Глава 17

Это место не переставало меня удивлять.

Когда двери лифта открылись, моим глазам предстал очередной коридор. Только в этот раз имелись некоторые изменения. Мягкое освещение и серо-бетонная палитра отошли в сторону, уступив место яркому свету, стерильному белому цвету стен и блеску полированной стали.

В первый момент у меня создалось ощущение, что я оказался в каком-то продвинутом и современном лабораторном центре. Вот ни дать ни взять. Панели из гладкого на вид антисептического пластика на стенах, какое-то нескользящее, похожее на резину покрытие светло-серого оттенка на полу, сухой и лишённый какого-либо запаха воздух. Дополнительно эту мысль подогревал и встретивший нас мужчина в белоснежном лабораторном халате.

— Ваше высочество, — поклонился он Меньшикову, после чего повернулся ко мне. — Ваше сиятельство.

Я лишь кивнул в ответ, понятия не имея, что говорить дальше. Да и не думаю, что имело какой-то смысл. Вообще вся эта ситуация казалась мне странной. Начать хотя бы с кислого, как лимон, выражения на лице самого Меньшикова. Пока мы шли до лифта и спускались сюда, князь был мрачен, как грозовая туча, а его лицо всё так же выражало глубочайшее недовольство от всего происходящего. И, судя по всему, всё, что ему оставалось — это терпеть.

— Он так и не назвал причины, по которой пожелал разговора? — требовательно спросил Меньшиков, когда мы втроём направились по коридору.

— Нет, ваше высочество. Вообще ни единого слова. Мы пытались узнать причину, но он ничего не сказал. Просто сидит там и молчит. И я понятия не имею, как он узнал, что граф находится сейчас здесь…

— Что толку гадать, — произнёс Меньшиков с недовольным вздохом. — Теперь это уже не имеет смысла.

— Ваше высочество, мы могли отказать ему или…

— Ничего мы не могли, — зло процедил он сквозь зубы. — У нас не осталось такой возможности.

— Да, я знаю, что ранее мы не получали стопроцентных показателей партитуры, но…

Каких показателей? Что за партитура? Я слушал их разговор, хватаясь за слова, но понимал чуть меньше, чем ничего. Вот вообще.

Да и, судя по всему, идущий рядом со мной великий князь решил, что уже достаточно утолил моё молчаливое любопытство.

— Хватит! — резко произнёс Меньшиков, когда мужчина в халате вновь попытался начать диалог. — Мы уже здесь. Если он хочет с ним поговорить, то пусть поговорят. На этом всё.

Учёный явно хотел сказать что-то ещё, но передумал быстрее, чем открыл рот.

— Как скажете, ваше высочество, — ответил он.

Остаток пути мы проделали молча. По пути я крутил головой, рассматривая пространство вокруг. Похоже, что первое впечатление оказалось более чем верным. Меня действительно привели в какой-то лабораторный комплекс. Ну или нечто крайне похожее на него. Ещё я заметил несколько отделённых от коридора стеклянными стенами помещений, где, не обращая внимания на происходящее вокруг, работали люди в белых костюмах с закрытыми масками лицами. Другие носили халаты, но, как мне показалось, занимались тем же самым.

Впрочем, долго мне осматриваться не дали. Уже через полминуты наш путь закончился около массивных и даже на вид тяжёлых металлических дверей, которые охраняли двое мужчин с оружием в руках. И, судя по тому, что эмоции я их считать не мог, оба были увешаны артефактами.

При нашем приближении они открылись, раздвинувшись в стороны, и мы зашли внутрь.

В помещении находилось по меньшей мере шестеро человек, и все они резко встали со своих мест, едва только князь вошёл в комнату.

— Продолжайте работу, — приказал Меньшиков, после чего повернулся и указал куда-то рукой. — Тебе туда, Рахманов.

Куда? Я проследил взглядом за направлением, куда он указывал рукой, и увидел дверь.

Но она даже близко не привлекла моё внимание так, как огромное стекло, которое шло вдоль всей дальней стены.

А затем я увидел его.

Мальчик с длинными, почти белоснежными волосами сидел на полу, скрестив босые ноги. Он смотрел сквозь стекло прямо на меня. Смотрел пустыми, затянутыми мутной плёнкой, как у слепых, глазами. Но, несмотря на это, я практически на физическом уровне ощущал на себе его взгляд.

— Кто это такой? — спросил я.

— Тебе не нужно этого знать, — безапелляционным тоном произнёс Меньшиков.

