Я вступил в парадный зал. На сияющем белом мраморном полу стоял лакированный чёрный рояль и стеклянный стол, на котором выстроились около двадцати бокалов с заранее приготовленными коктейлями — в каждом плавала долька лимона. Мебель была расставлена группами, словно мы находились не в жилом доме, а в вестибюле отеля. Это впечатление лишь усиливала хрустальная люстра, парившая надо всем.

Я подхватил бокал, одновременно обшаривая взглядом толпу в поисках неё.

— Должен сказать, молодой Оскар неплохо устроился, — произнёс рядом Гарри Купер. Он поставил бокал, который, судя по всему, уже успел осушить, и взял новый. — Не считая того, что класть лимон в джин-тоник — чистое преступление. Очевидно, там должен быть лайм.

Он посмотрел на меня так, будто ожидал, что я включусь в этот извечный спор. Но я не ответил, отвёл от него взгляд и снова обвёл комнату глазами.

Наконец я нашёл Карен — она направлялась в коридор, ведущий в левое крыло. Точнее, Оскар держал её за руку, и похоже было, что он скорее тянет её за собой.

— Карен! — окликнул я.

Она обернулась.

— Оскар горит желанием похвастаться домом, — рассмеялась она с обречённым выражением лица.

— Отлично! — крикнул я.

Проглотить гордость и остаток коктейля, а затем поспешить за ними — это стоило мне меньше, чем следовало бы.

— Не возражаете, если присоединюсь? — спросил я.

— Разумеется, нет, — отозвался Оскар, не слишком убедительно, даже не обернувшись.

Мы вошли в коридор, увешанный фотографиями яхт и автомобилей, а также портретами тех, кого я принял за жену и детей Оскара.

— Гостевая комната, — сказал Оскар, распахивая дверь.

— Чудесно, — сказала Карен.

Мы двинулись дальше. Ещё одна дверь. Ещё одна гостевая. И дальше.

— Впечатляет, что вы сделали с этим домом, — проговорил я, больше ради того, чтобы не молчать. — Он ведь горел, верно?

— Ну, не то чтобы сгорел, — ответил Оскар. — Да, в него ударила молния, и были некоторые повреждения от огня, но дом пустовал.

— Ричард спрашивает… — начала Карен, повернувшись ко мне, словно прося разрешения, — …потому что в одной из его книг описан похожий дом, который сгорел.

— Правда? — бросил Оскар, не сбавляя шага. — Признаюсь, я не читаю такое фэнтези. Прости, Ричард. — Он обернулся и положил руку мне на плечо. — Я не хочу сказать, что это не требует от автора серьёзных усилий. Просто ты, очевидно, нащупал что-то, что нравится детям.

— Подросткам, — поправила Карен. — Я бы не стала читать это малышам, Оскар.

Оскар натянуто улыбнулся — похоже, ему не понравилось напоминание о его семейном положении.

— А это атриум, или зимний сад, — сказал он, нащупывая выключатель на стене за дверью.

Пространство раскрылось перед нами, откуда-то доносилось журчание, похожее на звук фонтана, но в темноте я почти ничего не мог разглядеть.

— Раньше тут был задний двор, но я обнёс его стеклянными стенами и крышей. Правда, дом, очевидно, слишком велик для нас — я даже выключатель найти не могу.

В этот момент полыхнула молния, и в её вспышке я увидел дерево.

Оно стояло посреди комнаты, в центре круга воды. Не знаю, был ли это дуб, но это определённо было молодое дерево. Дерево, которое ещё не успело раскинуть корни далеко.

И всё же меня охватила тревога от одного лишь осознания того, что именно это корни и делали прямо сейчас: раскидывали свои белые пальцы во все стороны под нашими ногами, в медленном, но неумолимом поиске пищи, пропитания. Добычи.

