Было десять минут восьмого, и вечерняя тьма уже окутала мир, когда я вошел в класс.

Словно я шагнул из машины времени. Все лица за партами повернулись ко мне, как и мисс Бердсонг, стоявшая у доски с указкой в руке. Единственное отличие от того, что было пятнадцать лет назад, заключалось в том, что кто-то набросил паутину времени на их лица, отодвинул линии роста волос у парней чуть дальше назад и добавил им несколько килограммов веса. Казалось, некоторые очки сменили владельцев: вероятно, комбинация того, что кому-то стало плевать на необходимость носить очки, а другим они больше не требовались благодаря лазерной коррекции или линзам.

— Ты всегда опаздывал, Ричард, — сказала мисс Бердсонг с притворной строгостью в голосе.

Класс рассмеялся с такой яростью, которая выдавала крайнюю степень перевозбуждения, но, вероятно, так всегда бывает на встречах выпускников. Я обвел взглядом парты и бодро ответил, что мне очень жаль, но по дороге я понял, что забыл дома домашнее задание по математике, пришлось возвращаться, а потом у меня спустило колесо велосипеда. Естественно, это вызвало новый взрыв хохота.

У всех в руках были бокалы с чем-то шипучим. Я видел множество знакомых лиц, но также и тех, кого, должно быть, забыл напрочь. Смесь моей избирательной памяти и того факта, что некоторые люди способны проходить через жизни других, не оставляя ни малейшего следа. Так или иначе, я не видел того, кого искал.

Карен.

Пока не добрался до задней части класса.

Первым я увидел Оскара. Он раздался вширь, но сохранил шевелюру. Он ухмылялся, сверкая белизной зубов, как и в прежние времена, и показал мне большой палец.

Карен сидела за партой рядом с ним. Я не знал, на что надеялся. Точнее, знал. Я надеялся, что она опустилась. Что она растеряла свой блеск, свое очарование, ту неотразимую ауру, которая, вполне возможно, проистекала из самого факта, что она знала о своей неотразимости — по крайней мере, для определенного типа парней. Я надеялся прийти сюда, расставить всё по местам, посмеяться над прошлым как над ностальгическим воспоминанием, теперь, когда моя Карен Тейлор свергнута с пьедестала. И что я смогу немного развлечься легкими воспоминаниями, а потом уйти домой свободным человеком, освободившимся от этой мечты, которая на самом деле была скорее кошмаром и стоила мне столько времени и сил.

Но, очевидно, ничего подобного не случилось.

Карен была точно такой же, разве что черты лица и изгибы тела стали чуть более выразительными. И она улыбнулась мне так, словно я был единственным человеком в мире, и с абсолютной самоуверенностью жестом показала, что парта рядом с ней свободна. Я почувствовал, как мое сердце забилось с непритворным восторгом. Черт.

Она наклонилась ко мне, едва я сел.

— Сволочь! — прошептала она, положив руку мне на предплечье. — Я уже начала волноваться, что ты не придешь!

— Просто не выхожу из образа, — прошептал я в ответ, затем схватил уже полный бокал, стоявший передо мной, и чокнулся с ней.

Казалось, пузырьки шампанского ударили прямо в голову, и я вспомнил, что съел не так уж много лазаньи, так что следовало быть осторожнее, чтобы не набраться слишком быстро.

— Внимание на галерке, дети! — добродушно пожурила нас мисс Бердсонг. Разумеется, ее звали не мисс Бердсонг, как я назвал ее в книге, но хоть убей, я честно не мог вспомнить ее настоящего имени.

Я случайно встретился со спокойным, любопытным взглядом Оскара, прежде чем он снова посмотрел на нашу учительницу, которая перечисляла изменения в школе с тех пор, как мы здесь учились. Было много слов о ремонте и новых зданиях, смене директоров, реформах и прочих довольно скучных фактах.

После «урока» мы собрались в спортзале, украшенном как для выпускного вечера. Девушка из организационного комитета стояла у стола со звуковой аппаратурой и воздушными шарами, громко объясняя план на остаток вечера. Я видел перед собой Оскара и Карен. Он обнимал ее за плечи, а она прислонила голову к его шее.

— Поздравляю с успехом, Ричард, — прошептал чей-то голос.

Я обернулся и увидел лицо, которое не помнил, хотя принадлежало оно весьма красивому мужчине. Широкоплечий и стройный. Он чем-то неуловимо напоминал агента Дейла — таким, каким я представлял его в книге.