— Да вообще-то очень хотелось бы, — сказал я, не сводя взгляда с парнишки за стеклом. — Потому что мне вот вообще не хочется туда заходить.

И я не соврал ни единым словом. Это…

Я не могу туда зайти. К чёрту трусость и всё прочее. И дело даже не в том, что я видел во всей этой проклятой ситуации что-то подозрительное. О, нет. Что может быть подозрительного в улыбающемся ребёнке лет десяти, что сидел с лёгкой усмешкой на лице и смотрел на меня слепыми глазами? Вроде вообще ничего страшного, но… Но каждая клетка моего тела буквально вопила: «Даже не вздумай»!

И это была не тревога, не волнение — это чистый, дистиллированный страх. Словно мой мозг уже зафиксировал для себя смертельную угрозу, а сознание ещё не успело понять, откуда именно она исходила. Я внезапно понял, что сердце бьётся так, будто пытается вырваться из груди, а ладони стали ледяными. Я ведь не сумасшедший? Ведь так? Я просто чувствую: если переступлю порог, то не просто пожалею — меня больше не будет. Не умру в обычном смысле, а просто… Не знаю. Это было абсолютно странное, непонятное и глубоко иррациональное чувство, которое невозможно описать словами.

Но в одном я был уверен на сто процентов. Да, я не знаю, что случится, если я переступлю порог этой комнаты. Но если я зайду туда, то последствия этого мне совершенно точно не понравятся.

Будто бы прочитав мои мысли, сидящий за стеклом мальчик поднял ладонь и поманил меня к себе.

— Иди, Рахманов, — сказал Меньшиков. — Ты должен это сделать.

— Да что-то не хочется…

— Хочется, не хочется, а выбора у тебя нет.

Нахмурившись, я повернулся к нему. Заметил, что он держал в руках электронный планшет с какими-то графиками. Один из них, подписанный «А. Р.», упирался в самый верх, а число рядом с ним показывали сто процентов.

— Не переживай, ничего с тобой не случится, — добавил князь. — Мы будем наблюдать за происходящим.

— Очень обнадёживает, — скривился я, вновь посмотрев в сторону парня. — Что-то мне от этого спокойнее не стало…

— С этим я ничего поделать не могу, — чуть ли не равнодушно ответил мне Меньшиков. — Не переживай. Он не причинит тебе вреда. Он вообще никому не способен причинить вред. По крайней мере не напрямую.

— Это как? — не удержался я от нервной шутки. — Что? Эта собака не кусается, а делает больно по-другому, да?

Похоже, что у нашего дорогого великого князя чувство юмора атрофировалось полностью. Он повернул голову и посмотрел на меня единственным глазом.

— В самом худшем случае, Рахманов, он скажет тебе правду.

И? Как вообще это понимать⁈ В каком смысле — скажет правду? Какую ещё, к дьяволу, правду⁈ А хочу ли я её вообще слышать⁈

Глубоко вздохнув, сдержал рвущиеся с языка не самые цензурные слова. Это всё раздражение и усталость, не более. Вот меня и клинит. Нужно просто покончить с этим и всё.

Не став ничего говорить, я направился к двери. Стоящий рядом с ней человек в сером комбинезоне коснулся панели электронного замка, набрал на ней какой-то код, и над панелью загорелся зелёный огонёк.

— Прошу вас, ваше сиятельство, — вежливо произнёс он, отходя в сторону и давая мне пройти.

В ответ я лишь натянуто улыбнулся и кивнул. Вошёл в комнату. Не прошло и пяти секунд, как дверь за моей спиной вновь закрылась. Раздавшийся позади щелчок замка показался мне чересчур уж громким.

Внутри оказалась просторная комната. Самое близкое, как её можно было бы описать — детская. С не самой богатой обстановкой, к слову. Незаправленная кровать с в беспорядке лежащим на ней одеялом. Разбросанные игрушки на полу. У стены письменный стол, заваленный незаконченными рисунками и засыпанный карандашами. Пара книжных шкафов у дальней стены.

Сидящий у стекла парень повернул свою голову в мою сторону, и я встретился с ним взглядом.

— Проходи. Или ты так и будешь стоять?

Ничего не ответив, я бросил взгляд на стекло, перед которым он сидел. С этой стороны оно выглядело, как самое обычное и непрозрачное зеркало. Одностороннее? То есть он не мог видеть меня отсюда, когда я находился по ту сторону двери? Или же…

— А как ты…

— Я вижу куда больше, чем думают многие, — негромко ответил парнишка и, повернувшись к зеркалу, указал на что-то. — Гораздо больше, они привыкли считать.