Ещё одна вспышка молнии. Я увидел Оскара — он стоял, вытянув руку в поисках выключателя, высвеченный так же, как Карен раньше тем вечером. Но этот рентгеновский снимок был не похож на её. Череп был мал, с крошечными острыми зубами грызуна. В руке не различались чёткие человеческие кости — лишь сеть тонких спиц, как в птичьем крыле.

Определённо не стоило так быстро опрокидывать этот джин-тоник.

— Вот, — сказал Оскар.

В комнате вспыхнул свет.

— Великолепно! — воскликнула Карен.

— Что скажешь, Ричард?

— Невероятно, — ответил я.

— А что там? — Карен указала на дверь, за которой крыло продолжалось по другую сторону зимнего сада.

— Квартира, где живёт пара, которая у нас работает. Они были здесь, когда мы въехали, так что, можно сказать, достались нам вместе с домом. Присматривают за имуществом, за детьми, готовят. Я позвонил им по дороге и попросил смешать коктейли. Ну как вам?

— Прекрасно, — снова сказала Карен.

На мгновение я подумал было заметить, что следовало положить лайм, а не лимон, но лишь кивнул, будто разделяя её мнение.

Оскар выглядел довольным.

— Я попросил их приготовить что-нибудь перекусить, так что надеюсь, вы оба голодны.

— Замечательно! — повторила Карен.

Я посмотрел на неё, но не уловил ни тени иронии.

На обратном пути я отстал от них в коридоре и видел, как Оскар берёт Карен за руку и ведёт её, словно они снова пара.

Мне хотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым по затылку.

Из зала доносилась музыка, и когда мы вошли, танцы были в самом разгаре.

— Том приземлился! — крикнул Джек с танцпола. — Только что написал, что едет на такси.

— Чудесно! — воскликнула Карен, и я почувствовал, что это бесконечное повторение начинает действовать мне на нервы.

— У тебя не найдётся таблетки от головной боли? — спросил я Оскара, который всё ещё не выпускал руку Карен.

— Конечно, — ответил он. — В шкафчике в ванной. Наверх, налево, мимо кухни, третья дверь справа.

Он посмотрел на меня с ухмылкой, которая говорила нечто вроде: «Хорошая попытка заставить меня оставить Карен с тобой, ловкач».

Я ушёл от них и чувствовал себя настолько нетвёрдо на ногах, что пришлось ухватиться за перила широкой лестницы. На верхней площадке я перевёл дух и попытался собраться.

Отсюда были видны Оскар, Карен и остальные — они танцевали вокруг Джека, который царил в центре зала, выдавая серию головокружительных движений и брейк-данс трюков. Сальто назад было встречено взрывом аплодисментов.

Я побрёл дальше, пошатываясь, с нарастающей головной болью, которая теперь билась, точно бас-барабан, о внутренние стенки висков.

Из-за двери, в которой я опознал кухню, доносились шаркающие шаги и глухие удары — словно рубил мясницкий топор, — а затем лязг кастрюль.

Как мне и было сказано, ванная располагалась на пару дверей дальше. Просторная, современная и безупречно чистая — с душевой кабиной, джакузи и открытой дверью, ведущей в то, что, вероятно, было спальней Оскара и его жены.

Шкафчик над одной из двух раковин был набит коробками и флаконами с таблетками. Я заметил пузырёк с именем Сары Росси на этикетке, но не смог разобрать, от чего они — всё начало расплываться перед глазами.

Впрочем, одну из коробок я всё-таки узнал и проглотил две таблетки из неё. Опустился на тёплый пол с подогревом, привалился спиной к стене, закрыл глаза и стал молить о том, чтобы ванная перестала пульсировать, а мир — вращаться.

Не знаю, сколько я так просидел, когда дверь открылась и вошла Рита.

— Вот ты где, — буркнула она, стягивая трусики под юбкой и усаживаясь на унитаз. — Заболел?

— Простите, — сказал я, поднимаясь на ноги и пытаясь прийти в себя, глядя на лицо в зеркале на дверцах шкафчика — это было не моё лицо, но я понимал, что всё-таки моё.