— Спасибо, — ответил я, вглядываясь в него пристальнее, потому что в его голосе было что-то знакомое. Что-то характерное. Неужели это возможно? — Жирдяй? — выпалил я.

Он рассмеялся, ничуть не обидевшись.

— Давненько я этого не слышал, но да, я Жирдяй.

Исчез не только жир, но и очки, и я видел, как под его отлично скроенным костюмом перекатываются мышцы.

— Джек! — воскликнул я. — Прости, я просто так… Чем ты занимаешься?

— Танцами, — ответил он. — В том же городе, что и ты.

— Ты танцор?

— Был. Балетная школа. Сейчас я в основном ставлю хореографию для других. Это спокойнее и… ну, гораздо лучше оплачивается. По крайней мере, если ты успел заработать себе имя.

— А ты успел?

— Не такое громкое, как ты, Ричард. Но я не жалуюсь.

— Семья? Дети?

— У меня есть муж. Детей пока нет. А как у тебя?

Я покачал головой.

— Ни того, ни другого.

— Значит, ты исключение. Люди здесь женятся и штампуют детей, как на конвейере… — Он кивнул в сторону Карен и Оскара. — Трое детей. И самый большой дом в Баллантайне. Он купил его, снес и отстроил заново с нуля. Гарантирую, он пригласит всех на афтепати, чтобы похвастаться. И…

Остальное потонуло в шуме: музыку внезапно врубили на полную громкость, и класс одобрительно заревел. Заиграл назойливый хит, который я ненавидел в школьные годы, но который сейчас звучал на удивление здорово. К нам подошла девушка и без лишних слов утащила Джека на то, что мгновенно превратилось в танцпол, где все уже дергались и скакали. В этом хаосе я потерял Карен из виду.

Пока она не возникла рядом со мной.

— Черт возьми, посмотри, как Джек танцует! — прокричала она сквозь музыку, пока мы наблюдали за его акробатическими па. — А что насчет Ричарда? Он по-прежнему не танцует?

Я покачал головой. Я почувствовал, как ее мальчишеская челка пощекотала мне щеку, когда она наклонилась ближе, чтобы не кричать:

— Может, свалим отсюда?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, не двигаясь с места.

— Представим, что у нас большая перемена. Можем исчезнуть ненадолго и оставить идиотов веселиться.

Она помахала старым знакомым ключом перед моим лицом и рассмеялась своим заразительным, шальным смехом.

 

Колючий осенний воздух ударил мне в лицо, когда мы вышли на крышу.

Мы подошли к краю и посмотрели вниз на школьный двор. Сильные порывы ветра трепали ее челку из стороны в сторону. На юге, в стороне Хьюма, под облаками вспыхивали молнии.

— Надеюсь, он нормально приземлится, — сказала Карен.

— Он?

— Том. Он уже должен был быть здесь, но его самолет, наверное, кружит над Хьюмом из-за непогоды.

Я кивнул. Похоже, шторм двигался в нашу сторону.

Карен подняла свой вновь наполненный бокал с шампанским.

— Ну, вот мы и снова здесь. Сколько секретов мы успели доверить друг другу, пока сидели тут наверху?

«Я, — подумал я. — Это ведь я откровенничал, а ты только спрашивала и слушала».

— И всё же я никогда не открывал тебе своей самой страшной тайны, — произнес я, снова чокаясь с ней.

Мы выпили. Карен умолкла, глядя в темноту. Это был её излюбленный прием, и она прекрасно это знала.

— Ты имеешь в виду то, что случилось с твоими родителями? — наконец спросила она.

Я промолчал. Лишь отметил про себя, что она раскусила мой маневр. И, возможно, для нас обоих так было лучше.

— Ты всегда говорил, что ничего о них не помнишь, — добавила она.

— А сейчас? Сможешь рассказать? — Я задумался. — Не знаю, — честно ответил я.

— Расскажи то, что помнишь, — попросила она, расстилая принесенный с собой жакет на рубероиде возле вентиляционной трубы.

Она села и жестом пригласила меня последовать её примеру. Я скользнул вниз рядом с ней, прислонившись спиной к трубе. Мы сидели так близко, что брюки моего костюма касались ткани её платья.

— Они погибли в огне, — сказал я.

— Что это был за пожар?

— Поджог. В квартире, где мы жили.

— Кто его устроил?

Я сглотнул. Во рту пересохло так, что я не мог выдавить ни звука.

До нас донесся едва слышный раскат грома.

