— Значит, это и есть так называемый Ночной Дом? — спросил Дейл, вглядываясь сквозь прутья ворот в обветшалый особняк с дубом, торчащим из крыши.

— Если верить миссис Циммер из библиотеки, — ответил я, и Макклелланд кивнул в знак согласия.

— Выглядит довольно заброшенным, — заметил Дейл. — Но ты утверждаешь, что здесь кто-то живет?

Я пожал плечами и уже собирался выкрикнуть предупреждение, когда шериф Макклелланд взялся за ручку ворот. Но ничего не произошло; он просто толкнул створку, и мы втроем зашагали по сырой земле к дому. Вынужден признать, что теперь, залитый лунным светом и лишенный покрова тумана, он выглядел куда менее жутким, чем в прошлый раз. И никаких следов магицикад: либо они отплясали свое до упаду и уползли обратно под землю, либо перенесли вечеринку в другое место. Остроконечные фронтоны больше не напоминали рога дьявола, а корни, выпирающие из трещин в фундаменте, не вызывали ассоциаций с удавами. Макклелланд, будучи мужчиной грузным, с опаской опробовал ногой гнилые деревянные ступени, прежде чем подойти к двери. Стучать он не стал, просто потянул за ручку.

— Заперто? — спросил Дейл.

— Разбухла, — буркнул Макклелланд, затем ухватился за ручку обеими руками, напружинился и рванул. Дверь отпустила косяк с глубоким, неохотным стоном, и мы уставились в темноту за порогом. Изнутри пахнуло сыростью, со всех сторон доносились звуки капающей воды.

Мы шагнули в огромный холл.

И внезапно оно вернулось — то самое жуткое чувство, которое я испытал в прошлый раз, стоя снаружи.

Казалось, здесь прошел Мамай.

Посреди холла, поверх груды перевернутой мебели и разломанного надвое рояля, лежала большая картина. Позолоченная рама треснула в нескольких местах, холст намок, а изображение было покрыто таким слоем паутины и грязи, что разобрать сюжет было невозможно. Обои на стенах пошли пузырями или свисали лохмотьями, а в широкой лестнице, ведущей на галерею второго этажа, не хватало нескольких ступеней.

Дейл подошел к роялю, а Макклелланд направился к одной из дверей, включил фонарик и заглянул внутрь.

— Здесь никто не может жить, исключено, — сказал Дейл, нажав на две пожелтевшие клавиши. Его голос и ломаные, режуще фальшивые ноты эхом разнеслись по дому, словно мы были в пещере.

— Ну, не знаю, — тихо отозвался Макклелланд. — Вообще-то, это идеальное жилище.

Глаза Дейла сузились, он откинул полу пиджака и — прямо как в кино — выхватил блестящий пистолет. С колотящимся сердцем я подкрался ближе к нему. Подняв оружие, он сделал пару бесшумных шагов и встал прямо за спиной Макклелланда, заглядывая через его плечо. Я присел на корточки, чтобы тоже видеть комнату. Сначала я разглядел лишь останки кровати, превращенной в дрова, но потом поднял взгляд туда, куда светил фонарик шерифа. Там, на потолочной балке, висело нечто, напоминающее ряд черных, слегка растянутых трусов, вывешенных на просушку.

— Идеальное жилище, если ты летучая мышь, — закончил Макклелланд.

В этот момент одни «трусы» сорвались с места. Дейл вскрикнул, когда тень метнулась к нам, а затем грянул выстрел — оглушительный, как удар хлыста, — и «трусы» пролетели у нас над головами. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать: это действительно был выстрел. Мы обернулись и проводили взглядом летучую мышь, которая сделала пару дерганых, неэлегантных кругов по холлу и исчезла в одной из комнат наверху.

Дейл откашлялся.

— Я не слышал, чтобы вы сказали «летучая мышь».

— Откуда же вы тогда узнали, что я это сказал? — спросил Макклелланд.

— Дедукция, — бросил Дейл, убирая пистолет под пиджак.

Мы прошли в следующую комнату и замерли, уставившись на большой, мощный дуб.

— Невероятно, — пробормотал Дейл. — Растет прямо сквозь пол и крышу. Природу действительно не остановить, если она что-то решила. Сколько лет этому дому?

— Я переехал сюда всего десять лет назад, так что полной истории не знаю, — ответил Макклелланд. — Но никто из местных, с кем я говорил, не знает больше. Хотя дом старый, тут сомнений нет.

— Нет сомнений и еще в кое-чем: никакого Иму Йонассона здесь нет, — сказал Дейл, поворачиваясь ко мне. — Ни здесь, ни в телефонной книге.

Я пожал плечами.

— Я видел его. И здесь, и в книге.

— Парень лжет! — рявкнул Макклелланд.

Мы вернулись в участок, где меня снова посадили в комнату с мягкими стенами, пока они совещались по ту сторону окна. Из-за звукоизоляции я сначала ничего не слышал, только видел, как Макклелланд расхаживает взад-вперед с сердитым лицом, а Дейл спокойно сидит на стуле. Но потом я попробовал нажать несколько кнопок на панели стола, и звук их голосов внезапно полился из динамиков в стенах.

