— За мои сорок лет через это место прошло немало молодежи, — произнес Лукас. К своей чашке чая он так и не притронулся. — Старику вроде меня всех не упомнить, но такого парня, как Иму Йонассон, забыть непросто. Впервые я увидел его, когда он пришел сюда попросить книгу о магии.

— О черной магии слов?

Лукас поднял на меня взгляд:

— Вообще-то, да. Но у нас здесь нет таких книг.

— Каких таких?

— Книг, которые могут навести молодых людей на… мысли. Чего я не знал тогда, так это того, что у мальчика уже были такие мысли, которые я даже вообразить не мог.

— Что вы имеете в виду?

— Иму Йонассон был не просто сломленным мальчиком, Ричард. Он был злом. Понимаешь? Злом во плоти. — Лукас посмотрел на меня так, словно хотел убедиться, что я осознал всю тяжесть этого слова. — Его зло до сих пор въелось в эти стены. Когда он сбежал, все здесь вздохнули с облегчением. Вслух об этом не говорили, но все знают, что тогдашний директор выждал два дня, прежде чем поднять тревогу. Чтобы дать мальчишке шанс уйти подальше, чтобы его не вернули обратно.

— И ему удалось уйти?

— Удалось.

Я отхлебнул чаю.

— Что же такого ужасного он сделал?

Лукас скрестил руки на груди и смерил меня взглядом, словно что-то обдумывая.

Лукас повернул ключ в ржавом замке и толкнул дверь. Нас обдало холодным, сырым подвальным воздухом. Когда мы шагнули в крошечную каморку, размером не больше двух квадратных метров, к моему лицу прилипла паутина. Единственной мебелью здесь была узкая койка.

— Мы держали Иму Йонассона здесь, внизу, это был своего рода… — Лукас попытался подобрать другое слово, но сдался. — Изолятор. Для тех, кто проявлял насилие. Но после его побега эту комнату использовали всего три раза, прежде чем руководство решило закрыть ее насовсем.

— Почему?

— Потому что все трое, кого помещали в этот изолятор после Иму Йонассона, пытались покончить с собой, проведя здесь всего один день. За первыми двумя наблюдали за завтраком: они сидели и повторяли простейшие слова и фразы, а позже, в тот же день, один из них попытался повеситься в своей комнате, а другой спрыгнул с крыши, но выжил.

Я содрогнулся. Покончить с собой? В комнате царила кромешная тьма, окна не было, краска облупилась, а царапины на стенах говорили о том, что кто-то пытался резать их ножом. Впрочем, вандализм и граффити едва ли были чем-то необычным для «Роррима».

— Мы полагаем, что слова, которые они повторяли, были взяты из того, что, как ты видишь, Иму Йонассон вырезал здесь на стенах, — сказал Лукас. — Лучше не всматриваться в них слишком долго или слишком пристально…

Только когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел, что царапины складывались в слова и цифры. Они были написаны убористо, покрывая пол и потолок сплошным ковром. Да, надписи были даже на потолке. Я вопросительно указал пальцем вверх.

— Мы понятия не имеем как, — ответил Лукас. — Здесь не на что было встать, чтобы дотянуться. И ничего острого у него тоже не было. Единственная возможность — он использовал свои ногти.

— Ногти? — недоверчиво переспросил я.

— Не спрашивай меня, — отрезал Лукас.

Я машинально начал читать; там было одно слово, начинавшееся на П-А-К-С, но я быстро заставил себя отвести взгляд.

— А что случилось с третьим, кого сюда посадили?

— Мы закрасили стены, чтобы надписей не было видно. Но когда вернулись на следующий день, он соскреб краску зубами и ногтями и пытался размозжить себе голову о стену. Словно не мог вынести того, что было у него внутри. Кровь… Бедный парень. Если бы эти стены были кирпичными… — Лукас покачал головой.

— Но теперь вы снова закрасили стены?

— Только один слой, как видишь. Мы наняли профессиональных маляров, но после первого слоя они ушли и отказались возвращаться. Так что мы держим комнату запертой, и… — Лукас осекся, словно услышал что-то, чего не заметил я. — Ты не спросил, как он сбежал.