— Это было не бог весть что, — сказала Рита, и я услышал, как струя ударила о воду в унитазе. — Тот раз в сарае. Я тогда не стала спрашивать, пыталась быть деликатной, но полагаю, это был твой первый раз. Так?

— Простите, — повторил я и, пошатываясь, вышел в коридор.

Опираясь о стену, я двинулся мимо кухни. Теперь оттуда доносились лишь шаркающие шаги — словно семейная пара танцевала там медленный вальс.

Я остановился и прислушался. Был ещё один звук. Какое-то влажное потрескивание.

Я нажал на дверную ручку, чтобы открыть. Но что-то — смутное предчувствие — остановило меня. Сердце колотилось, пот лился ручьём. За дверью всё стихло — будто они стояли там и ждали меня.

Я попятился, развернулся и двинулся к галерее над залом.

Музыку выключили, и снизу доносился оживлённый гомон. Я перегнулся через перила. Люди стояли, сидели на стульях или развалились на диванах, закусывая. На стеклянном столе вместо коктейлей теперь красовался поднос с гамбургерами.

Возможно, именно это мне и нужно — немного еды.

Я спустился по лестнице к подносу, но опоздал: парень, в котором я узнал Хенрика — признанного математического гения нашего класса, — собирался взять последний гамбургер. Увидев меня, он отступил и жестом предложил взять мне.

— Нет, ты был первым, — сказал я с улыбкой, которая, вероятно, выглядела довольно натянутой.

— Великим писателям нужна еда, — приветливо улыбнулся он в ответ. — Я уже съел один, и там готовят ещё.

— В таком случае спасибо, — сказал я и подхватил гамбургер.

Я впился в него зубами, и рот наполнился соком из свежего рубленого мяса. Вот из чего мы, млекопитающие, в основном состоим — из воды. Я откусил ещё раз. Боже, как хорошо. Именно то, что нужно.

— Мой младший спрашивал, не я ли тот Хенрик, математический гений из вашей книги.

Я посмотрел на мужчину, который всё ещё стоял рядом. Он был из тех, кто не израсходовал отведённого времени, когда мы рассказывали о себе в спортзале. Бухгалтер — кажется, он так сказал?

Метил ли он выше? В учёные, быть может? Думал ли, что мы ждём от него большего, и потому не стал распространяться? Или он доволен своей участью, просто решил, что ему нечего особо рассказать о прожитой жизни?

— Ага, — сказал я с набитым ртом. — Это был ты.

— Я никогда не был математическим гением, но спасибо, — сказал он.

— Был.

Он рассмеялся.

— Никогда не стоит доверять памяти. Она выдаёт лишь то, что считает нужным. Так что… ну, в этом смысле, пожалуй, ей всё-таки стоит доверять.

Он рассмеялся снова.

Я откусил ещё кусок и жевал медленно, чтобы не нужно было отвечать. Лишь кивнул в знак благодарности за гамбургер, пересёк зал и опустился на один из диванов рядом с Карен.

Я издал тот стон облегчения, который возможен только после приступа настоящего мучения.

— Тебе лучше, — заключила она с улыбкой.

— Ага, — сказал я, проглатывая гамбургер. — Сколько меня не было?

— Довольно долго. Я уже начала волноваться.

— Всё в порядке. А ты как? Вижу, нашла диванчик, где надеялась посидеть в одиночестве. Ужасно быть такой популярной, правда?

— Кошмар, — рассмеялась она, раскрывая блокнот. — Но нет, я села сюда, потому что здесь сидел Том.

— Том? Он приехал? — Я огляделся. — Где он?

— Ушёл на кухню — помогать, — сказала она, продолжая писать в блокноте.

— Вижу, ты сохранила закладку, — заметил я, кивнув на розовую заколку для волос, прикреплённую к обложке блокнота.

— Да.

— Всё ещё собираешься стать писательницей? Если используешь хоть что-то из моих слов — потребую авторские права и отчисления.

