— Эти насекомые называются магицикады, — повторил Жирдяй, уплетая лазанью Дженни. — Они совершенно безобидны. Просто их ужасно много, и все сразу. Но видели бы вы, как испугался Ричард!

Дженни, Фрэнк и Жирдяй рассмеялись, а я почувствовал, как щеки обжигает румянец. Я уставился на Жирдяя, но он ничего не замечал и продолжал тараторить.

— Я понял, что это магицикады, как только увидел рой, а потом вспомнил, что на следующей неделе мне исполняется тринадцать.

— Должно быть, это те, кого мы зовем просто цикадами, — сказал Фрэнк, подливая воды в стакан Жирдяя. — Никогда их не видел, только слышал о них. Но при чем тут твой день рождения?

— Мама рассказывала, что магицикады роились, когда я родился. А они роятся каждые тринадцать лет. — Жирдяй торжествующе улыбнулся и выглядел очень довольным собой, сидя за столом в центре всеобщего внимания.

— Правда? — переспросила Дженни, накладывая еще лазаньи в тарелку Жирдяя. — И чем же они занимаются в остальное время?

— Живут под землей. Никто не знает, как они понимают, когда пора вылезать, но как-то понимают — все одновременно. Миллионы. И они так счастливы, потому что у них наконец-то выросли крылья! — Он сиял, обводя взглядом стол, словно проверяя, все ли успевают за его мыслью.

— Поэтому они устраивают вечеринку. Делают детишек и откладывают яйца пару недель. Знаете что, миссис Эпплби? Это самая вкусная лазанья, которую я когда-либо пробовал.

— Спасибо, Джек. — Она рассмеялась, но я видел, что его грубая лесть попала в цель. — Какие прекрасные манеры!

— Я серьезно! — заявил он с идиотски искренним выражением лица.

— Даже слишком хорошие манеры, — усмехнулся Фрэнк и посмотрел на меня, как бы намекая, что мне есть чему поучиться.

— Значит, ты наверняка знаешь, что происходит с цикадами, когда вечеринка заканчивается? — спросила Дженни, опираясь локтем о стол и положив подбородок на ладонь. Она смотрела на Жирдяя так, будто этот ублюдок мог рассказать ей что-то, чего она еще не знала.

— Потом они умирают, — сказал Жирдяй.

— Я так и думал, — кивнул Фрэнк. — Но не все же?

— Ага, — подтвердил Жирдяй. — Все до единой.

— Фух, — выдохнул я.

Трое остальных вопросительно посмотрели на меня. А что я еще должен был сказать? Я ничего не знал о магицикадах, знал лишь, что меня чертовски бесит готовность Фрэнка и Дженни глотать скучные истории от постороннего, учитывая, что они не поверили ни единому моему слову, когда я рассказывал им, например, о телефонах-людоедах. И вообще, я не так уж сильно испугался.

— Ну что ж, — сказала Дженни, возвращаясь к плите. — Всем нам когда-нибудь умирать, так что лучше, наверное, если это случится, пока тебе весело.

Я был не согласен. Умирать лучше, когда тебе плохо.

Но вслух я ничего не сказал.

— Кстати, а что вы делали возле того дома? — спросила Дженни.

— Просто проходили мимо, — ответил я, пока Жирдяй доедал остатки еды. Его челюсти работали, перемалывая пищу на мелкие кусочки. Он выглядел таким же голодным, как и в начале ужина. В завершение он дочиста выскреб тарелку вилкой, а потом вылизал последние капли соуса, как... ну, как телефон.

Фрэнк усмехнулся:

— Десерт, мальчики?

Я ждал громогласного «Да!» от Жирдяя, но вместо этого он скорчил скорбную мину.

— Мама мне не разрешает. В нашей семье легко набирают вес, так что сладкое мне можно только по субботам.

— Мы понимаем, — сказала Дженни, склонив голову и глядя на Жирдяя со своей фирменной улыбкой «бедняжка». — Ну что ж, тогда вы оба свободны, можете пойти поиграть в комнату Ричарда.

— Большое спасибо за ужин, мистер и миссис Эпплби.

Я передразнил вычурные слова Жирдяя у него за спиной, но Дженни и Фрэнк сделали вид, что не заметили.

— Во что будем играть? — спросил Жирдяй, когда мы поднялись ко мне.

Он сидел на одном из детских стульчиков перед ящиком с игрушками. Они стояли здесь, когда я приехал. Дженни и Фрэнк так и не объяснили, почему решили, что подростку нужна детская мебель или что он любит играть с деревянными кубиками, а я почему-то так и не удосужился спросить. И вот теперь он сидел здесь так, словно комната принадлежала ему — словно это его усыновили Фрэнк и Дженни, а не меня.

— Мы будем играть в то, как ты валишь домой, — сказал я.

В наступившей тишине мне показалось, что я слышу отдаленный звук вечеринки роя где-то за открытым окном; он напоминал низкое гудение трансформаторной будки. Если только это жужжание не звучало у меня в голове — симптом ярости, какой я, кажется, раньше не испытывал. И которая только усиливалась от того, как он таращил на меня глаза.

— И еще одно. Ты никому ни слова не скажешь о том, что я испугался. Ни в школе, нигде. Если проболтаешься, я раздавлю тебя, как гребаного таракана. Потому что я не боялся. Это ложь! Ты понял?

Он не ответил, но я видел, как он сглотнул, а гул в моей голове становился все громче и громче. Как и мой голос.

— Ты понял, Джек-Таракан?