— Потому что мы понятия не имеем, — сам ответил Лукас, вглядываясь в подвальный коридор, в ту темноту, куда не доставал свет голой лампочки над нами. — Когда мы пришли тем утром, дверь была заперта, но Иму Йонассон исчез. Никто не признался, что выпустил его. Дежурные офицеры той ночью клялись, что не спали и не видели и не слышали, чтобы хоть одна живая душа выходила. Кроме сороки, которую они видели летящей в лунном свете от главного здания через забор. Не то чтобы у сорок была душа, но они упомянули об этом, наверное, только потому, что сороки у нас здесь не водятся.

— Может, директор выпустил его, чтобы избавиться?

— Может быть. — Лукас выглядел так, словно напрягал зрение, будто ему показалось, что он что-то увидел во тьме в конце коридора. — Ладно, Ричард, пойдем наверх.

Запирая дверь на лестницу, он сказал:

— Было бы хорошо, если бы ты никому не говорил, что я показал тебе комнату. Не то чтобы мне было запрещено, но я не хочу сеять страх среди стольких впечатлительных душ.

— Конечно, — сказал я, сумев удержаться от очевидного вопроса. Если он не хотел пугать таких, как я, зачем тогда показал мне эту комнату?

Той ночью я лежал без сна, думая о Карен. И о том, на чей след она могла напасть. И о фотографии с лицом, которое, казалось, смотрело на меня. И, наконец, перед тем как провалиться в сон, — о сороке, кричащей в лесу. Я снова проснулся, или, по крайней мере, мне показалось, что я проснулся, потому что в коридоре звонил телефон. Я лежал, слушая этот звук и спокойное дыхание Виктора и Ванессы. Разбудить кого-то из них? Нет, они легли спать пораньше, чтобы набраться сил перед побегом после завтрашнего обеда — о чем я почти забыл после всех сегодняшних событий. Я ждал, что звонки прекратятся, но они не умолкали. После того, что случилось с Томом, я держался подальше от телефонов, но звон был настолько навязчивым и требовательным, что мне казалось, я сойду с ума, если он скоро не прекратится или если кто-нибудь не ответит. В конце концов я спустил ноги с кровати на холодный пол и выскользнул в коридор.

Телефонный аппарат висел на стене между туалетом и запасным выходом. Его можно было использовать только для входящих звонков, переведенных из административного блока. Обычно звонили родители, друзья или партнеры тех резидентов, у кого они были. Фрэнк и Дженни звонили пару раз, но я всегда находил предлог не подходить к телефону и просил передать, что мы поговорим в их следующий приезд, который случался раз в месяц. Я не подумал о том, как странно, что телефон звонит посреди ночи, когда в офисе никого нет, — точно так же, как во сне ты никогда не задумываешься о том, что умеешь летать или что небо зеленое. И все же я почувствовал, как волосы у меня встают дыбом, а тело сопротивляется с каждым шагом, приближающим меня к черному, неистово звонящему предмету.

Я остановился перед телефоном в нерешительности.

Рука отказывалась подниматься, а ноги не желали нести меня обратно в комнату, в теплую постель.

Звон с каждым разом становился все громче и громче. Почему никто из остальных не вышел в коридор? Я уставился на жесткий, вибрирующий пластик.

Затем я ответил. Затаив дыхание, я осторожно поднес трубку к виску, не решаясь прижать ее к уху вплотную.

— Алло? — произнес я и услышал дрожь в собственном голосе.

Я услышал, как кто-то на том конце сделал вдох. Это был легкий, мягкий голос, и поначалу было трудно определить, мужчине он принадлежит или женщине.

— Я просто говорю правду.

— Алло? — повторил я.

— Я хочу войти. — Это был мужчина. — И ты хочешь меня впустить. Потому что ты мой. Я просто говорю тебе правду.

— Я…

— Это то, чего они не выносят. Правду. Впускать ее.

— Мне пора, — сказал я и уже собирался повесить трубку, когда услышал, как голос произнес ее имя.

— Что? — переспросил я, хотя расслышал достаточно ясно.

— Карен, — повторил голос.

— Что с Карен?

— Она думает, что найдет меня. Но это я найду ее.

— Что ты имеешь в виду? Кто ты?

— Ты знаешь. Она сгорит. Девушка, которую ты любишь, сгорит. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Потому что ты маленький, слабый трус. Ты — мусор. Слышишь? Ты — мусор. И ты впустишь меня.