Её голос звучал осторожно, будто она ступала на тонкий лед:

— Ты?

— Нет, — выдохнул я. — Мой отец.

Воздух с шумом покинул мои легкие.

— Почему ты думаешь, что это сделал он?

— Потому что он был болен. И потому что мама выгнала его после того, как он распустил руки.

— Значит, он поджег дом после того, как его вышвырнули, но в итоге погиб в огне сам?

— Да. Он вломился к нам, пока мы спали, чтобы устроить пожар.

— И это случилось без предупреждения?

— Нет. То есть… да. Он обычно звонил.

— Звонил твоей маме?

— Да. Особенно по ночам. В конце концов она перестала подходить к телефону. Поэтому иногда я тайком пробирался туда и отвечал на звонки.

— Зачем?

— Потому что… Я не знаю. Потому что хотел, чтобы телефон перестал звонить. Хотел, чтобы он перестал нас пугать. Потому что я… хотел услышать его голос.

— Услышать его голос?

— Он был моим папой. Ему тоже было больно.

— Что он говорил?

Я закрыл глаза. Это напоминало моменты, когда я сидел и писал: образы, звуки, сцены просто приходили ко мне. Я никогда не мог быть уверен, происходило ли это на самом деле или просто возникало в моем воображении, но они казались такими же реальными, как Карен и я, сидящие здесь сейчас.

— Он говорил, что она сгорит. Что женщина, которую я люблю, сгорит, и я ничего не смогу сделать. Потому что я маленький, слабый и трусливый. Потому что я такой же, как он, я… — Я жадно глотал воздух. — Ничтожество. А потом он заставлял меня повторять это. «Скажи, что ты ничтожество, или я убью её».

— И ты говорил?

Я открыл рот, чтобы ответить «да», но звук застрял в горле. Казалось, речь шла о ком-то другом, не обо мне; словно мое тело, мой голос были лишь инструментом бесстрастного писателя, выплевывающего первое, что пришло в голову. И в то же время я знал, что каждое слово — правда, что всё было именно так. Я кивнул, почувствовал, как что-то теплое стекает по щеке, и отвернулся. Видимо, я всё-таки слишком быстро выпил то шампанское.

Карен положила руку мне на плечо.

— Но он всё равно убил её?

Я вытер слезы.

— Ему поставили диагноз «шизофрения». Он должен был лежать в больнице. Он и был там. В закрытом отделении. Мне разрешили навестить его один раз. Психбольница находилась далеко, посреди поля, окруженная высоким забором. Она называлась «Роррим». А потом — не предупредив нас — они снова выпустили его. Через три дня он устроил пожар.

— Как ты выжил?

— Я прыгнул.

— Прыгнул?

— Я проснулся, когда моя спальня уже горела. Бросился к окну. Наша квартира была на девятом этаже, а внизу, на улице, уже стояли пожарные машины. Они растянули полотно и кричали мне, чтобы я прыгал. И я прыгнул. Не спросив сначала, спасли ли они маму. Я мог бы её спасти. В конце концов, мне было тринадцать лет.

— Если твоя спальня горела, ты ничего не мог сделать.

— Я никогда этого не узнаю.

— Ох, Ричард, — прошептала она, касаясь ладонью моей щеки.

И тут я заплакал. Я рыдал и не мог остановиться, словно каждую мышцу свело судорогой, а тело отказывалось прекратить дрожать. Это было как в той книге, когда я застрял на заборе под напряжением. Это, и еще смутное воспоминание о чем-то, что я никак не мог ухватить.

Карен обняла меня. Теперь боли не было. Наоборот, будто из забитого стока выдернули пробку, и вся грязь наконец схлынула наружу. Она не отпускала меня, пока рыдания не утихли.

— Держи, — сказала она.

Я поднял глаза и взял то, что она протягивала. А потом рассмеялся.

— Что такое?

— Только мать позаботится о том, чтобы у неё были с собой сухие платочки, даже если она в вечернем платье, — шмыгнул я носом, вытирая лицо.

— Мать? — переспросила она.

— Ты и Оскар. Я слышал, у вас трое детей. И неприлично большой дом.

Карен посмотрела на меня с недоверием. Потом тоже рассмеялась, и настал мой черед спрашивать, в чем дело.

— То, что у Оскара трое детей, — правда, — сказала она. — И да, большой дом. Но у меня, боюсь, нет ни детей, ни дома.

— Нет?

— Мы с Оскаром расстались сразу после школы, сразу после того, как… ну, как ты уехал.

