От автора и о нем

Возможно, кому-то из читателей хочется спросить о личном отношении автора этой книги к войне вообще и к религиозной войне в частности.

Тут я скажу, что в этой книге я старался по возможности избежать личных оценок, представив место фактам и цитатам.

Что же касается меня самого, то у меня — переходный возраст.

Убывает адреналин в крови и, может быть, поэтому рассказы о героях и подвигах, о том, кто сколько врагов убил, уже не вызывают ни восторга, ни сочувствия. Формула «худой мир лучше доброй ссоры» становится всё понятнее и приемлемее.

По той же причине возрастного и жизненного кризиса (да, эмиграция, утрата дома, привычной социальной идентичности и т. п.), а также по причине накопления тех знаний, о которых еще Соломон говорил, что они умножают скорбь, я наложил на себя определенные ограничения.

Первое из них: вопреки профессионально-кастовому инстинкту духовенства, я не говорю от лица Бога. Я не говорю от лица Его Церкви. Мое мнение есть просто мое мнение. Правда, я стараюсь его аргументировать.

Я отпустил Бога на свободу и признаю за Ним право действовать так, что мне будут совершенно непонятны Его действия и замыслы. Когда Он пожелал — он смирил себя до разговора с кочевым пастушьим племенем в синайской пустыне. Когда Он пожелал — он унизил Себя до креста. Если Он пожелает — Он может смириться до такой степени, что и в самом деле станет говорить и действовать через патриарха Кирилла и президента Путина. «Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои» (Ис. 55, 8). Бог не обязан исполнять решения какого-нибудь синода. Но Он точно также не обязан и гнушаться их. Он ничего и никому не обязан.

И поэтому я могу говорить лишь о том, что мне «кажется». «Мне кажется, что ближе к позиции Христа является такое-то мнение!..» Но никто не идентичен Иисусу. И вообще, как говорил Ницше, на земле был только один настоящий христианин, и того распяли. Но Сам-то Христос жив и динамичен, и Он может вложить Свой Дух в ослицу, в юродивого бомжа и даже в римского папу. И кто Ему запретит?

Второе: я отказался от надежды иметь внутри себя целостное мировоззрение.

С одной стороны, православная догматика предвидит такую возможность (см. псевдо-тертуллиановское «верую, ибо абсурдно»). С другой стороны, та же самая догматика (а это попытка привнести логику в мир религии, по определению иррациональный) порой демонстрирует сокрушительную логическую силу при опровержении ересей. Но не при доказательстве своих тезисов.

Вот я читаю книгу св. Григория Нисского (IV век), направленную против ереси Македония (он полагал, что Святой Дух это не Сам Бог, а лишь инструмент его действий). И вижу, что св. Григорий убедительно показывает, что имя «Дух» во множестве библейских текстов синонимично имени «Бог». Но я не вижу аргументов в пользу тезиса о том, что это не эманация, а Личность, которую надо отличать от Личности Бога Отца. То есть тезис о том, что Дух — не просто одно из имен Всевышнего (коих тот же ислам насчитывает до ста), а особая Ипостась, оказался вне зоны обоснования.

По законам логики из неправоты одного спорщика совсем не следует правота другого. Вывод: в мире богословия логические цепочки фрагментарны. Это не система Гегеля или Фихте, где весь космос дедуцируется из одного начального тезиса. И это меня радует. Мне с юности страшно в гегелевской казарме и уютно в треснувших мирах экзистенциалистов.

Длина этих богословски логичных фрагментов зависит от личных талантов и усилий отдельного богослова, а не от объема учебника по догматическому богословию. Умный экспериментатор типа Флоренского, Лосева или Лосского может увидеть логику там, где остальные его коллеги и предшественники видели просто авторитетную цитату. Точнее — он может привнести логику в текст, который на самом деле был рожден совсем иными путями, нежели логическая дедукция.

И в этой фрагментарности нет ничего плохого. Богослов более, чем кто-либо имеет право (а порою и долг) сказать «этого я не знаю», «этого я не понимаю».

Та моя вера, которую я старательно строил в себе самом в неофитские и семинарские годы, оказалась слишком отвлеченной и превознесенной конструкцией. Я верил, что Бог открывает Свою волю чрез святых, старцев, епископов, священников…

«Изволися Духу Святому и нам»… Не слишком ли это самоуверенно? Но ведь Бог свободен может смирить себя и ввести Себя в состав даже самого несвободного и унылого соборика… Так что сохраняем знак вопроса.

Таково профессиональное итоговое разочарование многих моих коллег: профессор патрологии Московской Духовной Академии (и расстрелянный в 1938 г. новомученик) И. В. Попов заметил: «Когда знаешь, что такое были епископы IV–VI вв., и читаешь эти лицемерные уверения в их святости и боговдохновенности, становится тошно».