Я поспешно повесил трубку. Все мое тело тряслось, словно я был болен или меня била лихорадка. На стене над телефоном было вырезано слово; я узнал почерк и зажмурился, прежде чем успел что-либо прочесть. Мне нужно было вернуться в комнату. Не открывая глаз и касаясь кончиками пальцев стен, я пробирался по коридору; сердце колотилось в груди, а в ушах звенели те слова. Мусор. Сгорит. Мусор. Сгорит. Не смотри, не читай. Стало холодно, воздух сделался липким и сырым, когда мои пальцы наконец скользнули по щели, по чему-то, что они опознали как дверь, а затем нащупали ручку. Я нажал на нее и потянул дверь на себя.

Дверь была заперта.

Я открыл глаза. Это была не дверь спальни. Я огляделся. Я снова оказался в подвале, и это была дверь в комнату, где держали Иму. В замке торчал ключ. Мусор. Сгорит. Мусор. Я сжал ключ большим и указательным пальцами, повернул его и открыл дверь. Я уставился в темноту. Я ничего не видел, но чувствовал, что там внутри что-то дышит. Тогда я отпустил дверь и побежал. И бежал. Но мои ноги словно увязли в чем-то. В мусоре. Я тонул в мусоре.

Я проснулся от резкого толчка. В комнате что-то изменилось. Свет. Свет из окна. Я сел на койке, огляделся и понял, что впервые с тех пор, как я прибыл в «Роррим», светит солнце.

Виктор и Ванесса сидели надо мной, болтая ногами.

— Вы слышали, как ночью звонил телефон? — спросил я, протирая глаза ото сна.

Они посмотрели на меня и покачали головами.

— Хорошо, я просто хотел убедиться, что это был сон, — сказал я, вставая и начиная одеваться.

— Помни, нужно подождать двадцать минут после окончания обеда, прежде чем приходить на кухню, — сказала Ванесса. — Повар к тому времени уже будет дремать.

Я кивнул. Мы с близнецами прогнали этот сравнительно простой план не меньше двадцати раз, но теперь они принялись повторять детали и указывать мне, что делать, с таким видом, словно это они всё придумали, а не я.

За завтраком я расспросил остальных ребят из нашего коридора, не слышали ли они ночью телефонный звонок. Когда все как один ответили отрицательно, я решил выбросить это из головы.

На уроках перед обедом я слушал вполуха, снова и снова прокручивая в памяти письмо Карен, слово за словом. Я размышлял, как доберусь до Баллантайна, когда получу увольнительную. Автобусов я здесь ни разу не видел, но ведь по шоссе они наверняка ходят? Может, уговорю Лукаса подбросить меня. Внезапно меня пронзила мысль: если мое участие в побеге близнецов раскроется, ни о какой увольнительной не может быть и речи. Я взглянул на часы — до обеда оставался час. На мгновение я подумал пойти к директору и рассказать о побеге, заявив, что никогда не собирался им помогать, а лишь притворялся ради собственной безопасности. Но я быстро отмел эту идею. Кем бы я ни был, я не был стукачом. Ладно, возможно, дело было скорее в том, что я видел, что случается со стукачами. Оставалось лишь надеяться, что всё пойдет по плану.

---

 

За обедом я обменивался взглядами с Виктором и Ванессой каждый раз, когда они, прихрамывая, выходили из кухни через вращающуюся дверь. Вместо фартуков кухонный персонал «Роррима» носил длинные белые халаты и высокие остроконечные поварские колпаки, которые неизменно напоминали мне о Ку-клукс-клане. Работало двое поваров плюс близнецы, которые выносили на раздачу металлические подносы с рыбой, картофелем и вареными овощами, а затем забирали горы грязной посуды. Встречаясь со мной глазами, они кивали: всё под контролем. Я посмотрел на часы над дверью; мусоровоз должен был приехать через час.

Когда я доел и ставил тарелку с приборами на стойку, ко мне подошел Лукас.

— Директор хочет с тобой поговорить.

Сердце подпрыгнуло в груди: мое прошение об увольнительной.

