ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Цитат из современности и из истории на тему сакрализации земных войн можно привести много больше. Но и приведенного достаточно, чтобы понять: да, это традиция. Не изначально-христианская, но всё же почти тысячелетняя.

Восточная Римская Империя (Византия) формально была республикой. Поэтому решения императора о войне оформлялись формальным согласием «синклита» («сената») и патриарха. Несогласия тут никогда не бывало.

Византийская симфония обязывает патриарха бездумно и без всякой нравственной рефлексии оправдывать любую войнушку, развязанную православным государем. Эта многовековая привычка автоматом перенеслась на султанов, генсеков и сёгунов.

Церковь больше не мешает императорам своим неуместным пацифизмом. Цари свободны от евангельской совести. Но и церковь в этой спарке была свободна в главном для нее: она независимо от царя могла определять своих недругов-еретиков. Если церковь на своем соборе кого-то назвала раскольником или еретиком — цари обязаны послать свои войска для исполнения синодального решения. Византийский симфонизм предполагал, что император по умолчанию соглашается считать ортодоксией то, что скажет церковный собор, не вмешиваясь в собственно богословие, а церковь и Патриарх согласны молитвой и своим словом, возглашаемым со всех амвонов империи (по сути церковь была единственным масс-медиа Средневековья), поддерживать те политические акции, которые считает нужным предпринять император.

И поэтому надо сказать, что в богословии восточной церкви вопрос о справедливой или несправедливой войне, равно как о «преступном приказе» просто не ставился. Император сказал — «идем», ну, значит, идем. Таков двуглавый орел: единое тело и две головы, царь и Патриарх.

Если царь решил начать войну, патриарх не взвешивал — справедлива эта война или нет, а просто благословлял «христолюбивое воинство». Царь мог свободно развязывать войны, казнить своих подданных или вводить новые разорительные налоги — и церковь не вмешивалась в его прерогативы, заранее одобряя их все.

Эту позицию, как всегда, блестяще выразил св. Филарет Московский в слове на панихиде по крестьянам, убитым в ходе бунта в селе Бездне: «Существо вопроса об отмене или удержании телесных наказаний до духовного ведомства не касается… Если государство найдет неизбежным в некоторых случаях употребить телесное наказание, христианство не осудит сей строгости». Сказано в связи с расстрелом крестьян в селе Бездне: шестью залпами убит 51 человек.

Если царь называл имена своих врагов — церковь автоматически объявляла их и своими же врагами (см. истории с церковной анафемой Мазепы или Разина).

И в IV веке это произошло невероятно быстро: еще вчера гонимая группа диссидентов и пацифистов мгновенно становится «державной скрепой».

История православия знает лишь одно исключение по имени сербский патриарх Павел.

«Нет такого интереса ни национального, ни семейного, ни личного, который мог бы нам дать право на преступление отвечать преступлением. Это бы нас погубило, так как ввергло бы нас в преступления. Когда мы в прошлом году были в Австрии в связи с празднованием 100-летия основания прихода Сербской Православной Церкви в Вене, я заявил о том, что мусульмане и хорваты приписывают мне, что я призываю сербов к войне и отмщению ради Великой Сербии. На что я ответил: „Если бы стоял вопрос отстоять Великую Сербию ценой преступления, я бы не согласился. Никогда. Пусть не будет Великой Сербии. Но, чтобы таким образом — нет. Если нужно было бы отстоять не великую, а маленькую Сербию ценой преступления, и на это не согласен. Если нужно было бы и последнего серба защитить ценой преступления, и этим последним сербом был я, не согласен. Пусть мы исчезнем, только в этом исчезновении останемся людьми Христовыми. Иначе мы не согласны жить“».

Не все обязаны с соглашаться патриархом Павлом, так как не все обязаны быть христианами. Но тот, кто считает себя таковым, пожалуй, должен принять такую позицию как часть своего христианского креста. В вере в то, что никто и ничто не может быть выше «за нас Распятого Христа», не может быть исключения ни для какой нации или группы.

