Макклелланд не соврал: исправительное учреждение для подростков «Роррим» и правда не было тюрьмой. Потому что те, кто следил за тем, чтобы двери оставались запертыми, назывались здесь не охранниками, а «сотрудниками службы безопасности», а те, кто присматривал за нами, были «учителями», «мастерами производственного обучения», «руководителями досуга» или «директорами». Это называлось не отбывать срок, а «быть пойманным страховочной сетью общества», за что мы, как нам говорили, должны быть чертовски благодарны. Если ты нарушал одно из многочисленных внутренних правил, тебя не наказывали, а «корректировали» или «лишали привилегий» — например, права выходить на улицу на пару часов или не быть запертым в одиночке. Насколько я знаю, никого не били и не применяли физических наказаний, но о тех, кто терял контроль — а с таким количеством неуравновешенных подростков, собранных в одном месте, это, разумеется, случалось постоянно, — «позаботились». Устав не разрешал использовать наручники, но они могли привязать тебя к чему-нибудь, к стулу или кровати, ради твоей же собственной безопасности, как они выражались. Ложась спать, я часто лежал без сна, слушая крики из других комнат и гадая, закончу ли я так же, если пробуду здесь достаточно долго.

Когда приезжали родители и другие родственники, Директор часто водил их на экскурсии: в классы, в мастерские для тех, у кого руки росли из нужного места, и в спортзал, где мы выпускали пар и избавлялись от худшей агрессии. На окнах не было решеток, не было оружия и униформы. И нам — «воспитанникам», а не заключенным — разрешалось носить свою одежду. Здания «Роррима» могли быть такими же унылыми, как и окружающий пейзаж, но они всегда были чистыми и свежевыкрашенными в белый цвет, поскольку уборка и покраска были нашими основными занятиями. Снаружи «Роррим» выглядел как любая другая школа-интернат, но те из нас, кто жил внутри, знали, что это не так.

Мальчики и девочки были строго разделены по разным корпусам на ночь. За одним исключением: близнецы Виктор и Ванесса Блюменберг. Никто никогда не объяснял нам почему, но причина была очевидна. Если их разлучали больше чем на час, они оба впадали в неистовство. Никакая «коррекция» или лишение привилегий их не останавливали, а близнецы были крупными и сильными, так что доставалось и зданию, и персоналу. Настолько сильно, что Директор понял: единственный выход — путь наименьшего сопротивления, то есть поселить их в одной комнате. Что было весьма кстати, поскольку никто другой не хотел с ними жить из-за слуха, будто младшего брата Блюменбергов — которому, по мнению близнецов, уделялось слишком много внимания, — задушили во сне.

Но слухов было много.

Например, некоторые говорили, что Ванесса и Виктор произошли не просто из одной яйцеклетки, а из одной половинки яйцеклетки. Что они родились слишком рано и срослись бедрами, поэтому и хромали: один на правую ногу, другая на левую. Что у них один мозг на двоих, поэтому они часто просто сидели в тишине с пустыми глазами и отвисшими челюстями. Они мало разговаривали, даже друг с другом, но кто-то утверждал, что им это и не нужно — они общаются телепатически.

Но все это, скорее всего, была чушь собачья.

По крайней мере, я надеялся, что это чушь.

Потому что меня поселили в одну комнату с близнецами. Только меня. В других комнатах жили по четверо. У нас было двое против одного. Первые несколько недель они не разговаривали со мной и не смотрели в мою сторону, словно меня не существовало. И меня это вполне устраивало. Я спал чутко и не спускал с них глаз.

Я был среди тех воспитанников, кто получал образование. Мы сидели в классе, где учитель сдался заранее. Казалось, он был доволен, если ему удавалось пережить школьный день без того, чтобы у кого-то случился приступ ярости, кто-то покалечился или стал еще тупее, чем был до приезда сюда. После этого был обед в столовой, затем время на свежем воздухе. Погода всегда казалась одинаковой: серой и давящей, но дождь никогда не падал с этого свинцового неба. Вечером остальные играли в настольный теннис или сидели в телевизионной комнате, но я держался особняком или бродил по библиотеке. Карен привила мне вкус к книгам, должен отдать ей должное. Дни были такими же длинными и монотонными, как дорога из Баллантайна, поэтому, когда я на неделю получил комнату в свое распоряжение, это стало чем-то вроде разнообразия. Виктор полоснул повара по лицу тесаком для мяса, когда тот обвинил его в краже кошелька (который Виктор, естественно, украл). Пока повар истекал кровью на полу кухни, Ванесса пнула его, вероятно, из солидарности. В любом случае, близнецов заперли каждого в своей маленькой комнатке (они не назывались камерами), где они должны были проводить дни в одиночестве (это называлось «уединение», а не изолятор), и мы могли слышать их крики всю ночь напролет. Когда они вернулись в комнату, они были другими. Они казались сломленными, смотрели в пол; я больше не был невидимкой, они даже отходили в сторону, когда я хотел войти или выйти из комнаты. Однажды вечером, когда я лежал на кровати, Ванесса спросила, что я читаю. Я был так удивлен тем, что ко мне обратились, что сначала подумал, будто ослышался, но, подняв глаза от книги, увидел, как она смотрит на меня с верхней полки нашей трехъярусной кровати. Я сказал ей, что это книга «Мотылек», о человеке, который сбежал из тюрьмы. С койки подо мной Виктор хмыкнул:

— Побег.

С того дня у нас завязались простые разговоры. Или, скорее, один разговор, потому что речь всегда шла об одном и том же. О побеге. Виктор и Ванесса хотели наружу. Должны были выбраться, говорили они. Иначе умрут здесь. Когда я спросил, куда они надеются сбежать и абсолютно ли они уверены, что там, снаружи, есть что-то лучшее, они просто посмотрели на меня стеклянными, непонимающими глазами. Я расценил это так: либо они сочли вопрос нелепым, либо вообще об этом не думали. В конце концов Ванесса ответила:

— Там, снаружи, они по крайней мере не смогут нас разлучить.

— Ты должен нам помочь, — сказал Виктор.

— Я?

Ванесса кивнула.

— С чего вы взяли, что я могу помочь?

— Ты можешь прочитать, как сбежать, — сказал Виктор.

— Но вы тоже можете...

— Нет, — перебил Виктор. — Мы не можем. Помоги нам. Или иначе...

Впервые я увидел в его глазах что-то, кроме пустоты. Что-то жесткое и жестокое.

Я сглотнул.

— Иначе что?

— Мы тебя убьем, — сказала Ванесса. — Мы знаем как.

— Да неужели? — сказал я. — Повар выжил.

— Потому что мы позволили, — тихо сказал Виктор. — У тебя срок до воскресенья.

— Воскресенье? Это всего через четыре дня.

Виктор сощурился от напряжения, и я увидел, как шевелятся его губы, пока он считает на пальцах.

— Правильно, — сказал он.

Сбежать из «Роррима» было не то чтобы невозможно. Выбраться за забор было даже не особо трудно. Проблема была в том, чтобы уйти дальше. Если бы у тебя был знакомый с машиной, который ждал бы снаружи, тогда, возможно, шанс был бы. Если нет, то тебя ждали пятьдесят километров плоского, открытого ландшафта до ближайшего поселения, и никто не подбирает голосующих подростков где-либо поблизости от исправительного учреждения «Роррим».

Вместо этого они звонят в полицию.

Поэтому мне нужно было придумать план, который решал бы сразу две проблемы: как выбраться и как скрыться.

Ответом стал мусоровоз.

Он приезжал каждое утро пятницы, так что через два дня после ультиматума близнецов я как бы случайно оказался на заднем дворе кухни, когда мусоровоз сдавал назад. Я наблюдал, как двое парней подкатили девять зеленых контейнеров к машине и по одному цепляли их к подъемнику. Один нажимал кнопку сбоку грузовика, другой, в каком-то ортопедическом корсете, следил, как баки взмывают в воздух, переворачиваются и опорожняются в кузов под стон гидравлики. Контейнеры были размером метр на метр и доходили мне до груди.

Я подошел к ним и задал несколько вопросов, вроде как из чистого любопытства, и они охотно ответили. Вечером, лежа на койках, я изложил свой план близнецам.

— Мы прячемся в мешки для мусора, в баки, — повторил Виктор.

— Да, — подтвердил я. — Мы закатываем два бака на кухню и вынимаем мусор, чтобы освободить место для вас. Вы залезаете в мешки, я завязываю их и выкатываю баки обратно на улицу. Я проделаю дырки в мешках, чтобы вы могли дышать. И очень важно, чтобы вы не издали ни звука, когда приземлитесь в кузове, потому что парни стоят и смотрят.

Я услышал скрип кровати — они оба кивнули.

— Мусоровоз едет собирать мусор в Эванс, — продолжил я. — Эванс в тридцати километрах отсюда, так что вряд ли кто-то заподозрит, что вы из «Роррима». Оттуда сможете добраться автостопом или на автобусе.

После короткой паузы я услышал новый скрип.

Затем, после более длинной паузы, голос Виктора:

— Это через семь дней.

— Верно.

— У тебя было четыре.