Я снова проверил время. До приезда грузовика оставалось сорок пять минут, паниковать рано. Я пересек двор и направился к административному корпусу даже быстрее, чем в прошлый раз. Охранники у ворот и на часовой башне видели меня, но, казалось, интересовались мной меньше обычного. За забором с колючей проволокой была припаркована зеленая машина той же модели, что я видел раньше.

На этот раз дверь открыла не миссис Монро, а сам директор.

— Следуй за мной, — произнес он своим пугающе мягким голосом.

Мы молча поднялись по лестнице. Меня поразило, что это вряд ли было стандартной процедурой для выдачи краткосрочного отпуска. Что-то стряслось? Он позвонил Фрэнку и Дженни, которые ничего не знали о моем заявлении? Или — что еще хуже — близнецы проболтались кому-то о побеге, а этот «кто-то» донес?

Директор придержал для меня красную дверь, и я шагнул внутрь. И замер как вкопанный, увидев лицо человека за директорским столом. Он сидел, закинув руки за голову, и молча кивнул директору. Дверь за моей спиной закрылась, и я понял, что остался с этим человеком наедине.

Машина за забором. Та же модель, другой цвет.

Это был агент Дейл.

— Слышал, ты подал прошение об отпуске, — сказал он. — Устал от гостеприимства «Роррима»?

Я промолчал.

— Я также слышал, что ты демонстрируешь примерное поведение. Учитывая, что большинство здешних обитателей получают разрешение, ведя себя куда хуже, твоя просьба выглядит более чем разумной. На самом деле, мы готовы согласовать даже более длительный отпуск. Что скажешь?

Я ничего не сказал, только сглотнул.

— Возможно, даже получится выбраться отсюда насовсем. Разве это не заманчиво, Ричард?

— Да, — выдавил я.

— Отлично! — Он убрал руки с затылка и хлопнул в ладоши. — Тогда давай всё организуем. Есть лишь одно условие.

Я ждал.

— Ты расскажешь нам, что на самом деле случилось с Томом и Джеком.

Я опустил голову и уставился на свои кроссовки. Снова сглотнул.

— Я ведь… — тихо начал я.

Дейл оживился и вытащил что-то из-под пиджака. На этот раз не пистолет, а маленький черный диктофон в чехле из перфорированной кожи. Он положил его на стол между нами.

— Ты ведь что? Столкнул их в реку?

— Нет. — Я поднял голову и посмотрел на Дейла. — Я ведь… в смысле, я уже рассказал вам, что случилось. Правда. Вы знаете… телефон и всё такое.

Дейл долго смотрел на меня. Затем глубоко вздохнул, сложил пальцы домиком и медленно покачал головой.

— Ричард, Ричард, пожалуйста, не говори мне, что я проделал весь этот путь зря.

Я не получу увольнительную. Я почувствовал, как горло сжалось.

— Вы должны отпустить меня в Баллантайн, агент Дейл. Всего на два дня. Дайте мне два дня, чтобы выяснить, что случилось с Томом и Джеком, пожалуйста.

Дейл пристально посмотрел на меня.

— Знаешь, мне кажется, ты стал еще более черствым, чем при нашей первой встрече, Ричард. Теперь ты научился врать так, что даже федеральный агент почти верит тебе. Этому вас учат здесь, в «Рорриме»?

На мгновение мне захотелось дать ему то, чего он хотел, и сказать: «Конечно, я убил Тома и Джека». Но я не думал, что это поможет мне получить отпуск.

— Пожалуйста… — прошептал я, чувствуя, что близок к слезам.

Я видел, что Дейл колеблется.

— Как тут дела? — Я не слышал, как вошел директор, но теперь он стоял в открытых дверях позади меня.

Дейл вскочил так резко, что пружины директорского кресла жалобно скрипнули. Он выглядел раздраженным и отчаявшимся.

— Он весь ваш, директор. Рано или поздно он расколется.

Решение я принял, пока шел обратно в главный корпус. Это было несложно.

Я зашел в свою комнату и сунул руку за шкаф, где прятал те немногие деньги, что близнецы еще не нашли.

Затем я вышел из комнаты — в последний раз, как я надеялся.

Именно тогда — по пути к выходу — я заметил, что телефонная трубка не лежит на рычаге, а свисает на проводе почти до пола. Она издавала какой-то звук, верно?

Я подошел ближе и резко остановился. Я почувствовал, как все волосы на моем теле встали дыбом.