Другой профессор предреволюционной Московской Духовной Академии М. Тареев:

«Теперь представьте себе, что творится в нашем школьном и популярном богословии, в церковной публицистике. Каждый параграф, каждый абзац начинается словами: „Православная церковь учит“. Как же добывается церковное учение? Приводится мнение какого-либо отца и выдается без малейших колебаний за церковное учение. „Православная церковь учит: св. Макарий Египетский пишет“ и пр. „Церковь учит: св. Василий Великий пишет так-то“. Да разве голос Макария Египетского есть уже голос церкви? Разве мнение Василия Великого есть уже церковное учение? Нет ни малейшего намека отличать учение церкви, церковное предание от частных систем и мнений святоотеческих. „По отцам“ значит: выше всего — личный вкус провозглашающего этот принцип»

Славянофил генерал Киреев, член Предсоборного Присутствия:

«Я всё более и более убеждаюсь в том, что каноны (позднейшие) дают возможность доказывать все, что угодно. Когда является надобность — сейчас приискивают сейчас какой-нибудь «канончик». Признаться, наше Присутствие теряет массу времени в длинных речах профессоров разных отраслей богословия, в особенности канонистов. Чем больше я их слушаю, тем более убеждаюсь, что на какой угодно тезис можно найти подходящий канон; да и прежде не доверял непогрешимости канонов, а теперь и совсем изверился и вижу, что ими можно „жонглировать“!».

Ранее я готов был броситься на защиту любого тезиса, преподанного мне в семинарии. И даже своим первым студентам в Российском Православном университете в 1992 году сказал: «Я хотел бы воспитать из вас цепных псов православия».

А сейчас я просто запрещаю себе погружаться в некоторые вопросы богословия, потому что боюсь, что ответы уже не убедят меня, но именно эти ответы и считаются маркерами православия…

Но и помимо богословских сложностей, современный мир столь сложен, что просто не поместится ни в какую «единую теорию всего».

В набоковском «Приглашении на казнь» Цецилия Ц. вспоминает:

«Когда была ребенком, в моде были, — ах, не только у ребят, но и у взрослых, — такие штуки, назывались „нетки“, — и к ним полагалось, значит, особое зеркало, мало что кривое — абсолютно искаженное, ничего нельзя понять, провалы, путаница, всё скользит в глазах, но его кривизна была неспроста, а как раз так пригнана… Или, скорее, к его кривизне были так подобраны… Нет, постойте, я плохо объясняю. Одним словом, у вас было такое вот дикое зеркало и целая коллекция разных неток, то есть абсолютно нелепых предметов: всякие такие бесформенные, пестрые, в дырках, в пятнах, рябые, шишковатые штуки, вроде каких-то ископаемых, — но зеркало, которое обыкновенные предметы абсолютно искажало, теперь, значит, получало настоящую пищу, то есть, когда вы такой непонятный и уродливый предмет ставили так, что он отражался в непонятном и уродливом зеркале, получалось замечательно; нет на нет давало да, всё восстанавливалось, всё было хорошо, — и вот из бесформенной пестряди получался в зеркале чудный стройный образ: цветы, корабль, фигура, какой-нибудь пейзаж. Можно было — на заказ — даже собственный портрет, то есть вам давали какую-то кошмарную кашу, а это и были вы, но ключ от вас был у зеркала. Ах, я помню, как было весело и немного жутко — вдруг ничего не получится! — брать в руку вот такую новую непонятную нетку и приближать к зеркалу, и видеть в нем, как твоя рука совершенно разлагается, но зато как бессмысленная нетка складывается в прелестную картину, ясную, ясную…»

Сегодня реальных «неток» много.

А вот теоретического зеркала, которое придало бы этим реальным уродцам стройность и смысл, нет. По крайней мере у меня.

Итак, я восхищаюсь последовательными пацифистами, если это не поза, а реальный риск.

Я считаю максимально близкими к позиции Христа поступки римских воинов-дезертиров и тех церковных учителей, что подготовили их к этому поступку (см. гл. 1).

И при этом признаю, что из этого следует, что сам я плохой и непоследовательный христианин.

Ведь я согласен, что война может быть защитительной, неизбежной и справедливой. См. рассказ Генерала в «Трех разговорах» Владимира Соловьева.

Мне понятен тезис Ивана Ильина про то, что иногда участие в войне может быть меньшим грехом, чем уклонение от нее.

Я также могу понять и принять, что религиозные мотивы и лозунги порой могут быть вполне уместны для ведения такой (защитительной, неизбежной и справедливой) войны.

И при этом вижу (и отчасти показал в книге), как легко можно манипулировать этим вроде бы частным и ограниченным разрешением.

Поэтому, повторюсь, строго логична лишь позиция пацифистов: сказано «не убий», и давайте без исключений и комментариев.

Позиция августинианцев с их «теорией справедливой войны» предлагает верить не Христу, а имеющемуся земному правителю. Ибо невозможно простому человеку разобраться в том, кто из королей прав. Даже если на его глазах чужеземцы ворвались и сожгли его родную приграничную деревню — быть может, они лишь отвечали на агрессию, проведенную родным королем этого очевидца в другом месте и в более раннее время.

Помню, как в 2014–21 годах в интернетах кипели споры по поводу каждого «прилета» с выяснением геолокации и анализом воронок: могла ли стена этого детского садика пострадать от выстрела вот именно с той стороны, или это провокация?..

Пацифист может не ставить себя в зависимость от споров таких экспертов и просто сказать всем: «Не стреляй!» Августианианец же становится заложником королевской пропаганды.

Пацифизм прост и логичен. Просто я сам уже/еще не логичен. И в путаном клубке моих личных противоречий есть такой узелок: волкодав прав, людоед — нет. А в каждом конкретном случае при определении, кто тут волкодав, а кто людоед, я, конечно, могу ошибаться.

Отправить