При этом я заметил, как из-за волос торчит вытянутый и заострённый кончик уха.

— Ты альф?

— Вроде того.

— В каком это смысле «вроде того»? — не понял я.

— А это сейчас так важно? — с улыбкой спросил он. — Неужели это единственное, что тебя интересует?

— Наверно нет, — немного подумав, признался я. — Просто…

— Любопытство? — предположил он.

— Вроде того.

— Любопытство — опасная черта.

Мальчик поднялся на ноги и направился к своему столу.

— Любопытные люди порой задают вопросы, на которые совсем не хотят знать ответов, — продолжил он. — И порой это может привести их туда, где они совсем не хотят оказаться.

— Так, может быть, просто стоит не задавать этих вопросов? — предложил я.

— А как же они тогда смогут утолить своё любопытство? — весело спросил альф. — Разве смысл любопытства не в том, чтобы утолить жажду познания?

— Многие знания — многие печали.

Не дойдя до своего стола, он повернулся и вновь посмотрел на меня своими слепыми глазами.

— Когда-то давно один мудрец сказал: печаль — это справедливая цена за то, чтобы знать слишком много о том, чего хотел слишком сильно.

— И кто же это сказал?

— Я, — улыбнулся он. — Наблюдение за людьми позволяет, знаешь ли, сделать о вас некоторые выводы. И о вашей приверженности своим страстям. Так, может быть, именно это и следует тебе сделать? Отдаться на волю своему любопытству?

— Предпочитаю разумный подход, — уклонился я от ответа. — А разумный человек всего должен уметь сдерживать свои желания в узде.

— Сдерживать страсти — означает гасить то, что делает вас, людей, такими… невероятно живыми и интересными, — произнёс он, продолжая смотреть мне в глаза. — Желания, импульсы, даже ваши малейшие хаотичные порывы — всё это не враги разума. О, нет. Это ваше топливо: без них не бывает открытий, роста, настоящего выбора. Человек, который постоянно душит свои желания, превращается в пустую оболочку — послушную, «разумную», но мёртвую внутри. Лишённую шанса раскрыть свой потенциал. Даже самые тёмные или нелогичные импульсы несут в себе энергию для движения вперёд.

— Пустая софистика. Развивайся сколько хочешь, — ответил я, внутренне поёжившись от того, как он произнёс слово «потенциал». — Но если будешь пихать руки в огонь, то сгоришь не от недостатка страсти, а от её избытка. Могила, знаешь ли, не спрашивает, был ли твой порыв «движущей силой» — она просто ждёт, пока ты наконец в неё не прыгнешь.

— Так, может быть, путь некоторых людей как раз таки и ведёт их туда.

— Куда?

— К смерти, — со спокойной улыбкой произнёс он. — Разве твоя смерть не поспособствовала развитию в новой жизни, а, Алексей?

Какого это, когда тебе на голову выливают ведро ледяной воды? Без понятия. Зато я хорошо представлял, что чувствует человек, которого окатили жидким азотом.

Моим мозгам потребовалось почти три секунды, чтобы понять, что он назвал меня другим именем. Не ошибся. Не оговорился. А именно, что назвал другим именем. Именем, которое я не слышал уже более двадцати лет…

Почти что неосознанно моя голова повернулась в сторону огромного зеркала и людей, которые, несомненно, наблюдали за этим разговором.

И это не укрылось от моего собеседника.

— Не переживай. Тебе нет нужды бояться, — спокойно произнёс он. — Они всё равно этого не услышат.

— Они же за стеклом…

— И что? — хмыкнул мальчишка. — Это моё место. И если я не хочу, чтобы они этого слышали, то они этого не услышат.

— Да? Забавно. А похоже на то, что это тебя тут заперли, — заметил я с изрядной долей скепсиса.

Он негромко рассмеялся, отвернулся и направился к столу. Сел за него и принялся перебирать лежащие на его поверхности листки бумаги.

— Уверен, что они думают точно так же. Но ирония ситуации заключается в том, Алексей, что это они сами заперли себя здесь, со мной.

Так, хватит с меня.

— Что ты такое?

Мальчишка протянул руку и взял один из лежащих на краю стола пустых листов.

— А разве для тебя это имеет какое-то значение?

— Если бы не имело, то ты не хотел бы со мной встречаться.

— Если бы я не захотел с тобой встретиться, то этого разговора вообще не случилось бы, — возразил он мне. — Как ты думаешь, моё желание встретиться с тобой привело тебя сюда, или же твоё собственное согласие?