Звук. Чавканье. Тот же звук, что и тогда, когда жрали Тома.

Затем чавканье прекратилось, словно голос услышал мое приближение. Вместо этого он начал говорить.

— Ты мусор. Она сгорит. Ты мусор…

Я развернулся и быстро зашагал к выходу. Голос за спиной перешел на крик, звук исказился.

— Она сгорит. Ты…

Я зажал уши руками и выбежал на солнечный свет.

— Я тоже еду, — сказал я, как только мы с Виктором и Ванессой вкатили во двор не два, а три мусорных бака.

Они посмотрели на меня, потом друг на друга и просто кивнули. Ладно, сойдет.

Два повара, как обычно, ушли вздремнуть после обеда, оставив близнецов мыть посуду. Они не вернутся почти до самого ужина, а до приезда мусоровоза время еще было.

Мы вытащили часть мусора, чтобы в баках было достаточно места. Виктор и Ванесса остались в своих «клановских» костюмах, чтобы не испачкать одежду под ними, затем каждый залез в бак и натянул на голову мусорный мешок. Я проделал в черном пластике с десяток дырок, прежде чем они присели на корточки, и я завязал мешки.

Я выкатил три бака обратно во двор, на их обычное место. Я знал, что нас не видно ни от ворот, ни с часовой башни, но все же огляделся, чтобы убедиться, что никто не смотрит. Затем я залез в третий бак, закрыл крышку над головой и заполз в мешок, который оставил открытым изнутри. Завязать собственный мешок было сложнее, но кое-как я справился. Теперь оставалось только ждать.

Было тихо. Так тихо, что я не мог заглушить в голове слова из телефонной трубки.

Наконец я услышал мусоровоз. Затем шаги. Я потерял равновесие, когда бак начал двигаться, и услышал звук колес по асфальту. Звук гидравлики. Я понял, что меня поднимают в воздух, и почувствовал дрожь в животе. Скоро меня вывалят. Когда это случилось, всё произошло так быстро, что я не успел испугаться, просто отметил, что приземлился на что-то удивительно мягкое. Зато голос в моей голове наконец умолк.

Но как только мусоровоз тронулся и меня начало клонить в сон после десяти-пятнадцати минут покачивания взад-вперед, голос вернулся. Чтобы заглушить его, я начал тихо напевать.

— Путь далек до Типперери. Путь далек, но я дойду. Путь далек до Типперери, но сердце мое там.

Я повторял эти слова снова и снова, пытаясь думать о чем угодно другом. О том, как мы с Карен лежали на школьной крыше и смотрели на облака. О том, как плывешь по реке на спине. О том, как выплываешь на берег острова в Южных морях, где есть другие подростки, которые станут твоими друзьями.

Выглянуло солнце, температура росла, и внутри мусорного мешка становилось влажно. А вместе с жарой поднималась вонь дерьма. Подгузников. Я предположил, что лежу немного в стороне от них, так как вонь то накатывала, то отступала, но кто-то — вероятно, Виктор — явно лежал ближе, потому что вскоре я услышал безошибочный звук: кого-то рвало. От мысли, что его тошнит внутри собственного мешка, меня самого едва не вывернуло. Наш уговор был четким: никто не вылезает из мешка, пока нас не вывалят на свалке, и даже тогда мы должны досчитать до ста, прежде чем разорвать пластик. Если поймают одного, крышка всем.

Через какое-то время Виктор начал что-то кричать, и я испугался, что мусорщики в кабине нас услышат. Но потом раздался голос Ванессы, она тихо сказала что-то, чего я не разобрал, и он успокоился.

Я не видел стрелок на своих часах, но, по моим ощущениям, прошел примерно час, когда мусоровоз сбавил ход, резко повернул налево, а затем водитель переключил передачу. В то же время я уловил новый запах. Я напрягся.

Дым.

Я был в шоке, потому что мне это даже в голову не пришло. Что свалка на самом деле может оказаться мусоросжигательным заводом. Что содержимое грузовика в конце маршрута сваливают в печь, где всё сгорает дотла. Словно вот-вот должно было сбыться пророчество, о котором я позабыл.

Сгорит не Карен — сгорю я.