— Все говорят, что он смутьян, — продолжал Макклелланд, ударяя кулаком в ладонь. — А теперь у меня четверо обезумевших родителей и целый город, который гадает, почему мы топчемся на месте. И все потому, что этот мелкий хулиган не хочет говорить правду. Что мне делать? Он слишком молод, чтобы я мог бросить его в тюрьму, как следовало бы, а пытки... ну, мы здесь таким не занимаемся.

— Детектор лжи показал, что он говорит правду об этом Иму Йонассоне, — возразил Дейл. — Или, скорее: он верит, что говорит правду. Если только...

— Если только что?

— Если только в лице Ричарда Элауведа мы не имеем дело с законченным психопатом.

Они оба повернулись и посмотрели на меня, и мне пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать, что я слышу каждое слово.

— Психопаты могут обмануть даже самый современный полиграф, — добавил Дейл.

Макклелланд медленно кивнул.

— Если вам интересно мое мнение, Дейл, то перед нами закаленный, бессовестный молодой человек самого худшего сорта. Из тех, от кого общество нужно защищать.

— Возможно, — Дейл потер подбородок. — Расскажите мне об этом Йонассоне, пожалуйста.

— Иму Йонассон? Я слышал всего пару историй. Знаю, что его родители погибли в пожаре, там случилось что-то скверное, и мальчишка притащил это сюда.

— Он не притаскивал! — крикнул я, но они, разумеется, ничего не услышали.

— Его отправили в исправительное учреждение, — продолжал Макклелланд. — Насколько я знаю, с тех пор его здесь никто не видел и не слышал. Наша проблема не Иму Йонассон, а этот жалкий Ричард Элаувед. У вас есть предложения, что с ним делать, Дейл?

— Отправьте его туда, где у него будет время подумать и раскаяться. Несколько недель, может, месяцев — это должно сработать.

— И где же это место?

— Вы сами только что его упомянули.

— Я? — Макклелланд нахмурился. Потом его лицо прояснилось. — О!

Я сидел и слушал, как Макклелланд звонит Дженни и Фрэнку, сообщая им о «экстренной мере», как они это назвали, и просит собрать одежду, туалетные принадлежности и все, что может понадобиться для короткого или длительного пребывания в исправительном учреждении.

Пейзаж за окном машины состоял из плоских болот, трясины и деревьев. В основном деревьев. Целые леса. За рулем сидел Фрэнк, Дженни устроилась на заднем сиденье. Причина, по которой меня пересадили вперед, не обсуждалась, но догадаться было нетрудно. Когда везешь приемного сына в интернат, затерянный в глуши, ты разрешаешь ему сидеть где угодно — примерно как приговоренному к смертной казни позволяют выбрать последний ужин. Мы ехали уже три часа, и, по словам Дженни, оставалось еще столько же.

Фрэнк подпевал музыке из кассетного плеера.

«Take me home, country roads, to the place I belong» (Вези меня домой, проселочная дорога, туда, где моё место.)

Как будто это было правдой, как будто мое место было там, куда мы направлялись.

— Это не тюрьма, — уверял Макклелланд Фрэнка и Дженни.

— Но это тюрьма! — воскликнула Карен, когда я сказал ей, куда меня отправляют.

— Год пролетит быстро, — утешала Дженни.

— Это целая жизнь! — сердито огрызнулась Карен. — А ты ведь даже ничего не сделал!

Она обещала навещать меня, даже обняла на школьном дворе на глазах у Оскара-младшего и остальных. И хотя я был близок к слезам, мне удалось сдержаться, чтобы не доставить им этого удовольствия. Никто в классе, даже мисс Бердсонг, не сказал мне ни слова, что, наверное, к лучшему — вряд ли у них нашлось бы что-то хорошее. Они с облегчением избавлялись от меня, это читалось на их лицах. Потому что теперь они меня по-настоящему боялись. Хоть что-то.

— Что значит «дедукция»? — спросил я.

— Дедукция, — Фрэнк взял паузу на раздумье. Целый куплет песни, если быть точным. Что ж, времени у нас было навалом. Слишком много времени. — Дедукция — это форма логики. Ты находишь путь к решению, исключая всё невозможное. То, что остается, и есть возможное. А если остается только что-то одно — это и есть ответ. Понимаешь?

— Да, — ответил я, глядя в окно.

Я понимал: это значит отбросить возможность того, что кого-то съел телефон или кто-то превратился в насекомое. После этого у тебя остается лжец, который, вероятно, виновен в исчезновении двух мальчиков. Это было логично. Настолько логично, что я и сам бы так подумал. Если бы своими глазами не видел, что невозможное на самом деле возможно.

Дженни рассчитала время прибытия с точностью до минуты, возможно, потому что на дороге — прямой, монотонной линии, прорезающей ландшафт, — почти не было машин, перекрестков или изменений скоростного режима.

— Это здесь? — скептически спросил я.

Мы остановились посреди поля.

— Похоже на то, — сказал Фрэнк.

Мы вышли из машины. Небо затянуло тучами, дул холодный ветер.

— Да, — сказала Дженни, поеживаясь и скрестив руки на груди. Она смотрела на белое, похожее на крепость здание за забором с колючей проволокой.

Мы не видели и не слышали никого. Только этот пустынный пейзаж, это неприветливое здание и ветер, раскачивающий вывеску над воротами. Цепи скрипели. Некоторые буквы выцвели или стерлись от дождей и ветров, но я знал, что там написано.

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ДЛЯ ПОДРОСТКОВ «РОРРИМ».

---

 

Отправить