— Понятно. Почему вы расстались?

Она пожала плечами.

— Я уезжала на юг изучать медицину, а он собирался войти в бизнес отца здесь. Но даже без этого я уже знала, что мы с ним не то чтобы созданы друг для друга.

— Если ты это знала, почему вы были вместе так долго?

— Знаешь что? — сказала Карен, глядя на меня, хотя казалось, что она заглядывает внутрь себя. — Я часто задавалась этим вопросом. И думаю, это потому, что все считали нас с Оскаром-младшим идеальной парой. Даже моя мать изумилась, когда я сказала, что хочу расстаться.

— А Оскар? Как он это воспринял?

Она покачала головой.

— Так себе.

— Похоже, у него всё ещё есть чувства к тебе.

— А у меня к нему — Оскар самый милый парень на свете.

— Вы всё ещё видитесь?

Она снова покачала головой.

— Он выходит на связь, но я просто… — Она махнула рукой, словно считала, что смысл её жеста очевиден. Я всё же спросил.

— Просто?

Она блеснула улыбкой.

— Сглаживаю углы.

Я собирался спросить, для кого она это делает: для Оскара, для себя или для них обоих, но нас прервал крик со школьного двора.

— Карен! Ричард! Мы знаем, что вы там!

Мы выглянули через край крыши. Это был, конечно же, Оскар.

— Мы начинаем круг! — крикнул он. — Все должны участвовать!

«Круг» означал, что все сидят на стульях, расставленных большим кольцом в спортзале, и каждый по очереди рассказывает, чем занимался последние пятнадцать лет. Каждому давалось три минуты. Некоторые укладывались в тридцать секунд, и никто не останавливал тех, кто превышал лимит. Большинство говорило скорее о семьях и досуге, чем о карьере. Кроме Оскара, который в деталях расписал, как процветает его бизнес, и лишь вскользь упомянул, что женат и имеет троих детей. Джек рассмешил всех самоуничижительным рассказом о мальчике, который любил танцевать перед зеркалом в костюме героини из «Грязных танцев», но и понятия не имел, что он гей, пока одна из тетушек не объяснила ему, кто такой Джек на самом деле. Потом настала очередь Карен. К моему удивлению — или, возможно, облегчению — она рассказала немного: живет на юге, выучилась на психиатра, работает слишком много, партнера сейчас нет, делит пляжный домик с двумя коллегами-женщинами.

Мне почудилось, что, когда очередь дошла до меня, последнего в круге, в зале повисла особенно выжидающая тишина. Будто история классной знаменитости была десертом, которого все ждали. Возможно, не потому, что им было интересно слушать очередную историю успеха — об этом они и так могли прочитать в газетах, — а потому, что им было любопытно, как я с этим справляюсь. С успехом, с этими крохами признания. Стал ли я высокомерным? Думаю ли я, что им не всё равно? Превышу ли я свои три минуты, чтобы ткнуть их носом во всё то, чего я достиг, а они — нет?

Я уложился в несколько предложений: сказал, что пишу детские книги, что некоторые из них продавались хорошо, некоторые не очень, но одна оказалась достаточно успешной, чтобы я мог этим зарабатывать на жизнь. Что я холост, детей нет, и хотя планов возвращаться у меня нет, я часто думаю о годах, проведенных в Баллантайне. Иногда вспоминаю хорошее. Иногда — плохое.

— Но для меня всё было не так плохо, как, должно быть, для некоторых из вас, — произнес я и почувствовал, как горло уже сжимается. Чёртово шампанское. — Потому что я был не очень хорошим парнем. Скажем, в свое оправдание, что я пережил тяжелые времена, которые этому способствовали, но всё же. Я издевался над людьми. Я был настоящим мучителем.

Я заставил себя обвести взглядом лица в круге, и меня поразило, насколько похожими они казались в полумраке спортзала — словно белые жемчужины на нитке. Взгляд со стороны. И всё же…

— Я хочу извиниться, но не хочу просить ни у кого прощения, — сказал я. — Потому что это слишком много для того, кто разрушил чужое детство. Но я хочу, чтобы вы знали: мне жаль…

Горло перехватило окончательно, и мне пришлось замолчать. Я не ожидал, что запланированная исповедь окажется такой мучительной; надо было порепетировать перед приходом, проговорить эти слова вслух наедине с собой. Я с шумом выдохнул воздух из раздувшихся щек и сморгнул слезы.