Но ожидать от истории, что в каждом кризисе появится человек, подобный патриарху Павлу, было бы слишком капризно. История предлагает нам блюдо с почти грузинским названием «жричодали».

Силу культурной инерции преодолеть трудно, тем более, если твоя социальная роль в общем как раз и сводится к тому, чтобы знаково-ритуально воспроизводить традицию. А патриарх и должен всем своим видом напоминать о том, «что искони заведено».

Смысл же этой моей подборки в том, чтобы показать, что дело не в личном избыточном сервилизме современных иерархов, а в том, что православие и в самом деле содержит в себе и воспроизводит собою традицию освящения войны — через провозглашение ее священной, через демонизацию врага, через канонизацию своих солдат.

Само по себе такое обещание рая погибшим солдатам достаточно для того, чтобы считать войну священной. Но, скажем, в случае с войнами императора Ираклия о таких обещаниях неизвестно. Отчего они не перестают быть «священными».

Если же среди целей военного похода декларируется не просто защита своей имперской ортодоксии и своих граждан, но и распространение своей веры — то это «крестовый поход».

Понятно, что очень часто сакрализация войны есть мера ответная. Но факт всё же таков: и византийская и русская история знали примеры религиозных войн, а церковно-государственная пропаганда именно в таком качестве их и презентовала.

… А одну работу я всё же не сделал. Может кому-то хватит интереса и сил посмотреть на историю цитирования и актуализации одного знаменитого места из «Путешествий Гулливера» в русской аудитории:

«Всеми разделяется убеждение, что вареные яйца при употреблении их в пищу испокон веков разбивались с тупого конца; но дед нынешнего императора, будучи ребенком, порезал себе палец за завтраком, разбивая яйцо означенным древним способом. Тогда император, отец ребенка, обнародовал указ, предписывающий всем его подданным под страхом строгого наказания разбивать яйца с острого конца.

Этот закон до такой степени озлобил население, что, по словам наших летописей, был причиной шести восстаний, во время которых один император потерял жизнь, а другой — корону. Насчитывают до одиннадцати тысяч фанатиков, которые в течение этого времени пошли на казнь, лишь бы не разбивать яйца с острого конца. Были напечатаны сотни огромных томов, посвященных этой полемике <…> В течение этих смут императоры Блефуску часто через своих посланников делали нам предостережения, обвиняя нас в церковном расколе путем нарушения основного догмата, <…> изложенного в пятьдесят четвертой главе Блундекраля <…> Между тем это просто насильственное толкование текста, подлинные слова которого гласят: „Все истинно верующие да разбивают яйца с того конца, с какого удобнее“».

Как часто посреди ликующей толпы, жаждущей новых побед своей веры и своего оружия, появлялись люди, которые бы вспоминали эти слова Джонатана Свифта?

Православный мир, как и любой другой, легко переходил в режим «всё для фронта». Особые налоги, чрезвычайные призывы, «театр — фронту!» И, конечно, древнейший религиозно-мобилизационный ресурс тоже постоянно использовался. Он пригождался как для создания образа врага, так и для укрепления собственного боевого азарта и создания культа непобедимого полководца-императора.

Если война объявляется едиными устами царя — патриарха, то важно ли, кто из них в комнате для тайных совещаний первым предложил ее начать? Если война объявляется священной, важно ли, что ее зачинатель имел в виду иные цели? Для истории пропаганды это не важно. Есть факт презентации и идеологического обоснования некоей акции.

И есть факт позднейшего отрицания этих акций. Мы, мол, просто молились и утешали вдов.

Чтобы эти манипуляторы или неучи были менее успешны в своей работе и была написана эта книга. Вдруг кому-то знание о таком нашем православном прошлом поможет сохранить добродетель, которую православие же считает главной: трезвомыслие в самооценке.

Отправить