— Договорились, — сказала она. — Кстати, Том спрашивал о тебе.

— Правда? А что он собирался делать на кухне?

— Помогать, я же сказала.

— Зачем?

Она пожала плечами.

— Том из тех людей, кто любит отдавать себя.

— Вот как?

— Это его слова.

— Какие слова?

— Что он хочет пойти на кухню и отдать себя. И, судя по всему, это сработало — гамбургер тебе явно по вкусу.

— Это Том их приготовил? — Я опустил взгляд на последний кусок мяса и хлеба в руке.

— Пара, которая их подавала, назвала их «бургеры а-ля Том». Так или иначе. А вот и они — несут ещё…

Я услышал шаркающие шаги на лестнице. Сглотнул. В голове начала складываться некая мысль. Затем, очень медленно, я обернулся.

Я почувствовал, как пересохло во рту и съёжился язык.

Краб. Вот первое, что пришло мне на ум. Они двигались боком вниз по ступеням на четырёх ногах, поскольку были сращены в области бёдер. В правой руке — поднятой, словно клешня краба — каждый держал поднос с дымящимися гамбургерами. Они походили на близнецов — хромающие, одетые в белое.

Я встретил её взгляд. Ванессы.

А потом — когда она повернулась, чтобы её партнёр мог ступить на следующую ступень, — Виктора.

Казалось, голова вот-вот взорвётся. Таблетки. Это наверняка таблетки. Какое ещё объяснение может быть тому, что разыгрывается перед моими глазами?

— Ммм, выглядят аппетитно! — объявила Карен.

— Не трогай эти гамбургеры, — сказал я, отложив остатки своего и поднимаясь на ноги.

— Что-то случилось, Ричард?

— Да, — прошептал я. — Кое-что не так. Пойдём со мной.

Я схватил Карен за руку и потянул за собой. Когда гротескный человеческий краб достиг подножия лестницы и двинулся к стеклянному столу, мы бросились наверх.

Дверь кухни была приоткрыта, и по мере приближения я услышал тот самый звук, который представлял себе, когда писал сцену, где Тома пожирает телефонная трубка, — влажное чавканье, как личинки, пожирающие мертвечину.

Я ударом ноги распахнул дверь.

— Н-н-не может быть, Ричард? — Лицо мужчины, стоявшего у кухонного стола и крутившего ручку большой мясорубки, просияло. Он стал на пятнадцать лет старше, располнел и отрастил усы, но сомнений быть не могло: это был Том.

— Я т-т-тебе нравлюсь? — спросил он.

Я уставился на него. Сглотнул. Рукав рубашки на руке, которая не крутила ручку, был закатан до самого плеча, и рука была засунута в мясорубку так глубоко, что от неё почти ничего не осталось. Влажное чавканье доносилось из нижней части мясорубки, где жгуты мяса выдавливались из отверстий, повисали на мгновение и падали на сковороду, стоявшую на стуле прямо под ней.

— Что ты делаешь? — прошептал я сдавленным голосом, чувствуя, что сейчас меня вырвет.

— Я делаю то, что д-д-должны делать все, — сказал он. — Отдаю себя. П-п-подойди, Ричард, тебе тоже стоит попробовать.

— Нет, спасибо, — выдавил я, начиная пятиться к двери.

Том отпустил мясорубку, и его рука метнулась вперёд. Я стоял больше чем в двух метрах от него, но он всё равно дотянулся. Тонкие белые пальцы сомкнулись вокруг моего запястья и потянули к себе.

— Я настаиваю, — сказал он.

Я упирался, пытался вдавить каблуки в пол, но он был слишком силён.

— Давай же, стаю нужно п-п-покормить.

Меня тащило всё ближе и ближе. Он извлёк то, что осталось от его руки, из отверстия наверху мясорубки — из её пасти. Конец обрубка представлял собой рваную красную плоть с торчащей белой костью, но кровь не хлестала. Я прочитал крупную надпись на боку мясорубки. «PIRANHA». Том втянул мою руку в пасть мясорубки.

