотков воды и снова кручу. Перекос все еще заметен, но уже не так сильно.
Отпиваю воду, продолжаю вращать, снова отпиваю, и так до тех пор, пока моя конструкция не начинает крутиться идеально вокруг пометки в центре. Значит, масса воды стала равна массе шарика.
Извлекаю гидропак. Плотность воды мне известна: 1 килограмм на литр. Тогда надо лишь выяснить объем воды, чтобы определить ее массу, а следовательно, и массу металлического шарика. Среди расходных материалов лаборатории обнаруживаю огромный пластмассовый шприц. Он рассчитан на 100 кубических сантиметров. Засовываю шприц в соломинку и открываю зажим. Набираю 100 кубических сантиметров и сливаю в емкость для «лишней воды». И так несколько раз. Последняя порция воды едва заполняет четверть шприца.
Результат: 325 кубических сантиметров воды, вес которых составляет 325 грамм. Таким образом, шарик, который дал мне Рокки, весит тоже 325 грамм.
По возвращении в туннель, чтобы похвастаться перед Рокки своей сообразительностью, но тот грозит мне кулаком.
— Ты ушел! Плохо!
— Я измерил массу! Я провел очень хитрый опыт.
Рокки показывает нить с бусинами и произносит:
— Двадцать шесть.
Нить с бусинами очень похожа на те, что он посылал мне, когда мы беседовали об атмосферах. Да это же атом! Так Рокки пытается сказать про атомы. Я пересчитываю бусины. Их оказывается двадцать шесть. Он ведет речь о двадцать шестом элементе — одном из самых распространенных на Земле.
— Железо, — говорю я, тыча пальцем в сторону нити с бусинами. — Железо.
Рокки тоже указывает на нее и поет:
— ♫♪♪♫♫.
Я заношу в свой разговорник новое слово.
— Железо, — повторяет он, показывая на нить с бусинами.
— Железо.
— Железо, — снова говорит Рокки, показывая на шарик в моей руке.
До меня доходит не сразу. Я хлопаю себя по лбу.
— Ты плохой.
Я здорово повеселился, ставя опыт, но это была пустая трата времени. Рокки сказал все, что мне требовалось знать. Или, по крайней мере, пытался. Я знаю, какая плотность у металла, и могу вычислить объем сферы. А дальше, путем несложных вычислений, можно получить из этого массу.
Достаю штангенциркуль из ящика с инструментами, который держу в туннеле, и замеряю диаметр шарика: 4,3 сантиметра. Определив диаметр, вычисляю объем, умножаю его на плотность железа и получаю гораздо более точное значение массы: 328,25 грамма.
— Я ошибся лишь на один процент, — ворчу я.
— Ты говорить с тобой, вопрос?
— Да! Я разговариваю с собой.
— Люди странные.
— Да, — соглашаюсь я.
— Теперь я спать. — Рокки вытягивает конечности.
— Ого! — изумляюсь я.
Со времени нашего знакомства эридианец еще ни разу не ложился спать. Хорошо. Это даст мне немного времени для работы в лаборатории. Вопрос, сколько именно?
— Как долго спят эридианцы?
— Я не знать.
— Не знаешь? Но ты же эридианец! Как ты можешь не знать, сколько спят эридианцы?
— Эридианцы не знать, сколько сон. Может, мало времени. Может, много времени.
То есть они спят неизвестное количество времени. Я не слышал о правиле, будто в ходе эволюции должен выработаться регулярный режим сна. Рокки хотя бы представляет, о каком временном интервале идет речь?
— Есть ли минимальное время сна? А максимальное?
— Минимум 12 265 секунд. Максимум 42 928 секунд.
Рокки нередко называет мне до странности точные цифры там, где люди обычно оперируют приблизительными величинами. Я сообразил не сразу, но потом все-таки догадался. На самом деле Рокки тоже называет примерные, округленные цифры, просто они в его единицах измерения и в шестеричной системе счисления. Парню проще перевести эридианские величины в привычные для нас секунды в десятеричной системе счисления, чем мыслить сразу в земных секундах.
Если перевести эти значения обратно в эридианские секунды, получившиеся цифры в шестеричной системе наверняка образовали бы некое круглое число. Но я слишком ленив. С какой стати заново конвертировать данные, которые уже перевел Рокки? Не припомню, чтобы он хоть раз ошибся в арифметических расчетах.