Тут Жирдяй, похоже, оправился от шока. Он покачал головой, почти снисходительно, как взрослый, вынужденный иметь дело с капризным ребенком, который не умеет себя вести. С ребенком, у которого нет манер.

— Но, Ричард, в этом нет ничего постыдного. Миллион насекомых...

— А если скажешь, — произнес я как можно холоднее, — я всем расскажу, что ты влюблен в Оскара-младшего.

Вот тут он наконец выглядел по-настоящему уязвленным.

Я мог бы остановиться. Я знал, что должен остановиться — да что там, мне следовало остановиться гораздо раньше. Но я не мог; моя ярость была как снежный ком, который покатился с горы, и я потерял над ним контроль.

— Ты слышишь, Джек-Таракан? — продолжал я. — Ты такой чертовски мерзкий, вот почему никто не хочет с тобой играть. Джек-Таракан.

Джек-Таракан.

Его рот открылся, но если он и пытался что-то сказать, звука не последовало.

— Джек-Таракан! Джек-Таракан! Джек-Таракан!

Вместо ответа его очки запотели. Я продолжал скандировать его новое прозвище, нависая над ним, пока он сидел, зажатый между подлокотниками крошечного стула. Он закрыл лицо и очки руками, словно пытаясь защититься от моих слов, но я наклонился ближе. Я услышал тихие всхлипывания, и крупные слезы потекли сквозь пальцы по его круглым щекам.

С моим голосом тоже творилось что-то неладное, будто в механизм попал песок. Странно, казалось, я тоже плачу. Но мой голос становился тверже, и я кричал все громче:

— Джек-Таракан! Джек-Таракан!

И тут случилось нечто странное.

Из сгорбленной спины Жирдяя начало что-то расти.

Я не могу объяснить это иначе. Из-под его свитера вылезло что-то тонкое, похожее на пищевую пленку или материал, из которого делают прозрачные зонты. Оно начало растягиваться, как крыша кабриолета; что-то черное и блестящее стало расползаться вокруг его тела, похожее на скорлупу фундука. Или на панцирь насекомого. Потому что теперь я видел: то, что росло из его спины, на самом деле было крыльями.

— Джек? — позвал я.

Он убрал руки от лица и посмотрел на меня.

Я отпрянул. Я хотел закричать, но во рту пересохло. Его очки больше не были очками — теперь это были два выпуклых, мерцающих красным фасеточных глаза, уставившихся на меня.

Я попятился к двери, пока он неловко и со скрипом поднимался со стула. Я потянулся к ручке, чтобы сбежать, но замер. Потому что Жирдяй уменьшался. Да, прямо на моих глазах он съеживался в размерах и выглядел уже не так угрожающе. Если не считать пары усиков, торчащих из головы, и дополнительной пары зазубренных черных лап, вырастающих по бокам живота. Он стал уже настолько маленьким, что стул теперь казался ему впору.

— Жирдяй, стой, — прошептал я, это все, что я смог выдавить. — Прекрати, слышишь?

Он издал звук, резкое щелканье, будто пытаясь ответить азбукой Морзе. Теперь он был ниже стула, не больше плюшевого медведя в ящике с игрушками. Черный панцирь смыкался над его головой, но на том, что еще оставалось от его лица, застыло выражение ужаса, и я понял: это не он делает, это делают с ним.

— Жирдяй? — прошептал я. — Джек?

Теперь он был не больше насекомого. Или, точнее, он и был насекомым. Магицикадой, которая смотрела на меня снизу вверх красными глазами.

Я облизнул губы, чтобы позвать Фрэнка. Но промолчал. Может, не мог. А может, не хотел. Потому что мне пришла в голову мысль. Это я сделал с ним такое. Не знаю как, но, возможно, не стоило столько раз повторять про таракана. На самом деле, может, вообще не стоило этого говорить.

Я уставился на насекомое. Разумеется, мне было жаль Жирдяя, ведь с ним было покончено: теперь он все равно умрет через неделю, если то, что он говорил за ужином о магицикадах, правда. Вся моя ярость испарилась, уступив место нарастающей панике. Если это моя вина и кто-то узнает, Макклелланд вряд ли ограничится тем, что запрет меня где-нибудь в темном месте. Он захочет увидеть меня повешенным, я закончу, болтаясь под потолком какой-нибудь камеры. Я уже представлял себе веревку, крюк от лампы, к которому она привязана, и стул, выбитый из-под ног.

Сердце колотилось как бешеное, и в голове осталась только одна мысль:

Избавиться от улик!

Я поднял ногу и опустил ее на насекомое.

Но нет, оно молниеносно увернулось и спряталось под стул. Я схватил книгу Кафки с прикроватной тумбочки и на коленях пополз к стулу. Но когда я замахнулся томом, чтобы размазать магицикаду по полу, она расправила крылья и взлетела. Она полетела прямо к открытому окну; я вскочил на ноги, но было слишком поздно. К тому времени, как я добрался до подоконника, она исчезла, поглощенная вечерней тьмой. Я вглядывался в ночь. Мне показалось, я увидел пару красных глаз, светящихся в темноте, но Жирдяй исчез. Некоторое время я слушал низкое жужжание, доносившееся из Зеркального леса. Возможно, Жирдяя наконец-то пригласили на ту вечеринку, куда таких, как мы, никогда не зовут. Я сидел там, пока сердцебиение не замедлилось. Потом закрыл окно и спустился вниз к Дженни и Фрэнку.

---

 

Отправить