— Чушь какая-то…

— Отнюдь, — покачал он головой и взял в руки карандаш. Через секунду я услышал, как грифель начал скрипеть по бумаге. — У вас, людей, есть забавная черта. Знаешь, какая?

— Удиви меня.

— Вы боитесь неизвестности.

— Тоже мне, удивил. Все её боятся…

— О, нет, Алексей. Совсем нет. Вы неистово, до дрожи страшитесь того, чего не ведаете. Но порой, если знать, что должно случиться, то страх может оказаться в стократ сильнее.

— К чему ты это?

— К тому, что я хочу сделать тебе… давай назовём это подарком.

— Какой ещё подарок? — растерянно спросил я.

— Тот, от которого отказался Николай. Я ведь предупреждал его. Но он моим словам не внял. Вот и заплатил свою цену за то.

— Ты про его раны?

— Да. Наглядное доказательство того факта, что он поступил неверно, пусть никогда в этом и не признается. Он решил, что жизнь важного для его мечты человека стоит выше, чем его собственная. И он принял решение, хотя и знал, что последствия для его мечты могут оказаться куда менее… травматическими, наверно. Так бы вы, люди, сказали, да?

— Может, травмирующими? — предложил я, и мальчишка кивнул, всё ещё не отрываясь от своего рисунка.

— Именно. Может, и травмирующими. Хорошее слово. Подходящее. Видишь ли, он выбрал страх перед тем, что ему известно. А что выберешь ты, Алексей?

С каждым его словом понимание ситуации ускользало от меня всё больше и больше. Я чувствовал несвойственное для себя ощущение — то, что я теряю нить разговора, скрытую за двусмысленными формулировками и аллегориями.

И это начинало меня бесить.

— В каком смысле? Ты можешь ответить нормально?

— В самом прямом.

Он отложил карандаш, повернулся ко мне и протянул в мою сторону свою левую руку. Пальцами он держал листок бумаги, на котором только что рисовал.

— Я хочу дать тебе выбор. Подарок. Дар знания, если хочешь. Ты можешь посмотреть. Можешь краешком глаза увидеть то, что приготовила тебе судьба. А можешь отказаться от этого…

— Ещё скажи, что видишь будущее, — фыркнул я, но он даже бровью не повёл.

— Я не вижу будущего, Алексей. Никто не в состоянии его увидеть. Но я могу читать возможные вероятности грядущих событий. Где-то лучше. Где-то хуже. Видишь ли, будущее — не одна единственная линия. Это… набор возможностей. Каждый наш выбор, каждый случайный вздох, даже молчание — всё это перераспределяет вес вероятностей: одни сценарии уплотняются, становясь почти неизбежными. Другие же — тают, как дым. Мир, Алексей, устроен не хаотично, чтобы ты себе не думал. Он куда больше похож на чёткую и структурированную систему. Систему, которая стремится к равновесию. И чем больше мы действуем или бездействуем, тем сильнее наклоняем чашу весов в одну сторону или в другую сторону. И в какой-то момент одна из вероятностей набирает такой вес, что остальные просто перестают существовать — не потому что их стёрли, а потому что сама реальность больше не может поддерживать возможность их существования. Смотри!

Сказав это, мальчик поднял правую руку и толкнул стоящую на столе кружку. Та проехалась по гладкой поверхности, растолкав лежащие на ней карандаши, и с глухим стуком упала на пол.

— Видишь?

— Вижу, что ты только что толкнул кружку на пол, — пожал я плечами.

— О, нет, — он улыбнулся и указал на кружку и разлившуюся по полу воду. — Я просто исключил из будущего ту линию вероятности, согласно которой она продолжила бы стоять на столе. Понимаешь? Как только мы начинаем действовать, мы исключаем лишние варианты. И чем активнее мы действуем, тем больше будущее перестаёт быть множественным. Мы думаем, что выбираем, но на самом деле лишь ускоряем неизбежное, которое уже ждало нас в тени других несбывшихся миров.

Его губы растянулись в улыбке, широкой настолько, что показались идеально белые ровные зубы. Жуткая, почти мерзкая и неестественная улыбка, от которой мне стало не по себе.

— Разве оказался бы ты здесь, если вместо того, чтобы пытаться остановить убийцу своими силами, возложил бы эту ношу на кого-то другого?

Его слова на миг перенесли меня обратно в прошлое. В то самое прошлое, которое всё ещё, очень редко, но продолжало сниться мне по ночам в кошмарах. В ту ночь, когда я стоял на залитой дождём крыше московской высотки. В промокшей до нитки одежде. С пистолетом, который судорожно сжимал в руке, лелея бесполезную надежду на то, что оружие мне поможет.