А пока мне надо поделить озвученные эридианцем секунды дважды на 60, дабы попросту перевести одни земные величины в другие. Сон Рокки продлится от трех с половиной часов минимум до почти двенадцати часов максимум.
— Понимаю, — говорю я, направляясь к своей шлюзовой камере.
— Ты наблюдать, вопрос?
Эридианец смотрел, как сплю я, поэтому логично, что парень предлагает мне посмотреть, как спит он. Уверен, наши ученые прыгали бы до потолка, получив хоть малейшую возможность увидеть, что такое эридианский сон. А у меня, наконец-то, появится возможность провести глубокий анализ ксенонита, и я до смерти хочу выяснить, как именно ксенонит образует связи с другими химическими элементами. Конечно, если лабораторное оборудование будет работать в невесомости.
— Не обязательно, — отвечаю я.
— Ты наблюдать, вопрос? — настаивает Рокки.
— Нет.
— Наблюдать!
— Ты хочешь, чтобы я наблюдал, как ты спишь?
— Да. Хотеть-хотеть-хотеть!
По негласному договору тройной повтор слова максимально усиливает его значение.
— Почему?
— Я спать лучше, если ты наблюдать.
— Почему?
Рокки делает неопределенный жест несколькими руками, подыскивая слова.
— Эридианцы так делать.
Эридианцы наблюдают за сном друг друга? Надо же! Мне следовало бы проявить больше культурной толерантности, но Рокки съязвил, когда я разговаривал сам с собой. И я решаю отплатить той же монетой.
— Эридианцы странные, — заявляю я.
— Наблюдать. Я спать лучше.
Мне неохота смотреть, как паук размером с собаку несколько часов лежит без движения. У него же на борту экипаж, верно? Вот пусть кто-то из них и посидит рядом.
— Попроси других эридианцев посмотреть, как ты спишь, — предлагаю я, указывая на «Объект А».
— Нет.
— Почему нет?
— Я здесь единственный эридианец.
У меня от неожиданности отвисает челюсть.
— Ты один на весь этот огромный корабль?!
Помолчав немного, Рокки выдает:
— ♫♪♪♫♪♪♫ ♫♪ ♪♪♫ ♫♪♫♪♪ ♫♪♪♪ ♫♪ ♪ ♫♪♪ ♫ ♪♪♫♪♪ ♫♪♪ ♫.
Полная абракадабра. Неужели моя самодельная программа-переводчик вышла из строя? Проверяю. Нет, все прекрасно работает. Я изучаю формы волн. Кажется, я уже видел нечто подобное. Но эти в более низкой тональности. Если вдуматься, последнее предложение Рокки прозвучало в более низком регистре, чем вся остальная его речь. В истории записей я выделяю предложение целиком и делаю выше на октаву. Октава — понятие универсальное, не характерное исключительно для людей. Иными словами, я просто увеличиваю частоту каждой ноты вдвое.
Компьютер немедленно выводит результат:
— Сначала в экипаже было двадцать три. А теперь только я.
Понижение на целую октаву… думаю, это от избытка эмоций.
— Они… они погибли?
— Да.
Я начинаю тереть глаза. Ух ты. На борту «Объекта А» летело двадцать три эридианца. Выжил только Рокки, и, естественно, он очень расстроен из-за этого.
— Ох… — Я не могу подобрать слов. — Плохо.
— Плохо-плохо-плохо.
У меня вырывается вздох.
— Сначала в моем экипаже было трое. А теперь только я. — Я прислоняю ладонь к перегородке.
— Плохо. — Рокки со своей стороны прислоняет клешню напротив моей ладони.
— Плохо-плохо-плохо.
Мы стоим так некоторое время.
— Я посмотрю, как ты спишь, — успокаиваю его я.
— Хорошо. Я спать, — отзывается Рокки.
Руки эридианца расслабляются, и он становится похож на мертвого жука. Он больше не держится за перекладины и свободно дрейфует по своей стороне туннеля.
— Что ж, ты больше не одинок, дружище, — тихо говорю я. — Теперь мы оба не одиноки.