— Карен! — заорал я, обернувшись.

Карен стояла в дверном проёме и просто наблюдала, как пассивный зритель. В ужасе — да, но было в её взгляде и что-то ещё, словно она — как бы это выразить? — была наполовину зачарована.

Я почувствовал, как моя рука коснулась чего-то острого там, внизу, в челюстях. Лезвия мясорубки.

— Карен, дорогая, — сказал Том. — У меня, как видишь, нет свободных рук, так не п-п-покрутишь ли ты за нас ручку?

К моему ужасу, я увидел, как Карен кивнула и вошла.

— Нет, нет, нет! — закричал я, когда она взялась за ручку мясорубки.

Я обшарил взглядом кухонную стойку и увидел мясницкий тесак. Схватил его свободной рукой и со всей силы рубанул по руке, которая меня держала. Сталь неожиданно легко прошла сквозь плоть и кость и вошла в столешницу. Тёплый фонтан крови ударил мне в руку.

— Боже мой! — воскликнула Карен с улыбкой, глядя на своё платье, забрызганное красным.

— Боже мой! — передразнил Том, тоже улыбаясь, глядя на свою отрубленную руку на столешнице.

Я в неверии уставился на то, что от него осталось: живое, кровоточащее туловище на двух ногах.

И тут я осознал, что Карен начала крутить ручку. Я почувствовал лезвия мясорубки на своей коже и в последний момент выдернул руку.

Наши взгляды встретились. Что я прочёл в её глазах? Любопытство? Сострадание? Не знаю. Всё происходящее было чудовищно абсурдным.

И я побежал.

В коридор, к залу.

Меня шатало так, словно я шёл по палубе корабля в шторм. Добравшись до галереи, я вцепился обеими руками в перила, и меня вырвало. Я заметил, что часть рвоты попала на мраморный пол внизу.

Я перевёл дыхание. И услышал низкое гудение — как шум пчелиного улья.

Я поднял голову. Внизу, в зале, все стояли кругом, и в эту секунду все смотрели на меня. А я смотрел на человека в центре круга.

Это был Джек. Теперь он стоял обнажённый, в классической балетной позе, не сводя с меня глаз. Руки вытянуты над головой, ладони изогнуты навстречу друг другу, одна ступня скрещена перед другой. Пятая позиция.

Откуда я это знаю? Читал об этом, видел иллюстрации в одной из книг в библиотеке, где, по их словам, я проводил всё своё время? Неужели так оно и было?

Гудение исходило от его крыльев. Они торчали из спины — тонкие, прозрачные, бьющие так быстро, что их можно было различить лишь как вибрацию в воздухе.

Он выпрямил ступни так, что лишь кончики пальцев ног касались мраморного пола. Пока не перестали касаться и они…

Он парил в воздухе.

Я снова перестал дышать. Гул крыльев был единственным звуком. Тело Джека, словно застывшее в этой позе, поднималось вверх.

Я посмотрел на запрокинутые лица остальных. Они не выглядели особенно удивлёнными — скорее благоговейными, словно это было предсказанное чудо или нечто уже виденное ими прежде. Оскар блаженно улыбался. Рита казалась зачарованной, губы её шевелились, будто в молитве. Ванесса и Виктор стояли с двумя парами сложенных рук.

Джек поднялся на уровень галереи и двигался ко мне. Я ощущал ток воздуха от его крыльев. Радужки его глаз изменились — стали красными.

Я едва не рассмеялся. Эти галлюцинации были настолько реальны, что, казалось, протяни я руку и коснись его — я бы ощутил его кожу под кончиками пальцев.

Таблетки? Это они управляют галлюцинациями — или я сам? Я не мог знать наверняка, но чувствовал, что в какой-то степени контролирую происходящее, что я — режиссёр. Что я и могу, и не могу решать, что происходит, словно у повествования есть собственная воля, внутренняя логика. Если так — могу ли я остановить это? Или это просто обычный кошмар — представление, которое ты устраиваешь для самого себя, беспомощного зрителя, обречённого всё видеть и слышать?