— …И если от этого хоть кому-то из вас станет немного легче, значит, эта поездка того стоила.

Я выпустил остатки воздуха из легких, подался вперед на стуле, уперся лбом в ладони и закрыл глаза. В зале стояла полная тишина. Долгое время.

— Но… — наконец произнес женский голос, я не мог понять, чей, — если только у кого-то не было совершенно иного опыта… Я не помню, чтобы ты кого-то травил, Ричард.

— Я тоже, — поддержал мужской голос. — Другие — да, бывало, но не ты.

Они что, издеваются надо мной?

Я отнял руки от лица. Но нет, они все смотрели на меня с выражением дружелюбной серьезности.

— Знаешь, почему ты никого не задирал? — спросил Джек по прозвищу Жирдяй. — У тебя просто времени на это не было: ты безвылазно сидел в библиотеке с миссис Циммер и читал.

Раздался всеобщий смех.

— Прости, Ричард, — усмехнулся Оскар. — Наверное, ты был не таким уж крутым злодеем, каким тебе нравится себя вспоминать. Но, видимо, именно так и устроена писательская память.

Хохот стал еще громче. Облегчение. Что ж, по крайней мере, это разрядило неловкую атмосферу, которую я явно создал. Я сглотнул. Улыбнулся. И уже собирался что-то сказать, когда Джек вскочил на стул и сложил ладони рупором:

— Время веселиться!

Через секунду все уже были на ногах, загремела музыка, и мы бросились танцевать под попсовые хиты нашей юности. Партнеры менялись с каждой песней, за исключением Оскара, который, как я заметил, заявил свои права на Карен. Я танцевал как безумный, подстегиваемый шампанским, самогоном, стыдом за свою неуместную исповедь и чистой радостью с облегчением от того, что моя совесть мучила меня все эти годы совершенно напрасно. Честно говоря, я не был уверен, кого именно подводит память о прошлом — меня или весь остальной класс, — но мое поведение, очевидно, не оставило ни у кого неизгладимого следа, и одно это стоило того, чтобы отпраздновать!

Не знаю, сколько я протанцевал; с меня градом катился пот, а в партнерши мне досталась девушка, которую я узнавал лишь смутно. Однако смотрела она на меня взглядом, настолько очевидно полным похоти, что я заподозрил: мы должны были знать друг друга лучше, чем я помнил. И все же, разве тогда я замечал кого-то, кроме Карен? Не знаю, читала ли она мои мысли, но когда музыка смолкла и мы оказались лицом к лицу во внезапно наступившей тишине, она громко и отчетливо произнесла с дерзкой улыбкой:

— Сарай.

Я улыбнулся в ответ и неопределенно кивнул.

— Нет! — она недоверчиво рассмеялась. — Черт возьми, ты не помнишь! Сарай! Ты, я и… сено?

Я продолжал улыбаться.

— Как меня зовут? — спросила она агрессивно.

Моя улыбка, казалось, приклеилась к лицу. Я сглотнул.

Ее смех теперь звучал горько.

— Знаешь что, Ричард Хансен? Ты настоящий…

— Рита.

Она склонила голову и посмотрела на меня.

— Тебя зовут Рита, — повторил я.

Ее лицо смягчилось, и по улыбке я понял, что все прощено.

Снова заиграла музыка. Это была первая медленная композиция за вечер, баллада, и Рита уже решительно двинулась ко мне, когда между нами вклинилась чья-то фигура. Карен.

— Думаю, этот танец мой, — сказала она, глядя на меня и даже не замечая Риту.

— Полагаю, она права, — бросил я Рите, беря Карен за руку.

Вскоре мы уже скользили по паркету в простом ритме «два шага вперед, один назад», пока из колонок сочилась сиропная баллада.

— Это было смело с твоей стороны — раскрыть свои чувства, — сказала Карен. — Рассказать всем, какими ты помнишь свои школьные годы.

Я ответил флиртом:

— Даже если никто больше не помнит их так, как я?

— Любой опыт субъективен. Помни, что ты натура чувствительная, все направленное на тебя имело сильное воздействие. И ты проецировал эту чувствительность на других, предполагал, что они так же сильно страдают от любых мелочей, которые ты на них обрушивал.

Я чувствовал ее мягкую ладонь в своей руке, изгиб ее спины, тепло, исходящее от ее тела, хотя и держал ее на почтительном расстоянии. Мог ли я признаться и в остальном? Хватит ли мне смелости?

Песня затихла, и Карен прислонилась лбом к моему плечу.

