Дни после визита Карен тянулись невыносимо медленно. Мое настроение стало еще мрачнее обычного, а предстоящий побег близнецов не вызывал у меня ни радости, ни волнения.

Однажды ночью мне приснилось, что я стою на вершине пожарной каланчи. Было темно, и все, что я мог разглядеть на парковке внизу, — это вращающийся синий маячок на крыше пожарной машины. Людей внизу было почти не видно, но слышал я их прекрасно. Их было много, и они скандировали:

— Прыгай, прыгай, прыгай!

Я хотел сделать так, как они говорят, но как я мог быть уверен, что эти голоса желают мне добра?

— Прыгай, прыгай, прыгай!

Может быть, они просто жаждали зрелищ, хотели увидеть, как кто-то упадет с такой высоты. Может, они умирали от голода и хотели сожрать меня. Или они были правы? Должен ли я прыгнуть, чтобы спастись? Возможно, у меня не было выбора. Но прыгнуть трудно, трудно довериться кому-либо. Как только я принял решение, я проснулся. Днем я почти не вспоминал об этом сне, но стоило мне снова лечь в постель, как я опять услышал голоса. Это было похоже на хор, и я начал подпевать: «Прыгай, прыгай, прыгай!», пока не понял, что мелодия слишком печальна, и замолчал.

А потом, в среду, за два дня до попытки побега, я получил письмо, которое перевернуло все с ног на голову.

Лукас был единственным человеком в «Рорриме», с кем я разговаривал больше, чем того требовала суровая необходимость. Он проработал здесь сорок лет, совмещая должности смотрителя и библиотекаря. Чаще всего мы говорили о книгах. Он бросил письмо на стол передо мной в читальном зале.

— Девчачий почерк, — просто сказал он и ушел.

Письмо было от Карен.

 

«Дорогой Ричард,

Я напала на след Иму Йонассона! Кажется, я знаю, где он прячется, но мне нужна твоя помощь, ты единственный, кто знает, как он выглядит сейчас. Есть ли хоть какой-то шанс, что ты сможешь отпроситься на пару дней и приехать сюда, чтобы сделать то, что ты умеешь?

Твоя, Карен

P.S. Я знаю, наше прощание выглядело немного холодным, но я знала, что Оскар смотрит. Он вбил себе в голову, что мы с ним будем вместе, и я не могла вынести мысли об ужасной атмосфере всю дорогу домой. Не то чтобы объятие означало бы, что мы с тобой вместе, но ты же знаешь этих ревнивых альфа-самцов вроде Оскара».

 

Я перечитал письмо еще пару раз. Двенадцать, если быть точным. И пришел к следующему предварительному анализу:

1. Карен выбрала обращение «Дорогой Ричард» вместо «Привет, Ричард», которое я, вероятно, использовал бы, если бы писал ей. В смысле, «Привет, Карен».

2. Карен на самом деле хотела меня обнять.

3. Карен не считает меня альфа-самцом.

4. Карен старательно подчеркивает, что любое объятие было бы дружеским, как сделал бы и я. Но в моем случае это было бы потому, что я ужасно боялся не того, что она поймет меня неправильно, а того, что она поймет меня «правильно».

5. Карен подчеркивает, что не хочет быть девушкой Оскара. Делает ли она это потому, что думает, будто я ревную из-за того, что они ехали сюда вместе?

6. Почему она принимает в расчет мои чувства?

7. Карен не хочет, чтобы Оскар ревновал. Почему она принимает в расчет «его» чувства?

Я обхватил голову руками. Черт, какая же каша у меня в голове.

Затем я прочел письмо снова. И решил, что самое главное — это то, что Карен хочет, чтобы я приехал в Баллантайн.

— Хорошие новости? — спросил Лукас с хитрой ухмылкой, вручая мне метлу, что означало необходимость подмести пол в маленькой библиотеке перед закрытием.

— Подруга из Баллантайна, — ответил я. — Она хочет, чтобы я ее навестил.

— А ты хочешь ее навестить?

— Очень.

— Ну что ж, — сказал Лукас, забирая у меня метлу обратно. — Тогда тебе понадобится увольнительная.

— Разве это возможно?

— Если напишешь прошение о посещении семьи. Если ты вел себя здесь достаточно хорошо, разрешение обычно дают. Садись, я дам ручку и бумагу.

Сказано — сделано. Пока Лукас подметал пол, я написал краткий запрос.

 

«Уважаемый господин директор,

Настоящим прошу разрешить мне поездку в Баллантайн в следующие выходные для посещения моих приемных родителей. Хочу отметить, что у меня нет взысканий за плохое поведение.