В таком случае — я хочу проснуться. Сейчас.

Я откашлялся.

— Весьма впечатляюще, Джек. — Я старался, чтобы голос звучал твёрдо. — Тебе действительно удалось превратиться в фею Динь-Динь.

— Тогда как ты — всё тот же, кем был всегда, — сказал Джек. — Иму.

— Что?

— Посмотри сам, — сказал Джек, указывая на большое окно.

Я обернулся, но не увидел ничего, кроме чёрной тьмы снаружи.

— Что ты имеешь в… — начал я, и тут вспышка молнии осветила всё за окном, и я увидел собственное лицо, отражённое в стекле.

Вернее, это было не моё лицо — а то, которое я видел в зеркале в ванной. Лицо, которое я видел на школьной фотографии, когда был маленьким. Именно это лицо я представлял себе, когда писал «Ночной дом» и главный герой — Ричард — стоит у кабинета директора в школе Роррим.

Мне не просто казалось, что голова вот-вот взорвётся — я на самом деле надеялся, что так и случится.

Это было лицо Иму Йонассона.

— Теперь видишь? — спросил Джек. — Понимаешь, Ричард?

— Нет, — сказал я. — Я понимаю лишь то, что вы всё это спланировали.

Джек улыбнулся в ответ.

— Как давно?..

— О, ещё до того, как мы отправили тебе приглашение на эту встречу выпускников.

— Но… зачем?

— Зачем? О, Ричард, ты прекрасно знаешь зачем.

Я медленно покачал головой.

Джек вздохнул и склонил голову набок.

— Ты сам это сказал.

— Т-травля?

— Ты был бандой из одного человека, травившей группу одиноких душ, Ричард. Но «травля» — слишком слабое слово, тебе не кажется?

— Ну…

— Подумай. «Зло» — точнее. Смотри! — Он взмахнул рукой в сторону одноклассников под собой. — Смотри и вспоминай. Том, я, Ванесса, Виктор, Оскар. Даже Карен. Все, кто здесь. Ты брал нас одного за другим, ломал, терроризировал, ты превратил наши жизни в ад.

Я смотрел. И пытался вспомнить.

Теперь это возвращалось ко мне. Лицо за лицом. Жертва за жертвой.

Я вспомнил мантру, которую использовал. Ты — мусор. Потому что никто не убедит тебя, что ты мусор, лучше того, кто знает, каково это — быть мусором.

Я сглотнул.

— Значит, вы лгали, когда говорили, что мои воспоминания ошибочны?

— Прости за это, но нам нужно было, чтобы ты расслабился. Чтобы заманить тебя сюда.

— Ясно. И что теперь?

Джек пожал плечами.

— Теперь мы тебя съедим.

Внизу, в толпе, началось движение.

— Я не могу просто позволить вам это сделать, — сказал я, глядя, как они потекли вверх по лестнице живой человеческой рекой.

— О, мы и не ожидали, — сказал Джек. — Вообще-то, нам бы даже хотелось, чтобы ты попытался сбежать. Общеизвестно, что адреналин придаёт мясу дополнительный вкус.

Толпа достигла верха лестницы и двигалась ко мне, возглавляемая крабоподобными близнецами. Они остановились лишь тогда, когда я рассёк воздух тесаком перед ними.

Я вскарабкался на перила, встал, балансируя с раскинутыми руками, и заорал:

— Хотите посмотреть, как я летаю?

Пока они таращились на меня, я ринулся вниз, к залу.

Я падал.

Прямо вниз, к сияющему мраморному полу.

Я обрушился на такой же сияющий рояль, почувствовал, как раскололась крышка, услышал, как лопнули струны и рояль разломился надвое.