— Надеюсь, поставят еще один медляк, — прошептала она.

Ее желание сбылось.

Где-то в середине третьей баллады я притянул ее ближе. Совсем чуть-чуть, но она взглянула на меня снизу вверх, улыбнулась и, казалось, собиралась что-то сказать, когда это случилось. Зал внезапно озарила гигантская вспышка. Свет ударил из окон под самым потолком — синеватое сияние, которое, казалось, просвечивало все насквозь, так что на мгновение я увидел рентгеновский снимок головы Карен: очертания черепа, пустые глазницы, жутко скалящиеся зубы. Затем все исчезло, и последовал низкий, почти стонущий раскат грома. Карен прижалась ко мне, и я закрыл глаза, вдыхая ее запах. Еще один раскат, на этот раз ближе. Я почувствовал, как Карен отпустила меня, а когда открыл глаза, понял, что музыка смолкла и спортзал погрузился в кромешную тьму.

— Короткое замыкание, — объявил кто-то.

Темнота укрыла нас словно плащ-невидимка. Это был наш шанс. Но когда я протянул руку к Карен, ее уже не было. Кто-то зажег зажигалку, потом пару свечей, а через некоторое время в дверях появился луч фонаря.

Смотритель.

Оскар, Гарри Купер — лысый парень, которого я запомнил, потому что его волосы редели еще тогда, и потому что он был еще бóльшим засранцем, чем я, — и я сам спустились со смотрителем в подвал. Пахло паленым металлом, и когда смотритель открыл большой распределительный щит, в свете фонаря действительно поднялось облако дыма. Я смотрел на искореженные, почерневшие предохранители и переключатели. Но именно в запахе, а не в зрелище, было что-то смутно знакомое — как та девушка с жаждущим лицом, с которой случилось нечто, что я должен был помнить, но не мог.

— Света здесь сегодня больше не будет, — сказал смотритель. — И вечеринки тоже.

— У нас есть свечи, — возразил Оскар.

— Видите, здесь был пожар, — отрезал смотритель. — Я не могу позволить людям находиться в школе, если есть вероятность, что где-то тлеет проводка. Вы же понимаете, правда?

Мы вернулись в спортзал, где Оскар встал на стул и объявил, что у него есть две новости: плохая и хорошая. Плохая заключалась в том, что вечеринка не может продолжаться в школе.

— Хорошая новость в том, что моя жена увезла детей к своей матери на выходные, — сказал он, и я уловил в его голосе нотки хвастовства. — А это значит, что я дома один, и мы можем…

Его слова утонули в одобрительных возгласах.

Приближалась полночь, и на парковке у школы мы набивались в машины тех, кто приехал на вечеринку за рулем. Тот факт, что никто из водителей не был полностью трезв, никого не смущал: все знали, что у шерифа Баллантайна в субботу вечером найдутся дела поважнее, чем ловить пьяных водителей.

Я забрался в электрический внедорожник, который тихо зажужжал, трогаясь с места. Зажатый между Гарри Купером и Ритой, я понял, насколько измотан. Это был длинный день с того момента, как я проснулся в городе, и я подумал, не стоило ли мне просто сдаться и поехать домой, в свою детскую спальню. Вместо этого я сидел с закрытыми глазами, думая о том, что Карен тоже будет там, и чувствовал подступающую тошноту, когда машина сбавила ход на извилистой дороге. Я услышал хруст гравия под колесами, сдавленное «вау» Гарри Купера, скрип открывающихся ворот, а затем более осторожный хруст.

Потом мы окончательно остановились.

— Приехали, — сказал водитель. — Где выпивка?

Давление тел ослабло, и в открытые с обеих сторон двери ворвался мягкий грозовой воздух. Я открыл глаза и выбрался наружу, надеясь, что свежесть разбудит меня и утихомирит начинающуюся головную боль. Я выпрямил спину и уставился на здание перед собой. Кровь застыла у меня в жилах, превратившись в лед. Я должен был догадаться. Дом был совершенно новым, отстроенным с нуля, по крайней мере, так он выглядел. Но они, должно быть, использовали первоначальные чертежи архитектора или старые фотографии.

— Вы идете, господин писатель? — окликнула Рита.

— Конечно, — ответил я.

Правда, дуба я не увидел, но ступени, огромные окна, флигели — все было как раньше, даже дьявольские рога на коньке крыши. Я вернулся в дом номер один по Миррор-Форест-роуд. В Ночной дом.

---

 

Отправить