— Чтобы придумать план, а не совершить побег.

— Четыре. Семь дней — это долго.

— Ну, если вы меня убьете, некому будет завязать мешки.

Снова долгая пауза. А потом странный звук, которого я раньше не слышал. Он донесся с обеих коек надо мной одновременно — смесь фырканья, тяжелого дыхания и чего-то, напоминающего скрип несмазанных дверных петель. Наконец я понял, что близнецы смеются.

В то воскресенье у меня был неожиданный посетитель. Карен.

Нам разрешили сидеть в столовой; перед ней лежал тот самый маленький блокнот. Как обычно, она задавала вопросы обо мне, вместо того чтобы рассказывать о себе. Спрашивала, как я, как убиваю время, о людях в «Рорриме», о еде, кроватях, книгах, которые я читаю. Она записывала мои ответы о том, каково это — быть взаперти, что мне снится по ночам, почему я думаю, что мне никто не верит. Помню ли я все еще то, что случилось, так же, как и раньше: что Тома съел телефон, а Жирдяй превратился в насекомое.

— Зачем ты все записываешь? — спросил я.

Карен оглянулась, словно кто-то мог подслушивать в пустой столовой, затем наклонилась вперед и прошептала:

— Я хочу попробовать разгадать тайну Иму Йонассона.

— Зачем?

Она удивленно посмотрела на меня, прежде чем ответить.

— Потому что если мы его найдем, это пойдет на пользу тебе, Ричард. И мне. Всем нам.

— Всем?

— Да.

— Почему?

— Потому что я думаю, он может быть опасен, если мы ничего не предпримем.

— Что ты имеешь в виду?

Карен понизила голос почти до шепота:

— Есть кое-что, чего миссис Циммер не рассказала нам об Иму Йонассоне.

— И что же это?

— Его отправили в спецучреждение не потому, что он пил крысиную кровь, дурно пах или украл велосипед. Он поджег дом своих родителей.

— Что?

— Они оба сгорели заживо.

— Это правда?

Карен кивнула, прикрепила свою розовую заколку к странице блокнота и захлопнула его.

— Я вычитала это в местном историческом альманахе. Там не говорилось конкретно об Иму, но было написано о пожаре, в котором погибли двое людей. И теперь я думаю, что он вернулся в Баллантайн.

— Я же тебе говорил! — воскликнул я, но тут же осекся, заметив, что «организатор досуга» наблюдает за нами. — Я говорил, что видел мужчину в том доме в Зеркальном лесу.

— Ты не можешь знать наверняка, был ли это Иму Йонассон, Ричард.

— Да, я… — Я не знал, как объяснить ей это, поэтому просто выпалил: — Я узнал его.

Карен округлила глаза:

— Как?

— Не знаю. — Я приложил руку ко лбу, он был горячим. — Я просто знал, что где-то видел это лицо, — прошептал я.

— Ты заболел? — Карен смотрела на меня с тревогой.

— Нет, просто слишком много всего навалилось.

Снаружи раздался автомобильный гудок.

— У меня тоже, — сказала Карен. — Похоже, меня ждут.

— Кто ждет? — Я был так удивлен ее визитом, что даже не подумал о том, как она сюда добралась.

— Оскар, — бросила она с быстрой улыбкой, убирая блокнот в сумку.

— Оскар? Ему же нет шестнадцати, он не может водить машину.

— Это не город, Ричард, здесь на такое смотрят сквозь пальцы. Оскару уже больше пятнадцати, и у него есть временные права.

— Ладно. Значит, он может отвезти тебя и в Хьюм?

— В Хьюм?

— В кинотеатр. Посмотреть один из тех старых фильмов, которые тебе нравятся.

Я готов был прикусить язык, но было уже поздно. По крайней мере, я почувствовал некоторое облегчение, когда она покачала головой. Интересно, как ей удалось уговорить Оскара помочь навестить меня? Наверное, он решил, что раз уж она все равно это сделает, то лучше ему быть рядом и присматривать за ней. Она встала.

Я проводил Карен до забора, где «офицер безопасности», открывая ворота, смерил нас тяжелым взглядом. Снаружи был припаркован «Форд Гранада». Я сделал шаг вперед и увидел, как Карен поняла, что я собираюсь ее обнять. Она опередила меня и вместо этого протянула руку.

— Береги себя, Ричард.

Я остался стоять за оградой, наблюдая, как за уезжающей машиной взметнулось облако пыли. Стояло лето, дул ветер, и всё те же серые тучи застилали однообразный, блеклый пейзаж, где не было ни жары, ни холода, ни света, ни тьмы.

---

 

Отправить