Надежду на то, что я смогу что-то исправить.

— Ты ничего не исправил, — будто бы прочитав мои мысли, сказал он, всё ещё протягивая мне листок бумаги. — Возьми. Прими решение. Я могу лишь предложить тебе это. Всего лишь дать возможность взглянуть на то, какие вероятности тебя ждут.

Моя рука почти что сама собой потянулась к листку… и остановилась. Пальцы замерли всего в нескольких сантиметрах от исчерканной карандашом белоснежной бумаги.

— Что такое? Неужели ты боишься того, что узнаешь? — в его голосе прозвучало отчётливое веселье. — А как же твои слова о страхе неизвестного?

— Нельзя бояться того, чего не знаешь.

— А как ты узнаешь, что там есть то, чего тебе стоит страшиться, если даже просто боишься взглянуть?

— Посмотреть в будущее? Просто так?

Услышав мои слова, альф равнодушно пожал плечами.

— Свою цену я уже заплатил. Так что меня устроит любой твой ответ.

Я ещё раз посмотрел на листок. Нужно принять решение. Решение, которое, возможно, изменит всё…

Выждав пару секунд, я протянул руку и взял лист.

Точнее, я прикоснулся к нему, ощутив едва заметную шершавость бумаги кончиками пальцев. Взял его и повернул к себе…

— Будь ты проклят!

Услышав знакомый голос, я резко поднял голову и встретился глазами с Князем.

— Что? Князь…

— Ты точно такой же, как и он. Точно такой же, как твой проклятый отец, — резко перебил меня дядя.

Мы стояли в его апартаментах на пятом этаже «Ласточки». Я хорошо знал это место, чтобы узнать его с первых же секунд. Но мысли о знакомом месте исчезли в тот же момент, когда я увидел выражение на лице Князя. Он стоял на коленях и смотрел на меня глазами, полными ненависти, сжимая что-то в своих руках. Прижимая это к своей груди так, словно готов был защитить это ценой своей собственной жизни.

— ОНА ТЕБЕ ВЕРИЛА!

Я лишь моргнул. Всего мгновение, но картина перед моими глазами изменилась катастрофически. Настолько резко, что это сбивало с толку.

Стоящий на коленях Виктор поднял голову и я увидел, что он сильно отличается от того, каким я видел его всего несколько часов назад. Другая причёска и отросшая борода делали его взрослее…

— Ты ведь обещал ему! — прошипел он, глядя на меня. — Ты обещал Григорию, что позаботишься о ней!

Мой лучший друг впился в меня полными ярости глазами, держа на руках голову Елены. Хорошо знакомая мне девушка лежала на полу, глядя в потолок безжизненными, потухшими глазами. Она изменилась настолько кардинально, что при одном взгляде на неё сердце сжималось от боли. Коротко подстриженные волосы выцвели. Кожа выглядела, как у старухи, а бледное лицо не подавало признаков жизни.

— Что это… что за бред, — прошептал я, с трудом проглотив вставший в горле ком и делая неосознанный шаг назад, словно пытаясь убежать от пугающего видения. — Этого не может…

Да только бежать было некуда.

— Рома был прав насчёт тебя.

Резко повернувшись, я встретился с ней глазами.

Анастасия стояла всего в шаге от меня. С искажённым в гримасе отвращения лицом, а в её глазах плескались слёзы глубочайшего горя. Они блестящими дорожками стекали по её лицу.

— Насть, почему ты…

— Заткнись, — прошипела она, и эмоции в её голосе подействовали на меня похлеще удара током.

— Заткнись, — прошептала, практически через силу выдавливая эти слова из себя. — Рома верил тебе… Я тебе верила…

— Настя, послушай, это…

Она сделала шаг вперёд и вонзила нож мне в грудь. И я почувствовал это. Ощутил, как холодный металл входит в моё собственное тело.

Моя правая рука неосознанно обхватила девушку, притягивая её ближе. И она даже не сопротивлялась. Наоборот, прижалась ко мне всем телом, словно сгорающая от страсти любовница. Настолько близко, что я ощутил её обжигающее дыхание на своём лице…

Она смотрела мне в глаза со смесью боли и ненависти. Её губы шевелились, что-то шепча. С большим трудом, но я смог разобрать её слова, прежде чем непроглядная тьма заволокла мой взор.

— Отправляйся в тот ад, из которого ты появился…

Отправить