С уважением, Ричард Элаувед»

 

— Нормально, — сказал Лукас, опираясь на метлу. — Просто отнеси это в администрацию, а я позабочусь о рекомендации, если она вдруг понадобится.

Я выбежал и быстро пересек двор, направляясь к административному корпусу. Я видел, как охранник у ворот провожает меня взглядом, а другой, на часовой башне, следит за мной в бинокль — они не привыкли, чтобы здесь кто-то бегал. Я нажал кнопку звонка продолговатого двухэтажного офисного здания, и металлический голос миссис Монро ответил мне. Я объяснил причину своего визита, и через несколько мгновений она появилась, чтобы открыть дверь. Миссис Монро была ворчливой, комичной, тучной женщиной с взрывным характером и вечной жвачкой во рту. Она утверждала, что единственная привилегия женщин в мире, где правят мужчины, — это право драть уши наглым мальчишкам. Я протянул ей листок бумаги, она взглянула на него, затем указала на лестницу. Я вопросительно посмотрел на нее.

— Быстро, быстро, я и так достаточно бегаю, — рявкнула она. — Кабинет директора — тот, что с красной дверью. И без глупостей. Даю тебе двадцать секунд.

Я взбежал наверх и постучал. Изнутри донесся голос директора, похоже, он говорил по телефону. Голос был мягким, как всегда, особенно когда он злился. Я постучал снова. В ожидании я разглядывал ближайшую из фотографий в рамках, висевших в ряд вдоль стены коридора. Они были помечены разными годами, но до сбивающего с толку походили друг на друга: сорок или пятьдесят человек, выстроившихся на ступенях перед главным зданием, — очевидно, воспитанники и персонал «Роррима» того года. Я услышал, как директор сказал в трубку «да» и «о боже», и послышались шаги, приближающиеся к двери. В этот момент мой взгляд зацепился за одно из лиц на фотографии, ближайшей к двери. Вернее, если бы это не была фотография, я бы сказал, что это лицо само заметило меня.

В тот момент, когда я увидел его, я знал, что не должен удивляться, но все равно ощущение было такое, словно мне в живот вонзили ледяной осколок.

Бледное лицо смотрело прямо в объектив, прямо на меня. Так же, как оно смотрело на меня из окна в Зеркальном лесу. Кроваво-красная дверь передо мной распахнулась, и на пороге возник директор.

Он был высоким, худым и обладал тем мягким взглядом, который поначалу всех вводил в заблуждение.

— Я понимаю ваше беспокойство, миссис Ларссон, — произнес директор. Я увидел спиральный телефонный провод, натянутый и дрожащий, тянущийся от стола в удивительно маленьком кабинете — я никогда раньше не был внутри. Директор бросил взгляд на листок, который я протягивал, коротко посмотрел на меня, затем кивнул, не отнимая трубки от уха, и снова закрыл дверь. Я еще раз взглянул на фотографию на стене.

Это был он.

Затем я побежал обратно вниз по лестнице.

— Двадцать пять секунд, — угрюмо сказала миссис Монро, перекрывая дверной проем своей необъятной тушей. — Ты что-нибудь украл или сломал?

— Не сегодня, — ответил я.

Миссис Монро подняла бровь, и я увидел, как она приготовила правую ладонь, а ее верхняя губа, накрашенная красной помадой, искривилась в ухмылке. Но затем плоть на ее теле затряслась, и губы вдруг растянулись в улыбке. Она отступила в сторону.

Лукас все еще подметал пол, когда я вбежал обратно в библиотеку.

— Был ли когда-нибудь здесь, в «Рорриме», мальчик по имени Иму Йонассон? — спросил я, задыхаясь.

Лукас поднял глаза:

— Почему ты спрашиваешь?

— Я только что видел его на фотографии в административном корпусе.

— Значит, ты уже знаешь, так зачем спрашиваешь?

— Потому что я видел его только взрослым. А люди ведь меняются.

— Ты уверен в этом?

— А вы нет?

Лукас издал глубокий вздох.

— Ну, я работаю здесь, потому что надеюсь, что это правда, что хотя бы молодые люди могут меняться. Но, очевидно, в плохие дни сомнений не избежать.

— Вы помните Иму Йонассона?

— О да.

— Что с ним случилось?

— Вот ты мне и расскажи. Думаю, здесь этого никто не знает.

— Что вы имеете в виду?

Лукас вздохнул еще тяжелее, и этот звук напомнил мне о том, как капала вода внутри дома в Зеркальном лесу. Он прислонил метлу к стене.

— Чаю будешь?

---

 

Отправить