Сердце колотилось всё быстрее и быстрее, но я не шевелился. Не знаю, была ли это апатия — я просто больше не мог этого выносить — или какая-то часть меня смирилась с тем, что такова моя судьба. Мусоровоз затормозил и остановился, скрежет коробки передач резанул слух, мы сдали назад, и в следующее мгновение я пришел в движение: сначала медленное скольжение, затем ускорение. И снова свободное падение.

И снова мягкая посадка.

Запах дыма стал интенсивнее, но треска пламени я не слышал. Вместо этого я услышал, как мусоровоз тронулся с места, как захрустел гравий под шинами, когда он медленно отъезжал. Когда всё стихло, до меня донеслось тихое бормотание откуда-то сбоку.

— Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

Я лежал и вслушивался в посторонние звуки, которые могли бы прояснить ситуацию.

Тишина.

Я просунул палец в одну из дырок в мусорном мешке и прильнул к ней глазом. Всё, что я мог разглядеть, — это волнующееся пестрое море отбросов и тонкую струйку дыма, поднимавшуюся из-за мусорного вала.

— Тридцать шесть, тридцать семь…

В следующий миг что-то приземлилось на мой мешок, и нечто острое, похожее на коготь, распороло пластик и вцепилось мне в плечо. Я не сдержал крика. На мой крик ответили холодным клекотом, и секунду спустя нападавший исчез.

Я выглянул в проделанную дыру и увидел большую жирную чайку, улетающую прочь. Раз уж меня всё равно раскрыли, я встал на колени и оглядел бесконечный горизонт отходов, прерываемый лишь рампой, с которой грузовик сбросил свой груз. Только поднявшись в полный рост, я увидел гравийную дорогу, петляющую через безлесную пустошь к главному шоссе, по которому бесшумно проезжал лесовоз. На другом конце свалки, метрах в ста от нас, виднелась разбитая машина. И деревянный сарай с торчащей из него тонкой ржавой трубой. В небо поднимался столб белого дыма. А еще там был человек.

Я пригнулся, но понимал, что уже поздно. Мужчина, сидевший на складном стуле перед сараем, наверняка меня заметил. Я подполз к мусорному мешку, который к этому моменту досчитал до сорока пяти, и разорвал его. Ванесса перестала считать и посмотрела на меня снизу вверх.

— Нас заметили, надо бежать, — прошептал я. — Где Виктор?

Ванесса уверенно указала на мешок, лежавший чуть поодаль справа. Учитывая, что все мешки выглядели одинаково, я понятия не имел, откуда она знает, что он именно там, но спрашивать не стал.

Когда мы все трое выбрались наружу и со стороны сарая по-прежнему не доносилось ни звука, я быстро встал, чтобы тут же снова нырнуть вниз. У мужчины что-то было на голове, похоже, фетровая шляпа.

— Он всё еще сидит там, — прошептал я. — Может, он нас всё-таки не видел. Может, нам удастся ползком добраться до шоссе незамеченными.

Ванесса сморщила нос.

— Ты хочешь сказать, нам придется ползти по мусору?

Не знаю, когда это Ванесса стала слишком брезгливой для такого, но, возможно, дело было в мысли о новой порции подгузников.

— Крысы, — сказала она, словно отвечая на мои мысли.

— Откуда ты зна… — начал я.

— На всех свалках есть крысы, — отрезала она. — Они огромные и кусаются.

Что-то подсказывало мне, что она говорит, опираясь на опыт, поэтому я промолчал, пытаясь придумать другой путь к отступлению.

Позади я услышал голос Виктора, и он вовсе не шептал. Я обернулся и с ужасом увидел, что он стоит в полный рост, у всех на виду.

— Вниз! — прошипел я.

Но Виктор остался стоять. И, словно этого было мало, начал размахивать руками над головой.

Я схватил Виктора за поварской китель и попытался утянуть его вниз.

— Ты что творишь? — зашипел я.

— Он слепой, — сказал Виктор.

— Он что?

— Слепой. Он не видит.

— Да я знаю, что… — Я встал и посмотрел на мужчину. Он сидел неподвижно. Но откуда Виктор мог знать, что тот слепой?

— Он прав! — Крик донесся со стороны мужчины на стуле и эхом прокатился по свалке. — Слеп как летучая мышь!

---

 

Отправить