Я лежал на спине, глядя вверх — на хрустальную люстру, на парящего надо мной Джека, на все эти лица наверху, на галерее. Я нашарил тесак, нашёл его и поднялся на ноги.

Толпа уже двигалась обратно вниз по лестнице. Я бросился к входной двери и рванул её на себя. Вернее, попытался рвануть. Заперто. Никакого способа отпереть я не видел. Дёрнул снова. Тот же результат.

— Теперь ты понимаешь, каково это — оказаться перед запертой дверью? — сказал Джек.

Он парил прямо над моей головой, но слишком высоко, чтобы я мог достать его тесаком.

— И запирают её те, кого ты считал любящими тебя. Что ты делаешь тогда?

Я исступлённо заколотил кулаками по двери.

— Вот именно! — рассмеялся Джек. — Стучишь! Надеешься, что кто-нибудь откроет. А когда не открывают — что тогда?

Я обернулся. Толпа достигла подножия лестницы, и на этот раз впереди шли Оскар, Гарри Купер и Хенрик. На их лицах не было ненависти — на них вообще ничего не было. Только безразличие, странная амбивалентность, словно их тела подчинялись приказам, над которыми они не властны.

— Правильно, ты звонишь, — сказал Джек.

Он поднёс одну руку к голове, оттопырив большой палец к уху, а мизинец ко рту — как телефонную трубку.

— Звонишь и надеешься, что кто-нибудь снимет трубку. Надеешься, что единственный человек, над которым ты ещё имеешь власть, ответит на твой звонок. И впустит тебя.

Я отпустил дверную ручку и, лавируя, пронёсся мимо остальных — через весь зал, в коридор, по которому Оскар вёл нас с Карен раньше. Я бежал, слыша, как эхо их шагов отскакивает от стен за моей спиной.

Я добрался до двери зимнего сада, захлопнул её за собой и увидел, что на ней есть замок. С благодарностью повернул его и привалился спиной к двери. Услышал, как снаружи навалились тела, почувствовал, как дверь задрожала. Они кричали и колотили в неё.

Я поднял глаза. За стеклянными стенами теперь одна за другой сверкали молнии, озаряя зимний сад.

Дерево.

На нём кто-то висел.

Голова свесилась на грудь, открывая затянутый узел верёвки на шее женщины. Она была в ночной сорочке, и её босые ноги словно тянулись к земле, которой не могли коснуться.

Я отошёл от двери и двинулся к ней. Крики за спиной становились тише.

Светлая мальчишеская чёлка свисала вниз, скрывая лицо.

Приближаясь, я подумал, что дерево, кажется, выросло с тех пор, как я видел его в последний раз, — будто оно питалось. Может быть, поэтому висящая фигура напомнила мне пустую оболочку — насекомое в паутине, из которого паук уже высосал внутренности.

Я остановился под деревом и посмотрел на неё.

Её веснушчатое лицо было таким бледным. Таким прекрасным и бледным.

Она — та, что была всем, что я любил, — была отнята у меня.

Я не думал. Слово само вырвалось из меня:

— Мама.

В ответ снаружи полыхнула ослепительная вспышка молнии, за которой последовал оглушительный удар, и фигура надо мной задёргалась, словно в конвульсивном танце.

В следующее мгновение ночная сорочка вспыхнула, и на меня дождём посыпалось стекло.

Когда я открыл глаза, я ощутил на лице ночной воздух и увидел, что стеклянная крыша и стены рухнули полностью — теперь я мог выйти прямо в сад. В конце мерцающей белой гравийной дорожки виднелись ворота.

В этот момент я услышал, как за спиной открылась дверь. Оскар, очевидно, нашёл ключ.

Всё, — подумал я. Я больше не могу. Пусть это закончится здесь. Вот так.

Я снова закрыл глаза и почувствовал, как дыхание успокаивается и странный покой опускается на меня.

Секунду спустя я открыл глаза.

Потому что это было неправдой. Я мог вынести ещё. Мы всегда можем вынести ещё.

И я побежал.

---

 

Отправить